Порой, в особенно плохие дни, одиночество в ее комнате становилось мучительным. В эти дни наружу прорывались воспоминания, похороненные Гермионой в глубинах сознания. Они всплывали, заставляя вспоминать образы и ощущения. Стены сжались, и Гермиону поглотило прошлое.

Ей восемнадцать лет. Темнота. Но не тихая, а густая, звенящая от нечеловеческих звуков, доносящихся из соседних камер. Пахло мочой, кровью, озоном разряженной магии и страхом — едким, материальным, как дым. Она лежала на каменном полу, почти обнаженная, прикованная наручниками. Наручники были тугими, они врезались в запястья, нарушая кровоток. Каждое сердцебиение отдавалось в них глухой, ноющей болью. Это был первый, постоянный фон — физическое подтверждение плена.

Первым пришел Яксли. Не для пыток. Для лекции. Его голос, монотонный и уверенный, лился в темноту, как ядовитая сыворотка. Он говорил о неполноценности, о грязи в ее жилах, о великодушии Победителя, оставляющего таким, как она, шанс на служение. Гермиона молчала. Ее разум, несмотря на панику, цеплялся за логику, выискивая противоречия в его доктрине. Это была ее крепость — ее интеллект. Пока он был с ней, она была жива.

Но Яксли ушел, и на смену ему пришел Нотт-старший. Он вошел не один. С ним были двое других, чьи лица сливались в темноте в безликую маску жестокости. Нотт нес в руке а тонкий, гибкий прут из темного, отполированного дерева.

— Встань, грязнокровка, — его голос был спокоен, почти задумчив.

Магические наручи потянули ее вверх, заставляя встать. Она едва держалась на ногах.

— Ты гордишься своим умом, — сказал Нотт, медленно прохаживаясь перед ней. — Но ум — это иллюзия для таких как ты. Ты — животное. И сегодня мы докажем это твоему телу. Чтобы оно научило разум покорности.

Он не стал медлить. Первый удар прутом пришелся по задней поверхности бедер. Боль была острой, жгучей, лишенной магического изуверства, но оттого не менее реальной. Она вскрикнула. Удар следовал за ударом — по спине, ягодицам, икрам. Он не бил с размаху, а наносил точные, хлесткие удары, оставляющие длинные, вздувающиеся полосы. Это была не пытка с целью получить информацию. Это был ритуал усмирения. Уничтожение физической целостности как первого шага к разрушению целостности духовной.

— Проси, — тихо сказал Нотт, делая паузу. Прут замер в воздухе.

Она стиснула зубы, глядя в пол. Молчание было ее последним щитом.

Прут снова свистнул, на этот раз обжег ребра. Она согнулась, стоная от боли. Слезы текли сами по себе.

После серии ударов, когда ее тело дрожало от шока, а кожа горела, Нотт сделал знак одному из своих людей. Тот выступил вперед с палочкой.

— «Эффузио сенсилис», — произнес он.

Волна тепла, странного и липкого, прошла по ее коже. Боль от ударов не исчезла, но к ней добавилось нечто новое — гиперчувствительность. Каждое движение воздуха, каждое прикосновение ткани к коже отзывалось болезненным, обостренным сигналом. Она почувствовала, как соски заострились и заныли.

— Теперь, — сказал Нотт, подходя вплотную. Он протянул руку и одним резким движением сорвал с нее остатки рубашки. Холодный воздух подземелья ударил по обнаженной коже, и она вздрогнула всем телом, словно от удара током. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись одной из полос на ее спине. Боль вспыхнула ярче, но к ней примешалось нечто отвратительное — нервная система, сбитая с толку чарами, откликнулась на прикосновение всплеском, который был не чистой болью, а ее извращенной вариацией. Тело задрожало.

— Видишь? — прошептал Нотт ей в ухо, проводя пальцем вдоль позвоночника к пояснице. — Тело мудрее. Оно знает хозяина. Оно отзывается.

Затем началось то, что она позже назвала в своем уме «циклами». Пытка сменялась принудительным, магически индуцированным возбуждением, чтобы сломить не физически, а морально.

Ее приковали к стене в позе, не позволяющей скрыться. Нотт использовал чары. «Флагранте». Не полную силу, а тонкую, игольчатую струйку пламени, которую он водил в сантиметрах от ее кожи, не касаясь, но заставляя чувствовать невыносимый жар. Она извивалась, пытаясь отстраниться, моля о пощаде в своем уме, но не издавая звука. Когда она была на грани обморока от жара и паники, чары сменились.

— «Ленифика купидинис», — произнес другой палач.

Это заклинание не причиняло боли. Оно обволакивало низ живота, внутреннюю поверхность бедер теплой, тяжелой волной. Оно стимулировало нервные окончания, заставляя кровь приливать, мышцы непроизвольно сокращаться. После агонии жара это ощущение было чудовищным контрастом. Ее тело, преданное собственными нервами, начало реагировать. Влажность между ног, против ее воли, вопреки всему ужасу и ненависти. Она зарычала от ярости и стыда, пытаясь сжать мышцы, сопротивляться, но чары были сильнее.

— Смотри, — сказал Нотт своим спокойным, бесстрастным тоном, указывая прутом. — Доказательство. Животное вожделеет. Даже здесь. Даже сейчас.

Они дали этому ощущению достичь пика, мучая ее нарастанием, а затем снова переключились на боль. На этот раз — леденящее заклинание «Фригоре», которое сковывало кожу истончающимся слоем льда, вызывая пронизывающий, ноющий холод. Резкий контраст с искусственным жаром возбуждения был пыткой сам по себе.

Циклы повторялись. Электрические разряды, щипавшие кожу, сменялись чарами, заставлявшими соски и клитор пульсировать болезненно-приятной волной. Грубое физическое насилие, когда один из них бил ее кулаком в живот, выбивая воздух, — а затем магические ласки, вынуждавшие тело выгибаться в имитации страсти. Они записывали все. Особенно моменты, когда ее глаза закатывались от невыносимой смеси боли и принудительного удовольствия, когда по ее лицу текли слезы, а губы издавали стон, который можно было принять за сладострастный.

Однажды, после особенно изощренного цикла, когда ее оставили одну, дрожащую и мокрую от собственного предательского возбуждения, к ней подошел молодой Пожиратель. Он не сказал ни слова. Просто воспользовался состоянием ее тела, вошел в нее, пока она была слишком дезориентирована, чтобы даже понять, что происходит. Это было не столько изнасилование в привычном смысле, сколько использование. Он кончил быстро и ушел. Она осталась лежать, чувствуя, как его семя вытекает на холодный камень, смешиваясь с той влагой, что вызвали чары. В тот момент она перестала быть человеком даже в своих глазах. Она стала объектом, с которым происходят вещи.

В постоянном мраке подземелья было трудно следить за временем. Эти циклы боли и индуцированного возбуждения, прерываемые лишь беспокойным сном и приемами скудной пищи, длились, казалось, вечность. Позже она узнала, что «вечность» продлилась меньше года.

Именно тогда, в самые темные часы, когда ее воля была растоптана, а тело перестало ей подчиняться, она снова встретилась с Яксли. Два грубых стража приволокли ее в маленький кабинет, в котором не было ничего, кроме потертого стола, за которым и сидел Яксли, табуретки перед столом и тусклой лампы. В первые минуты лампа казаласс ослепительной, глаза Гермионы отвыкли от света.

Стражи усадили Гермиону на табурет и удалились. Яксли подвинул к ней плотный свиток пергамента, испещренный мерцающими чернилами. Контракт.

— Читай, грязнокровка. Если еще можешь. Это твой шанс выйти отсюда. Темный Лорд, в великой милости своей, решил, что твои академические таланты могут послужить на благо нашего общества. Возможно, ему это посоветовали какие-то твои старые знакомые. Но это уже не важно, — его голос звучал устало, будто он делал рутинную работу.

Она с трудом фокусировала зрение. Слова плясали перед глазами, но смысл доходил, ясный и чудовищный.

«...назначается на должность профессора сексуального воспитания в Школе Чародейства и Волшебства «Хогвартс»... сроком до достижения ею возраста сорока пяти лет...» — ей показалось, что она ошиблась. До сорока пяти? Это же... больше двадцати пяти лет каторги. Яксли, заметив ее взгляд, хмыкнул.

— Что, думала, за пару лет отработаешь свои долги? Нет, милочка. За твои прегрешения тебя бы вообще следовало казнить. Но это будет бессмысленной тратой ресурса. Твое тело, пока оно еще привлекательно, должно служить образованию и... разрядке молодого поколения настоящих волшебников. Может, потом и продлим контракт, но... — он презрительно окинул ее синяки взглядом, — вряд ли кому-то будет интересна в сексуальном плане постаревшая, потрёпанная грязнокровка после сорока пяти. Твоя полезность имеет срок годности.

— А что потом, после достижения сорока пяти лет? — едва слышно прошептала она.

— Что, боишься что казним? Нет. Темный Лорд мудр. Он понимает, что даже таким животным как ты, нужна надежда. — Яксли усмехнулся. — Там дальше написано, будешь считаться выплатившей свой долг за получение образования в Хогвартсе и за свои преступления. Сможешь пойти, куда хочешь.

Ее сердце упало, превратившись в ледышку. Двадцать пять лет. Вся ее прежняя жизнь умещалась в меньший срок. Но она получит свободу, которой, в ином случае, ей не видать. Но двадцать пять лет... Что она будет делать через двадцать пять лет с полученной свободой в новом волшебном мире, в котором для грязнокровок нет места? А в магловском мире, кому будет нужна сорокапятилетняя Гермиона Грейнджер, у которой нет ни образования, ни денег? Кем она там сможет стать? Уборщицей? Проституткой?

— Знаешь, грязнокровка, тебе невероятно везет, — задумчиво протянул Яксли, прикуривая сигарету от волшебной палочки. — Уж не знаю, за что к тебе такое особое отношение. Может, Темный Лорд впечатлен тем, как долго вы смогли от него бегать. Понятно, что это твоя заслуга, а не шрамоголового придурка. А может кто-то был впечатлен твоими успехами в учебе.

Яксли пожал плечами и стряхнул пепел с сигареты на пол:

— Но другим грязнокровкам никто таких шикарных условий не предлагает, уж поверь. Свободу тем более. А тебе даже будут платить. Пусть не много, но зачем тебе вообще деньги? Крышу над головой, еду и одежду ты и так получишь. Наверное, кто-то заинтересован, чтобы ты была действительно хорошо мотивированна и добросовестно выполняла свою работу. Смысл в этом есть, если подумать. Связать жесткими обетами или Империусом можно любого. Но получишь послушную куклу, без инициативы, без фантазии, без развития. Хорошо для простых задач, но на преподавательской должности бесполезно.

Гермиона снова перевела взгляд на пергамент. Преподавательская должность, это так теперь называется... какая злая насмешка над ее стремлениями и амбициями. Она читала дальше, и каждый пункт был новым ударом.

«...обязуется не применять магические заклинания и физическую силу против студентов, сотрудников Школы и прочих волшебников чистокровного и полукровного происхождения...» — так, защиты не будет. Никакой. Ни волшебной, ни простой. Отметила про себя девушка.

— Да, а вот этот пункт после исполнения контракта снятию не подлежит, даже не рассчитывай, — заметил курящий Яксли, который лениво следил, как Гермиона ведет пальцем по пергаменту, отмечая прочитанные строки и подслеповато щурясь от непривычного света.

«...обязуется использовать свое собственное тело в качестве наглядного пособия на занятиях по первому разумному требованию учащихся...» — ее должны были разглядывать, трогать, оценивать. Как экспонат.

«...обязуется удовлетворять сексуальные потребности студентов и студенток чистокровного и полукровного происхождения по их первому требованию, в любой приемлемой для них форме и в любом месте, за исключением случаев прямой угрозы жизни и здоровью или срыва учебного процесса...» — это был приговор. Она становилась общественной собственностью. Вещью. «По первому требованию». «В любой форме». Эти слова горели в мозгу.

«...обязуется проводить ежедневные «практические занятия» продолжительностью три часа...» — отдельный, специально отведенный срок для того, чтобы ее просто... использовали. Как шлюху. Для разрядки.

«...обязуется обучать студенток грязнокровного происхождения исключительно бытовой магии, косметическим и эротическим чарам, а также теоретическим и практическим навыкам полового общения...» — им тоже загораживали дорогу к настоящей магии. Их научат быть служанками и шлюхами. И она должна была этому учить.

Были еще пункты. Некоторые даже наделяли ее правами. Например, ей действительно обещали платить, пусть и смехотворно малую сумму. Она не должна была выполнять требования, которые несут непосредственную угрозу ее жизни. С удивлением она узнала, что ей полагаются выходные – один день в месяц. Ей даже обещали отпуск – одна неделя во время летних каникул. Она могла покидать Хогвартс, но только в свой выходной или по согласованию с администрацией, по служебной надобности, сроком не более чем на 24 часа. Впрочем, отпуск ей было разрешено проводить вне школы, но было запрещено покидать территорию Великобритании. Она искренне удивилась, что ей дали хоть какие-то права. Зачем? Хотя, если подумать, это тонкое издевательство. Все эти «права» подкрепляют ее статус «профессора». Смехотворная зарплата, жалкие выходные, короткий отпуск... Все это подчеркивало, что она добровольно устраивается на эту работу. Не будь их, то она могла бы считать себя пленницей, подчиняющейся грубой силе. Но пленникам не дают отпусков. Так она становится соучастницей собственного падения.

Ей предложили выбор: подписать и получить «привилегированную» роль в новом порядке или отправиться в подземелья, где циклы пыток и принудительного возбуждения будут ее единственной реальностью до конца коротких, мучительных дней.

Она колебалась. Профессор сексуального воспитания... Какое злое, извращенное издевательство над ее умом, над ее устремлениями и мечтами. Ведь в более счастливые времена она иногда задумывалась о том, что было бы интересно когда-нибудь стать профессором в Хогвартсе. Она ведь любит учиться и учить. Она могла бы преподавать Трансфигурацию или Чары... А теперь ей предлагают должность «профессора», а фактически общедоступной шлюхи для пожирательских деток. Интересно, кто нашептал Темному Лорду такое наказание для нее? Зная Волан-де-Морта, тот предпочел бы просто запытать ее Круциатусом до смерти. Но кто-то предложил ему эту более изысканную, растянутую во времени пытку. Кто-то кто знал ее, ее стремление к знаниям, ее успехи в учебе, ее любовь к Хогвартсу. Скорее всего, это был кто-то, кто с ней учился, кого бесило ее превосходство на уроках. Малфой, может быть. Или другой слизеринец. Впрочем, какая теперь разница?

Остаток гордости, тот самый, что когда-то заставлял ее спорить с профессорами, сопротивляться несправедливости, шептал: «Умри, но не соглашайся. Они не заслужили твоей покорности». Она сжала зубы.

Но ее тело, сломанное, преданное, помнило ужас этих циклов. Помнило, как оно отзывалось на чары. Помнило боль и леденящий холод, и как за ними следовала та предательская, сладкая волна, которую оно не могло сдержать. А Яксли, видя ее колебания, терпеливо включил кристалл-хранитель.

На стене кабинета возникло изображение. Она увидела себя. Услышала свои же стоны, не только от боли, но и те, что были вырваны магией, имитирующей наслаждение. Увидела, как ее тело, покрытое полосами от ударов, выгибается навстречу несуществующему любовнику под чарами. Увидела свое лицо, искаженное не пыткой, а чем-то другим — физиологическим экстазом, наложенным на ужас.

— Красиво, не правда ли? — тихо спросил Яксли. — Мы можем делать это вечно. А можем отправить эту запись твоим друзьям и соратникам. Отправили бы и родителям-маглам, да вот они пропали. А жаль. Представляешь, как папочка смотрел бы на свою умную доченьку? На то, во что она превратилась и как она... кончает от магии своих хозяев.

Это был последний удар. Они сломали ее. Они показали ей, что у нее нет контроля даже над своими базовыми реакциями. Они осквернили и превратили в оружие ее собственную физиологию, ее стыд. А теперь угрожали осквернить последнее, что у нее оставалось — память о ней в глазах друзей. Граница между болью и удовольствием, между насилием и желанием, для ее тела оказалась иллюзией, которую можно стереть магией. И если ее собственное тело — не ее союзник, а предатель, ее разум — сломан, а память о ней могут изнасиловать... то за что бороться? Ради чего?

Внутри все рухнуло. Опустело. Осталась только бескрайняя, немыслимая усталость и желание, чтобы это хоть как-то прекратилось. Хоть ненадолго.

Ее рука, худая, покрытая синяками и подсохшими царапинами, потянулась к перу, которое он протягивал. Пальцы почти не слушались. Чернила были черными.

— Имя. Полное имя, — скомандовал Яксли.

«Гермиона Джин Грейнджер», — вывела она дрожащей рукой. Подпись была неразборчивой. Но когда чернила коснулись пергамента, случилось нечто страшное. В ее собственное магическое ядро, в самую суть того, что делало ее ведьмой, вонзился ледяной, неумолимый клин чужой воли. Он обвил ее магию, сросся с ней, опутал паутиной невидимых запретов. Она ощутила это физически — как будто внутри ее груди поселилась вторая, чужая сущность, холодная, абсолютно чуждая и неотвратимая. Это и был Контракт. Магический симбиоз-паразит, вживленный в самое ее естество.

С этого мгновения любая ее мысль о причинении вреда чистокровному или полукровке, любая попытка сформулировать против них боевое заклинание, встречала внутри ледяную, острую стену и рождала приступ тошноты, слабости и сжимающей все внутренности боли. Ее собственная магия была взята в заложники и повернута против нее. Она больше не принадлежала себе. Ни телом, ни душой, ни волшебством.

Ее «отпустили». Вернее, переодели в грубую, коричневую мантию, дали неудобные туфли на каблуке и под конвоем отправили в Хогвартс. Дорога была размытой, словно ее вели сквозь туман.

Холодный узел Контракта пульсировал в ее груди с каждым шагом по коридорам Хогвартса, который больше не был ей домом, а стал тюрьмой. Ее сопровождали два стража. Тело ныло от недавних «циклов», но новый дискомфорт был более приземленным, но оттого не менее унизительным: грубая шерсть коричневой мантии терла обнаженную кожу, а жесткие, новые туфли врезались в пятки. Под мантией не было ничего. Только ее голое, измученное тело. Это было первое, что было записано в контракте: никакой другой одежды. Никогда. Только эта мантия, туфли, плащ и сапоги зимой.

Ее привели в каменную комнатку. Пустую. Ни узла с вещами, ни книг, ни даже простыни на жесткой койке. Просто комната. Стражи ушли, заперли дверь. Она стояла посреди комнаты в своем единственном одеянии, чувствуя, как сквозит из щелей в окне. Она медленно опустилась на голый матрас, поджала под себя босые ноги и просто смотрела в стену, пока внутри все замирало, превращаясь в ледяную пустыню.

На следующее утро ее разбудили рано. Снова пришла та же ведьма с каменным лицом.

— Процедура маркировки. Идите.

Она шла за ней по холодному коридору, мантия обвивалась вокруг голых ног. Ощущение полной наготы под тканью было постоянным, жутким напоминанием. Она была выставлена напоказ даже для себя самой, и теперь ее вели, чтобы сделать это выставление окончательным и неизгладимым. Еу привели в некое подобие процедурной комнаты при новом лазарете. Комната была стерильной и холодной. Там были зрители, которых не должно было быть. Но что она могла возразить? Шесть студентов Слизерина — три юноши и три девушки — стояли у стены. Их лица светились от возбуждения. Они пришли на спектакль. Один из парней, высокий и тощий, с хищным лицом, тихо что-то сказал своему другу, и оба фыркнули, не отрывая от нее глаз.

За столом сидел мужчина в халате, похожий на аптекаря. Перед ним лежали странные инструменты.

— Полностью разденьте ее, — сказал он равнодушно.

Руки стражей сорвали с нее мантию. Она встала посреди комнаты совершенно голая, пытаясь прикрыться руками, но один из стражей грубо отвел ее руки за спину, держа их. Воздух ударил по коже. Она почувствовала, как взгляды студентов будто физически щекочут ее кожу — от лица, вниз по шее, к груди, к животу, к лобку, к ногам. Она видела, как глаза студентов скользят по ее телу, задерживаясь на синяках и царапинах, оставшихся от пыток. Одна из девушек, с красивым лицом, презрительно сморщила нос.

— Волосатая, — громко заметила она.

— Это исправим, — сказал мужчина в халате. Он взял в руки тонкий металлический жезл с округлым наконечником. — Это навсегда удалит нежелательную растительность. Держите ее.

— О, начинается! — оживился тот самый тощий слизеринец. — Сейчас наша гриффиндорская львица станет гладкой, как те голые облезлые кошки.

— Или как хорошо вычищенная свинья перед забоем, — добавила его подруга, и группа сдержанно захихикала.

Он поднес жезл к ее лобку. Раздалось тихое жужжание, и по ее коже пробежала волна странного, щекочущего онемения. Она не чувствовала боли, но видела, как темные курчавые волоски на ее лобке, теряли цвет, становились седыми, а затем осыпались, как пепел. Жезл двигался методично, лишая волос сначала всю лобковую область, затем подмышки, голени, ноги, все тело, кроме головы. Ощущение было жутким — не больно, но необратимо. Она чувствовала себя общипанной птицей, лишенной естественного покрова. А слизеринцы смотрели на нее, как на диковинку в зверинце.

— Смотри-ка, какая гладенькая стала, — усмехнулся один из парней-слизеринцев. — Теперь хоть видно, куда засовывать. А то волосы мешали бы. Ну что, Грейнджер, нравится быть лысой, как коленка? Теперь ты вся такая... доступная.

— И не только снаружи, — добавила девушка с острым лицом, ее глаза зло блестели. — Скоро и изнутри почистят.

— Теперь клеймо. На правую ягодицу. Знак собственности школы, — объявил мужчина. Он достал из жаровни, стоявшей на магическом подогреве, металлический штамп. На его конце был узнаваемый герб Хогвартса: лев, барсук, змея и орел вокруг большой буквы «H». Металл светился тусклым, зловещим красным светом, источая жар, который чувствовался даже на расстоянии.

— Прижмите ее, — сказал он, и стражи грубо перевернули ее, заставив лечь на стол животом. Один из стражей держал руки и спину, другой прижал ноги. Она лежала, повернув голову набок, и видела ноги студентов, которые подошли еще ближе, чтобы не пропустить ни секунды. Их лица теперь были прямо над ней, искаженные любопытством и жестокостью.

— Гори, грязнокровка, гори ярко, — прошипел один из юношей, его голос дрожал от предвкушения. — Чтобы все знали, чья ты, тварь. Наша школьная собачка. С меткой.

— Да пожирнее сделайте эту метку, — сказал другой. — Чтобы через десять лет читалось, кто она и кому принадлежит.

— Не волнуйся, шрам останется навсегда, — уверенно произнесла девушка. — Как и память о сегодняшнем дне. Для всех нас.

Раскаленный докрасна штамп с гербом приблизился к ее коже. За мгновение до касания она почувствовала невыносимый жар. А затем — ад. Металл впился в плоть с шипящим звуком, как раскаленный нож в масло. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Это было не просто жжение — это было ощущение, будто саму ее суть, ее связь с этим местом, которое когда-то было домом, выжигали каленым железом. Она закричала — долго, пронзительно, не в силах сдержаться. Ее крик, полный неподдельной агонии, казалось, только разжег зрителей. Запах горелого мяса заполнил комнату. Слезы хлынули из ее глаз ручьем. Она видела, как лица студентов искажаются от восторга, как девушка с острым лицом прикрывает рот рукой, но не от ужаса, а чтобы сдержать смех.

— Ну что, Грейнджер, — донесся до нее ее голосок, — теперь ты навсегда с нами. Наша школьная собственность. Красиво вышло.

— Да уж, попали точно в яблочко! — засмеялся тощий парень. — Теперь твоя жопа будет напоминать тебе, где твое место, каждый раз, как ты на нее сядешь. Злорадство было осязаемым, как и жар штампа, прожигающий ее плоть. Она была прилюдно заклеймена, и эти дети стали свидетелями и соучастниками акта превращения ее в вещь. Ее боль была частью развлечения.

Процедура длилась невыносимо долго, хотя на самом деле — несколько секунд. Когда штамп убрали, на ее ягодице остался дымящийся, багровый шрам в точной форме герба Хогвартса. Боль не утихала, она пульсировала раскаленной волной, отдаваясь в позвоночник и ноги.

Она искренне удивилась, когда мужчина в халате намазал новообретённое клеймо чем-то, что почти полностью уняло боль. Он прокомментировал, видимо, для зрителей:

— Заживляющий состав. Нам не нужно, чтобы она тут сознание потеряла. И воспаления с заражением тоже ненужно, лечи ее потом. А так через день останется чистый, четкий, хорошо читаемый шрам.

— А шрам потом не рассосется? — спросил один из студентов.

— Нет, конечно, магическое клеймо. Навсегда останется как новенькое. Никаким зельем его не сведешь.

Мужчина сменил инструмент. Теперь это была сложная магическая игла, подключенная к аппарату с мерцающими рунами. Он пояснял свои действия:

— Татуировка-идентификатор, немного усиливает сексуальную возбудимость, чтобы она всегда была готова. И, конечно, стерилизация. Наносится на лобок.

Ее снова перевернули на спину. Гладкий безволосый лобок был обнажен для всех. Она лежала, раскинув ноги, а зрители с любопытством уставились в самое сокровенное. Стыд был таким густым, что им можно было подавиться. Игла, холодная и вибрирующая, коснулась ее чуть выше того места, где раньше росли волосы.

— «Грязнокровка», — промурлыкал мужчина себе под нос и начал работу.

Боль от татуировки была иной — острой, колющей, но главное, она шла внутрь. С каждым уколом, с каждым впрыском магических чернил она чувствовала, как что-то ледяное и мертвое проникает глубоко в ее таз, к матке, к яичникам. Это было ощущение блокировки, перекрытия, стирания возможности. Игла вышивала изящные, черные буквы: «Грязнокровка». Унизительная метка на самом интимном месте, которую отныне будет видеть каждый, кто решит прикоснуться к ней. Студенты молча наблюдали, их дыхание участилось.

— Навсегда, — прошептала та же девушка, и ее голос прозвучал в звенящей тишине как приговор. — Отметили, как скот. И детей заводить не сможет, грязная кровь не разойдется. Правильно. Зачем твоему роду размножаться? Хватит и того, что ты есть.

— Зато всегда готова к использованию, — философски заметил один из парней. — Без перерывов на критические дни и без риска испортить чистокровное потомство. Удобно.

Для них это было закреплением победы. Они не просто видели, как ее унижают. Они видели, как у нее отнимают будущее, как из нее вытравливают саму возможность быть матерью, быть кем-то большим, чем сосуд для чужого семени. И они одобряли это. Это была высшая точка их торжества над ней.

Когда все закончилось, ее отпустили. Все тело тряслось от шока и боли. Гладкая, обожженная, помеченная кожа была открыта для холодного воздуха и взглядов. Стражи грубо натянули на нее мантию. Боль пронзила ее с новой силой когда один из стражей хлопнул ее по клейму.

— Ай! — не удержалась она.

— Молчать! — рявкнул страж и ударил сильнее. — Терпи. Тебе еще долго терпеть. Привыкай.

Еле волочащую ноги, ее отвели в ее комнату. Ей все же выдали постельное белье, кусок хлеба и чашку воды. И материалы для подготовки к лекциям. А через неделю ее ждал первый урок.

***

Первое, что она увидела, войдя в класс, — молодые лица. Они были на курс, от силы на два младше нее. Она смутно узнавала некоторые из них: того, что сидел в большом зале почти напротив; того рыжего, который всегда путался под ногами в библиотеке. Они помнили ее. Гермиону Грейнджер с гривой непослушных волос и стопкой книг, ту, чье имя звучало в списках отличников. Участницу сопротивления. Подругу Избранного, который проиграл. Теперь они смотрели на женщину в уродливой коричневой мантии, бледную, с темными кругами под глазами. И они знали, что под мантией. Слухи о клейме и татуировке разнеслись мгновенно.

— Доброе утро, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. Она попыталась встать за кафедру, ощутив ее как последний жалкий барьер между собой и ними.

— Доброе утро, профессор! — хором, с натянутой, почти издевательской вежливостью, ответила аудитория. Слово «профессор» висело в воздухе тяжелым, насмешливым ярлыком.

— Сегодня мы начнем с базовой анатомии женской репродуктивной системы, — начала она, разворачивая пергамент. Руки дрожали. — Мы рассмотрим основные внешние структуры...

— Профессор, — перебил ее высокий брюнет с холодными глазами, сидевший в первом ряду. — В теории, конечно, все интересно. Но для лучшего усвоения... не могли бы вы продемонстрировать на практике? Чтобы было наглядно.

В классе воцарилась тишина, густая и липкая от общего, затаенного ожидания. Она знала, что будет. Контракт холодным камнем лежал на ее сердце. «По первому разумному требованию...»

— Конечно, — произнесла она, и это слово обожгло горло.

Она не стала тянуть. Ее пальцы медленно, но неуклонно, прошлись по всем семи застежкам сверху вниз. Она неловко стряхнула мантию с плеч, и та тяжело шлепнулась на пол у ее ног. Она стояла перед ними совершенно голая. Холодный воздух аудитории обжег кожу, заставив соски напрячься и потемнеть. Двадцать пар мужских глаз впились в нее. Она подавила желание прикрыться.

— Так, — с деловым видом сказал брюнет. — Начнем сверху. Это что?

— Молочные железы. Грудь, — ответила она, заставляя голос звучать ровно.

— Слишком по-книжному. В жизни говорят «сиськи». Запомните. А теперь, профессор, пожалуйста, продемонстрируйте их чувствительность. Ущипните себя за сосок. Покрутите его. Расскажите, что при этом чувствуете.

Внутри у нее все похолодело. Контракт послал легкий, предупреждающий укол в основание черепа. Она подняла правую руку. Пальцы, холодные и чужие, нашли левый сосок. Она ущипнула его, ощутив резкий, неприятный щипок, и начала совершать мелкие круговые движения.

— Это сосок. Он... содержит множество нервных окончаний и чувствителен к стимуляции. Сейчас... от прикосновения и холода он сокращается.

— Чувствителен — значит, щипать приятно? — тут же спросил кто-то с задней парты.

— Это... субъективное ощущение, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо. — Физиологически это реакция гладкой мускулатуры и нервов.

— Ладно, хватит про «сиськи», — снисходительно сказал брюнет. — Перейдем к главному. Вот это что? — Он показал пальцем на ее лобок.

Она опустила взгляд. Черные, изящные буквы «Грязнокровка» лежали на бледной, гладкой коже.

— Это лобковая область. Над вульвой.

— Опять вы со своими «вульвами», — вздохнул коренастый паренек с Пуффендуя. — Это «пизда», профессор. Или, хотя бы, «киска». Давайте посмотрим на «киску» поближе. Раздвиньте половые губы и покажите, что там внутри. И расскажите. Попроще.

Волна тошноты и стыда накатила на нее с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Она зажмурилась. Ее дрожащие пальцы потянулись вниз. Она раздвинула большие, а затем и малые половые губы, обнажив розоватую, влажную слизистую и маленький, скрытый бугорок.

— Это... преддверие влагалища. Здесь расположено наружное отверстие мочеиспускательного канала и... клитор.

— «Клитор» — это уже лучше, — кивнул брюнет. — А «влагалище» — это «дырка». А теперь, профессор, пожалуйста, повернитесь к нам спиной. Наклонитесь и разведите ягодицы. Нам нужно увидеть все возможные... точки доступа.

Казалось, земля уходит из-под ног. Она выполнила приказ. Повернулась, наклонилась. Потом, стиснув зубы, руками развела собственные ягодицы, обнажая сомкнутое анальное отверстие. Холодный воздух ударил по самой уязвимой, интимной части ее тела. Она стояла раком, выставленная на обозрение, и ждала следующего удара.

— Так-так, — раздался заинтересованный голос. — И это тоже... дырка?

— Анальное отверстие. — прошептала она.

— «Жопа», профессор. Или «задница». А дырка в ней — «задняя дырка». Так и запомним. — Брюнет сделал паузу. — Теперь, по пунктам, профессор Грейнджер: куда можно трахать грязнокровку? Перечислите все возможные... места.

Она стояла в этой немыслимо унизительной позе и должна была отвечать.

— Во... во влагалище. В анальное отверстие. В рот.

— Непонятно, — сказал пуффендуец. — Повторите, но правильно.

Она глубоко, прерывисто вдохнула. Внутри все кричало.

— В пизду. В жопу. В рот.

— Вот теперь понятно, — удовлетворенно произнес брюнет. — Спасибо за наглядность. Вы можете выпрямиться.

Она выпрямилась, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

— А теперь, профессор, поскольку тема важная и требует полной концентрации... — он обвел взглядом одобрительно кивающих однокурсников, — мы будем признательны, если вы продолжите лекцию в том же... наглядном виде. Чтобы в любой момент можно было что-то уточнить. Вы не против?

Это была не просьба. Это была констатация. Контракт молчал, но его холодное присутствие было ощутимо.

— Я... не против, — сказала она глухо.

— Отлично. Продолжайте, пожалуйста.

Она продолжила. Голая. Стоя за кафедрой, стараясь говорить о физиологии, о циклах, о функциях, в то время как ее собственное тело — с татуировкой, с шрамом — было выставлено перед ними как живой экспонат. Она видела, как они смотрят. Не с жадным возбуждением, а с холодным интересом, временами перемежающимся усмешкой. Они делали заметки, изредка перебрасывались репликами, и каждый их взгляд был иглой, вонзающейся в ее кожу. Стыд был таким всепоглощающим, что он перестал быть эмоцией и стал физическим состоянием — жжением в груди, холодным потом на спине, одеревенением мышц. Она говорила, а ее разум разделился: одна часть механически выдавала информацию, другая — наблюдала за этим кошмаром со стороны, третья — горела в аду унижения. Она читала лекцию голой перед теми, кто помнил ее другой, и это было почти невыносимо.

Урок закончился. Они не спеша собрали вещи. Никто не сказал «спасибо». Они просто выходили, бросая на нее последние оценивающие взгляды. Один, проходя мимо кафедры, проронил:

— Познавательно, профессор. Ждем продолжения.

Когда дверь закрылась за последним студентом, она несколько секунд просто стояла, опершись о кафедру, голая в пустом классе, пытаясь перевести дыхание. Потом медленно, как в тумане, наклонилась, подняла мантию и надела ее. Ткань, прилипшая к влажной от пота коже, казалась единственным, жалким укрытием в этом новом мире. Ее первый урок превратился в тщательно спланированный ритуал смирения. Ее знания, ее интеллект, ее способность говорить — все было поставлено на службу ее же унижению. И она прошла через это. Потому что должна была. Потому что Контракт и двадцать пять лет впереди не оставляли выбора. Это был всего лишь первый день.

***

Но настоящее, первобытное унижение ждало ее вечером. Дверь распахнулась, и ввалилась толпа слизеринцев. Шестеро. Старшекурсники. Они пахли огневиски, злобой и возбуждением. В их глазах не было злорадного любопытства, как у тех, что наблюдали за клеймлением. Здесь горела ненависть и жажда мести за недавнюю войну, за погибших, за собственный страх, который они испытывали раньше.

— А вот и наша новая профессорша по членам, — проворковал один, толстый и сильный, с мутными глазами. Он швырнул пустую бутылку в угол, и она разбилась. — Привет, умница. Соскучилась по настоящей практике?

— Слышал, ты теперь общая, Грейнджер, — сказал другой, высокий и жилистый, проводя пальцем по ее щеке. Она отпрянула.

— Не дергайся, шлюха. Мы здесь, чтобы провести... практическое занятие. Покажи, чему ты учишь.

Их не интересовали полумеры. Первый, толстый, просто схватил ее, сорвал мантию и прижал к стене. Он вошел в нее сзади. Боль от внезапного проникновения смешалась с ноющей болью от клейма на ягодице. Она вскрикнула.

— Тише, профессор, — прохрипел он ей в ухо, и его дыхание с запахом алкоголя окутало ее. —Надо терпеть. Или тебе нравится? Говори, нравится?

Она молчала, и он слегка ударил ее головой о стену. В глазах потемнело.

— Отвечай, грязнокровка!

— Д-да... — выдавила она, чувствуя, как внутри что-то рвется окончательно.

— Да? Нравится, когда тебя ебут?

— Да... нравится...

Пока он двигался, другие стояли вокруг, подбадривая его похабными криками, трогая ее тело, щипая грудь, шлепая по другим местам. «Ого, сиськи-то какие! Неплохо для грязнокровки!», «Давай, трахни эту заумную суку как следует!» Когда первый, тяжело дыша, кончил в нее и отступил, его место тут же занял следующий. Он заставил ее встать на колени.

— Покажи, что ты знаешь про оральные техники, грязнокровка. Давай, открой ротик.

Она делала это с закрытыми глазами, пытаясь отключиться, но они не давали. Они держали ее за волосы, дирижировали ее движениями, смеялись, когда она давилась. «Смотри, как жадно сосет! Видно, практиковалась!», «Глотай, грязнокровка, глотай все до капли! Это полезно для твоего образования!» Затем они скинули матрац с ее кровати на пол.

— Думаешь, одного ей хватит? — спросил высокий.

— Нет. Надо проверить все отверстия. Для науки. Чтобы на уроках она могла на собственном опыте рассказывать.

Один парень лег на матрац и приказал Гермионе оседлать его член. Когда она подчинилась, второй парень пристроился сзади и засунул член в ее задницу. Они вошли в нее вдвоем. Боль была ошеломляющей. Она выла, но один из них зажал ей рот ладонью. Они двигались в разном ритме, дергая ее тело, как марионетку. Третий встал над ее лицом, засовывая свой член ей в рот, чтобы заглушить крики. Мир сузился до боли, до давящих тел, до грубых рук, до вони пота, спиртного и секса. Они говорили ей сквозь хрипы и стоны:

— Где твои нудные книжки теперь, а? Где твои друзья? Бросили тебя, да?

— Ты просто дырка, Грейнджер. Умная дырка, но все равно дырка.

— Мама и папа маглы гордились бы, да? Видели бы они, как их дочка принимает чистокровных магов? Наверное, плакали бы от счастья, что их выродок пригодился хоть для чего-то!

Это было групповое изнасилование, это была ритуальная казнь. Они убивали в ней все, что напоминало о той, прежней Гермионе. Унижали каждую частичку. Когда они, наконец, закончили, извергнувшись на ее лицо, грудь и внутрь нее, они оставили ее лежать на промокшем матраце, покрытую синяками, спермой и потом. Один из них, уходя, пнул ее ногой в клеймо.

— Спасибо за урок, профессор. Завтра придем закреплять материал.

Дверь захлопнулась. Тишина, наступившая после их ухода, была громче любого крика. Она лежала, не в силах пошевелиться. Физическая боль от насилия сливалась с глубокой, ледяной пустотой внутри, где раньше была ее воля.

В ту ночь Гермиона Грейнджер, лучшая ученица столетия, окончательно умерла. На полу той каморки родилась новая сущность: профессор Грейнджер. Маркированная, стерилизованная, голая под мантией, с холодным узлом рабства вместо сердца. Она научится вставать. Научится умываться или чистить себя заклинанием. Научится надевать эти неудобные туфли и выходить навстречу новому дню, где каждый взгляд будет напоминанием о клейме на ягодице и татуировке на лобке. А боль от первого группового насилия станет всего лишь первой страницей в длинном учебнике ее нового существования. Учебнике, который она теперь была обязана не только читать, но и составлять для других.

***

Гермиона выдохнула в темноте своей комнаты. Она сидела на кровати, прижав колени к груди, туда, где под ребрами пульсировал тот самый холодный шрам на магическом ядре — Контракт. Воспоминания отступали, оставляя после себя знакомую пустоту и глухую, давно приглушенную ярость. Контракт сломал ее, перепрограммировал. И самое ужасное было то, что он оказался эффективен. Он создал идеальную узницу, профессора и служанку в одном лице. Он вытравил из нее Гермиону и оставил лишь функцию: «Профессор-грязнокровка Грейнджер». Функцию для обучения, демонстрации и использования. И он всегда был с ней. Здесь, в этой комнате. Прямо внутри. Холодный, неумолимый, как обещание двадцати пяти лет ада, отсчитывающий каждый день до того момента, когда ее сочтут окончательно ненужной и выбросят, как использованный предмет.