I

Мир потерял свою плотность. Он стал похож на пересвеченный кадр, где края предметов размыты, а суть — вызывающе обнажена.

В приложении «желтой осы» его достоинство расщепляли на атомы. Сотни анонимных голосов врывались в его карман, превращая Андрея в текст, в лот, в инвентарный номер. Марина не просила его о сексе с ними — она требовала, чтобы он стал прозрачным. Она заставляла его вдыхать концентрированный мужской цинизм, пока его собственное «я» не начало отслаиваться, как старая краска.

«Твой костюм — это ложь, — написала она, когда он сидел на совете директоров. — Твои графики — это ложь. Истинный ты сейчас — в этом телефоне. Ты — то, что они хотят с тобой сделать. Смакуй свою беспомощность. Она — твоя единственная правда».

Он удалил приложение не от брезгливости, а от передозировки реальностью. Он понял: Марина не играет в доминирование. Она занимается алхимией. Она превращает свинец его уверенности в золото его покорности. И этот процесс необратим.

II

— Доктор принимает по записи, — голос Марины в трубке был ровным, как линия горизонта. — Это не интим, Андрей. Это инспекция. Иди и жду результат.

Клиника пахла не сексом, а озоном и равнодушием. В кабинете андролога не было полумрака и свечей — только холодный люминесцентный свет, который не оставляет места для фантазий. Врач был похож на часовщика: сухие руки, скупые жесты, взгляд, видящий не человека, а механизм.

— Раздевайтесь. На бок. Ноги к животу.

Щелчок латексной перчатки разрезал тишину кабинета андролога, как гильотина. Этот звук стал для Андрея водоразделом. Диктофон в кармане пиджака, висящего на стуле, был его единственным свидетелем и его связью с Ней. Каждое движение врача, каждое будничное вторжение было лишено страсти, и именно в этой стерильной грубости Андрей нашел свое дно.

Он прижимался лбом к липкой клеенке кушетки, чувствуя, как внутри него ломается последняя кость — гордость. Он позволял чужому мужчине рыться в своем теле не ради здоровья, а ради Её любопытства. Власть — это когда у тебя забирают право на физическую неприкосновенность и называют это «профилактикой».

III

Файл ушел ей мгновенно. 12 минут его абсолютного нуля.

— Приезжай, — сказала она.

Марина встретила его в дверях. На ней не было латекса — только простая шелковая комбинация, которая не скрывала, а подчеркивала её обыденность. И эта обыденность была страшнее любых масок. Она не была «Госпожой», она была Женщиной, которая заглянула в бездну и не моргнула.

— В ванную, — приказала она. — Ошейник на раковине. Надень сам.

Тонкая кожаная полоска с крошечной стальной пряжкой. Когда он застегнул её, он понял: это не аксессуар. Это — точка в предложении его прежней жизни.

— На колени, — она сидела в кресле, глядя на него с тем самым выражением, которое невозможно расшифровать. Ученый? Садист? Мать? — Знаешь, почему я это делаю?

— Нет.

— Потому что я ищу предел. Твой или свой — неважно. В мире, где все меряются силой, твоя готовность отдать мне свою слабость — это самый дорогой наркотик. Я хочу выжать из тебя всё «мужское», чтобы увидеть, что останется в осадке.

IV

Она не стала его касаться. Она заставила его слушать запись из клиники — три раза подряд. Его собственный сдавленный голос, звуки латекса и скрип кушетки, голос доктора о том, что с его простатой все в порядке заполнили комнату, становясь физически ощутимыми.

— Завтра ты пойдешь на полную депиляцию, — сказала она, перебирая его волосы. — Спина, грудь, пах. Ты должен стать гладким, как лист бумаги. Я сотру с тебя все признаки самца. Ты будешь носить этот секрет под своим дорогим пиджаком. И каждый раз, когда ты будешь стоять в душе, ты будешь помнить: ты — мой проект. Моя переписанная история.

Андрей шел по вечернему городу. Шея еще хранила ощущение ошейника, и это приносило странный, почти религиозный покой. Он замечал ориолы над фонарями, прохладный воздух, мелочи в одежде встречных прохожих. И в этой бесполезной информации была высшая форма свободы.

Есть такие женщины. Они не строят отношения, они строят храмы из чужого стыда. И Андрей заложил первый камень в этом фундаменте. Он шел, он нес воспоминание о её ошейнике на своем горле и чувствовал тот миг, в котором живет.

В воздухе пролетала мысль, и Андрей ее заметил:

«Человек становится по-настоящему взрослым лишь в тот момент, когда осознает: высшее счастье — это право ни о чем не думать».

400   32 4291  4   +10 [3]