Олю колотило, как осиновый лист на ветру, ещё до того, как зазвенел дверной звонок. Атласное платье коварно скользило по чулкам, обтянутым кружевом, каждый шелест ткани – нахальное напоминание о его вчерашних словах, от которых внутри всё переворачивалось с ног на голову. Камин, словно старый сплетник, потрескивал, бросая игривые тени на стены, когда раздался этот чертовски уверенный стук.

Дверь распахнулась, и вот он, Валера собственной персоной! Не бледная тень из эротических снов, а вполне осязаемый мужчина, с морозным духом, поселившимся в складках его пальто, и взглядом, который обещал приключения похлеще, чем в самых смелых фантазиях. У Оли пересохло во рту, а сердце бешено заколотилось, будто решило устроить рок-концерт в тесной клетке из рёбер. Он вошёл, не отводя от неё взгляда, словно намеревался выпить её до дна: алый шёлк, соблазнительно облегающий её бёдра, дерзкие чулки, выставляющие напоказ кожу над коленями, и этот наивный трепет в её глазах, как будто она впервые увидела кота, объевшегося валерьянкой.

— Ты дьявольски прекрасна, — его голос, словно выдержанное вино, обволакивал, пьянил и обещал неземные удовольствия. Он приблизился, и воздух между ними, казалось, заискрился от жара камина и его парфюма, с дразнящими нотками кожи и дорогого коньяка. Его ладони скользнули на её талию, чувствуя, как через тонкую ткань её пробегает мелкая дрожь — словно она только что выиграла в лотерею миллион, но боится в это поверить. — В этом наряде... эти чулочки... ох, Оля, ты играешь с огнём.

Его губы, как два любопытных котенка, почти коснулись её виска. Дыхание обожгло кожу, словно первый глоток крепкого кофе морозным утром. Оля лишилась дара речи, только её пальцы, словно клещи, вцепились в лацкан его пиджака, ища хоть какую-то опору в этом шторме нахлынувших чувств. Он обнял её крепче, одной рукой нагло опускаясь ниже, к изгибу спины, притягивая к себе так, что она почувствовала всю его твердость — не только характера, но и вполне себе физическую.

— Ты дрожишь, как мышь перед удавом, — прошептал он, и его губы, словно пьяные бабочки, коснулись её шеи, оставив горячий, влажный след, от которого по телу побежали мурашки-камикадзе. Оля хрипло вскрикнула, словно ей наступили на хвост.

Его пальцы, словно опытные альпинисты, скользнули вдоль её бедра, нащупывая предательский край чулка, где заканчивался шёлк и начиналась горячая, невинная кожа. Он замер, как будто ждал взрыва петарды, давая ей насладиться каждой миллиметровой границей между приличием и тем, что вот-вот должно было случиться (и она чувствовала, что это будет весело!).

Его голос звучал как команда, от которой внутри всё обрушилось, словно карточный домик. Пальцы Валеры не просто касались кожи — они объявляли её своей территорией, продавливая тонкий шёлк, оставляя на её мягком бедре обещания, от которых у неё в животе порхали не бабочки, а целая стая диких гусей.

Тени от пламени, как маски, плясали на его скулах, когда он наклонился, чтобы поймать её губы. Поцелуй был не вопросом, а дерзким утверждением — жарким, влажным, с привкусом ночного мороза и дикого, необузданного желания. Оля ответила с отчаянной жаждой, её руки впились в его волосы, сбивая снежинки с тёмных прядей, словно она пыталась потушить пожар собственными руками.

Он сбросил с неё пиджак, отправив его в свободный полёт на ковёр. Его ладони в этот момент уже хозяйничали у неё на спине, выискивая молнию-предательницу. Металлический звук, словно выстрел, пронзил тишину, нарушаемую только треском поленьев. Платье, словно сброшенный флаг, ослабло и коварно соскользнуло с одного плеча, обнажив алый след от его губ на ключице — словно метка Зорро.

— Валера... — её шёпот был хриплым, как у старого курильщика, и прерывистым, как у радиоприёмника в глуши.

— Тише, куколка. — Он, словно умелый дрессировщик, повёл её к камину, к мягкому ковру у самого огня. Тепло, словно ласковая насмешка, обжигало спину, когда он опустил её вниз, нависнув сверху, словно грозовая туча, заслоняя свет. Его колено, как опытный взломщик, раздвинуло её бёдра.

Сильными движениями он стащил платье до талии, обнажая кружевной бюстгальтер – словно открывал клетку с экзотической птицей. Его взгляд прожигал ткань. Большой палец, словно художник, провёл по тёплому вырезу, вызвав у неё новый приступ дрожи. Он расстегнул застёжку одним движением фокусника.

Её грудь, словно созревшая вишня, обнажилась жаркому воздуху и его жадному взгляду. Он накрыл её ладонью, тяжёлой и тёплой — словно штампом, объявляющим её своей собственностью. Потом склонился, чтобы взять сосок в рот — влажно и жадно. Оля вскрикнула, выгнулась, словно струна, в её голове не осталось ни одной мысли, кроме его.

Его рука, словно искатель приключений, снова нащупала край чулка, а затем, словно пират, рванула кружевную резинку, чтобы наконец-то прикоснуться к тому, что было спрятано под тонким шёлком её трусиков. Она была мокрой, как после тропического ливня, и её влага бесстыдно пропитала ткань. Он застонал ей в шею, словно раненый зверь.

Он не стал церемониться и снимать трусики, а лишь дерзко отодвинул шелковую преграду в сторону одним резким движением. Холодок воздуха сменился обжигающим жаром от его пальцев, которые, словно золотоискатели, нашли её уже распустившейся, вздрагивающей.

— Вот так, — его дыхание обжигало её ухо, словно пламя свечи, пока палец нахально скользнул внутрь – медленно, ощупывая каждую складку, каждую пульсацию. — Не прячь дрожь, глупышка. Я чувствую, как ты вся горишь.

Оля, словно кошка, впилась ногтями в его плечи, её бедра сами, как по команде, потянулись навстречу этому дерзкому вторжению, этому сладкому, невыносимому давлению. Второй палец присоединился к первому, раздвигая её шире, и она застонала, потеряв связь с реальностью. Треск огня, стук её сердца и его учащенное дыхание – больше ничего не имело значения.

Он вынул пальцы, блестящие в свете огня, и, словно предлагая яблоко раздора, поднёс к её губам.

— Понюхай, — приказал он шепотом, хриплым, как у дьявола. — Понюхай, как ты хочешь меня.

Она, словно загипнотизированная змея, покорно вдохнула терпкий, животный аромат своего возбуждения, и это свело её с ума. Прежде чем она успела что-то сказать, он, словно выпустив джина из бутылки, освободил свой член — напряжённый, словно натянутая струна, и горячий, как пламя дракона, прижал его нагло к её мокрой плоти, проводя вдоль всей щели, смазывая себя её соком, как маслом.

— Валера, прошу... — вырвалось у неё, мольба и требование переплелись в одно целое.

Он не вошёл сразу. Лишь прикоснулся кончиком, дразня и мучая, заставляя её тело сжаться в тщетной, отчаянной попытке втянуть его глубже. Он смотрел ей в глаза — тёмные, расширенные зрачки, словно два омута, пока она рыдала от нетерпения, её бёдра беспомощно вздымались, как у выброшенной на берег русалки.

— Скажи, чья ты, — прошептал он, и это было хуже любой пытки.

— Твоя! — выдохнула она, словно проиграла самую важную битву в своей жизни, и в этот момент он вошёл полностью, одним долгим, неумолимым толчком, заполнив её до самой матки.

— Не двигайся, — его голос был низким, как гул под землей. — Хочу чувствовать, как ты сжимаешься.

Она, словно дрессированная собачка, повиновалась, вся превратившись в один мучительный спазм ожидания. Его руки, словно тиски, схватили ее за бедра, пальцы бесцеремонно впились в плоть, оставляя красные отметины. Потом он начал двигать, не толчками, а медленными, глубокими вращениями таза, будто ввинчиваясь в нее все глубже, словно вкручивая лампочку в патрон. Оля закричала, её ноги, словно лианы, обвились вокруг его поясницы.

— Опять, — хрипло потребовал он. — Кричи. Я хочу, чтобы пламя затрещало от твоего голоса.

Она не могла ослушаться, словно он обладал какой-то магической силой. Каждое движение, словно удар хлыста, вырывало из её горла новый стон, отрывистый и влажный. В комнате пахло дымом, кожей и грехом. Валера, словно вампир, наклонился и прикусил её нижнюю губу, и Оля почувствовала вкус крови — медный и острый, как перец чили.

— Слишком...что? — он ускорился, словно гоночный болид.

— Кончу, — выдавила она, чувствуя, как низ живота сжимается в тугую, звенящую пружину.

— Нет еще, — он вытащил член почти полностью, оставив только головку, дразня и мучая, и Оля зарыдала от пустоты, словно ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. — Терпи. Для меня.

Он, словно суперклей, пригвоздил её ладонью к полу.

— Терпишь? — дыхание его обжигало шею, словно струя кипятка. — Ты вся дрожишь, как струна. Я чувствую, как там пульсирует.

Оля, словно рыба, пойманная на крючок, ничего не ответила, лишь впилась ногтями в его предплечье, оставляя на коже красные полосы, как будто писала кровью признание в любви. Он, словно довольный палач, воспринял это как знак – и снова вошёл, одним долгим, невыносимо жгучим движением. Ее внутренности, словно щупальца, сомкнулись вокруг него, горячие и влажные, и он застонал – низко, почти по-звериному.

Его губы, словно проголодавшиеся птенцы, нашли ее сосок и он зажевал его, не жалея, пока она не выгнулась, подаваясь навстречу боли, смешанной с дьявольским наслаждением. Он оторвался, словно любуясь своим творением, смотрел, как её грудь тяжело вздымается, как капелька пота, словно драгоценный камень, скатывается по ребру.

— Так лучше, — прошептал он, словно змея-искусительница. — Я хочу видеть все. Каждый твой вздраг.

Он, словно дирижер, сменил ритм — короткие, резкие тычки, от которых ее сознание уплывало, как лодка, потерявшая якорь. Его рука, словно вор, скользнула между их тел, большой палец, словно снайпер, нашел клитор, уже напряженный и чувствительный, как оголённый нерв.

— Вале... — ее голос сорвался, превратившись в тихий стон, когда он, словно художник, начал тереть кругами, в такт своим толчкам, выводя последние штрихи на её теле.

— Что, Оль? — он приподнялся, как будто любуясь плодами своего труда, наблюдая, как ее лицо искажает гримаса страсти. — Ты уже на краю? А я только разогрелся.

Его пальцы, словно когти, впились в ее бедра, не давая ей сбежать в мир грёз, и он вошел глубже, чем когда-либо, будто пытаясь достать до души. Оля взвыла, её тело затряслось в предчувствии надвигающегося оргазма, но он снова остановился, словно садист, заставив волну откатиться назад, лишив её желанной кульминации.

— Не так быстро, — прошептал он, словно раскрывая главный секрет вселенной. — Ты моя. И кончишь, когда я скажу.

Оля, словно марионетка, почувствовала, как ее собственное тело предает ее, бешено пульсируя вокруг него в тщетной попытке завершить начатое.

— Видишь? — его голос был густым, как смола, и опасным, как игра с огнём. — Даже внутри ты не можешь меня контролировать. Но снаружи... снаружи все решаю я.

Он медленно, словно растягивая удовольствие, мучительно извлек себя почти полностью, оставив только кончик, дразня и мучая, и Оля услышала собственный стон — голодный, унизительный. Ее таз бессознательно потянулся вверх, ища потерянное заполнение, как наркоман, жаждущий дозы.

— Ах-ах, — он, словно учитель, погрозил пальчиком, цокая языком, и шлепнул ладонью по ее внутренней стороне бедра, оставив на коже алый отпечаток, как клеймо. — Просишь? Проси как следует.

Она, словно кремень, закусила губу до крови, отказываясь давать ему то, что он так жаждал — слова, но ее бедра снова предательски подались навстречу. Смесь стыда и животной потребности, словно гремучая смесь, лишила ее остатков воли.

— Ладно, — словно смилостивившись, он прошептал, словно делая ей великое одолжение. — Смотри на меня.

Он вошел снова, двигаясь медленно, как будто пытаясь растянуть удовольствие, смакуя каждую миллиметровую долю погружения. Он хотел видеть каждую реакцию, каждый всплеск эмоций, каждое изменение на ее лице. Его пальцы, словно добравшиеся до цели путешественники, вернулись к ее клитору, но теперь это были не круги, а неторопливое, методичное давление прямо в самый чувствительный центр.

— Сейчас, — его дыхание сплелось с ее прерывистыми всхлипами, словно два тока, готовых замкнуть цепь. — Совсем скоро.

И тогда он отпустил все ограничения, словно сорвал стоп-кран, и дал волю своим чувствам. Его движения превратились в неистовый, разбивающий в дребезги ритм, словно ураган, ворвавшийся в её жизнь. Мир Оли сузился до точки трения, жжения и нарастающего, неотвратимого давления внизу живота. Её пальцы, словно корни дерева, вцепились в ковер, рвя ворс, как будто пытаясь удержаться в этом безумном вихре.

— Кончай, — приказал он, и это было все, что было нужно.

Взрыв, словно атомный, ослепил ее, волна за волной, вырывая тихий, надтреснутый крик из пересохшего горла. Ее тело сжалось вокруг него, вытягивая из него собственное завершение — низкий рык, несколько последних, глубоких толчков и горячая разрядка где-то в самой ее глубине. Он тяжело рухнул на нее, как будто свалился с вершины горы, и губы его приникли к ее вздрагивающей шее в почти нежном поцелуе, словно прося прощение за своё безумство.