Леопольд, достигнув возраста, когда пора было подумать о семье, подходил к выбору невесты с методичностью коллекционера, ищущего редкий, заранее известный ему экземпляр. Юные, невинные барышни с их робкой влюбленностью и наивными мечтами о равенстве мужу вызывали в нем лишь скуку и легкое презрение. Его манил иной аромат – аромат зрелой, устоявшейся власти, смешанный с духами, пудрой и едва уловимым шлейфом чужих сигар. Он искал не ровню, а наследницу. Наследницу той кафедры, с которой его тетя читала свои беспощадные и прекрасные проповеди.

Элеонора фон Штауффенберг, урожденная графиня Эстерхази, стала этим идеалом, воплощенным в плоть. Двадцать три года – не возраст неопытности для женщины, уже успевшей стать женой боевого генерала и вдовой, получившей в свое полное распоряжение его значительное состояние и связи. Слухи о ней ходили по Вене густые, как сливки в кофе. Ее покойный супруг, генерал, человек жесткий и властный в казармах, умер от апоплексического удара на учениях. Говорили, что причиной удара могла быть не столько жара, сколько анонимная записка, детально описывающая, как проводят вечера его молодая жена и его же адъютанты. Похороны были пышными, офицеры несли гроб с лицами, выражавшими неподдельное горе. Многие из этих офицеров уже на следующий вечер тихо стучались в черный ход ее особняка, чтобы «выразить соболезнования лично».

Леопольд впервые увидел ее в опере, в ложе. Она была в глубоком трауре, но черный шелк ее платья облегал формы так откровенно, что сам цвет становился не символом скорби, а заявкой на запретный, опасный плод. Ее осанка была царственной, взгляд, блуждавший по залу, – оценивающим, холодным и немного скучающим. Рядом с ней суетился бравый гусарский ротмистр, но она отвечала ему односложно, явно позволяя ему быть рядом лишь для антуража.

Леопольд стал бывать в ее салоне. Там царила атмосфера, одновременно утонченная и развращенная. Элеонора правила этим маленьким кружком как абсолютная монархиня. С офицерами она могла быть игривой, снисходительно-ласковой, позволяя себе вольные шутки и двусмысленные взгляды. Но с Леопольдом – всегда иначе.

С ним она была холодно-вежлива, почти строга. Однажды, когда он слишком долго задержал ее руку, целуя на прощание, она не отдернула ее, а лишь произнесла ледяным тоном: «Довольно, господин фон Брунн. Вы меня утомляете». Эти слова, вместо того чтобы обидеть, вызвали в нем знакомый, жгучий восторг подчинения. Он покраснел, пробормотал извинения и отступил, поймав в ее глазах не досаду, а... заинтересованность. Она распознала в нем родственную душу – не поклонника, а потенциального подданного.

Решающий вечер наступил после того, как она публично отчитала его за «банальность суждений» о новой пьесе. Весь салон захихикал. Леопольд, сгорая от стыда и наслаждения, дождался, когда гости разойдутся. Он не стал просить приватной аудиенции, а просто, войдя в почти пустую гостиную, опустился перед ее креслом на колени. Ковер был толстым и мягким, точно такой же, как в будуаре тетушки много лет назад.

«Фрау фон Штауффенберг, – начал он, голос его дрожал не от страха, а от благоговения, – я не смею просить вашей руки, как просят обычные мужчины. Я прошу чести служить вам. Быть вашим мужем, если вы позволите мне это звание, означало бы для меня обет вечной верности, послушания и... глубочайшего уважения к вашей свободе во всех ее проявлениях».

Элеонора смотрела на него сверху вниз, медленно помахивая веером. В ее глазах играли искорки любопытства и удовлетворения.

«Вы понимаете, о чем просите, Леопольд? – спросила она тихо. – Мой образ жизни не изменится. У меня будут друзья. Мои вечера часто будут заняты. Траур... он скоро закончится».

«Я понимаю больше, чем могу выразить, – страстно прошептал он. – Ваша свобода – это то, что я буду охранять как величайшую вашу ценность. Мои глаза будут закрыты, мои уши – глухи ко всему, что не будет вашим прямым приказом. Мое единственное желание – обеспечить вам комфорт и видеть вас счастливой. Такой, как вы есть».

Она помолчала, изучая его покорно склоненную голову.

«Встань, – сказала она наконец. – И поцелуй мне руку в знак нашего соглашения».

Но Леопольд, движимый внутренним порывом, который был сильнее рассудка, не поднялся. Вместо этого он склонился еще ниже и губами, полными трепетного благоговения, коснулся не руки, а кончика ее атласной туфельки, выглядывавшей из-под траурного платья.

Элеонора не отстранилась. Легкая, почти невидимая улыбка тронула ее губы. Это был ответ. Признание. Он прошел испытание.

«Хорошо, Леопольд. Я буду вашей женой. И вы – моим мужем. Помните наше условие».

Их брак стал образцом странного, но гармоничного союза. Элеонора сменила черный шелк на цветастые, дорогие наряды, став одной из самых блистательных и обсуждаемых дам Вены. В ее будуаре, пахнущем теперь не «Molinard», а более дерзкими, восточными ароматами, по-прежнему раздавались мужские голоса и смех, часто затихавшие далеко за полночь. Леопольд, безупречный хозяин, неизменно провожал гостей до дверей с легкой, печальной улыбкой, а затем удалялся в свой кабинет или в библиотеку.

Но истинным стержнем их совместной жизни была суббота. Ритуал, завещанный тетушкой, был не только сохранен, но и возведен в ранг священнодействия. В субботу вечером Элеонора не принимала гостей. После ужина она удалялась в свою спальню, куда спустя полчаса являлся Леопольд. Там, в комнате, заставленной трюмо и мягкими пуфами, уже не стояла простая скамья. Ее заменил специальный козелок, обитый красным сафьяном, с удобными подушками для колен и мягкими ремнями, которые, впрочем, никогда не использовались – воля Леопольда была надежнее любого каната.

Процедура была лишена эмоциональных нотаций его тетушки. Элеонора была не педагогом, а жрицей, исполняющей обряд. Она молча, с холодной эффективностью, наносила удары гибким хлыстом из сплетённой кожи буйвола. Боль была острой, очищающей, долгожданной. В этой боли Леопольд вновь ощущал себя тем мальчиком у ног богини, и его преданность жене закалялась, как сталь.

После положенного счета он поднимался, и, не вытирая слез, подползал к ее ногам. Она, полулежа на оттоманке, позволяла ему смиренно целовать свои ступни теплые обожаемые. Он благодарил ее шепотом, а она ласково проводила пальцами по его волосам – высшая форма одобрения.

Иногда, после особо яростных сеансов или когда ей нужно было «закрепить урок», она, не вставая, рассказывала ему откровенные детали своих внебрачных похождений. Леопольд слушал, прижавшись щекой к ее колену, и его охватывало то самое щемящее, пьянящее блаженство смирения. Он был посвящен в самые сокровенные тайны своей королевы. Он был ее доверенным лицом, ее рабом, ее мужем. В этом статусе он нашел свое совершенное, неизменное и горько-сладкое счастье.