Алексей наотмашь ударил обсидианом в светящуюся точку на лбу Лены. В момент соприкосновения камня с её кожей раздался не крик, а сухой треск рвущегося пергамента. Из точки удара во все стороны брызнули не капли крови, а потоки ослепительно-чернильной тьмы.

Мир вокруг сошел с петель.

Стены квартиры вздулись и лопнули, обнажая за собой не кирпич и арматуру, а бесконечную серую пустоту, прошитую угасающими нитями координат. Марина вцепилась в плечо Алексея, и он почувствовал, как их обоих затягивает в неистовый вихрь. Звуки города, плач Даши, гудение лифта — всё превратилось в белый шум, который внезапно оборвался оглушительной тишиной.

Алексей открыл глаза, лежа на холодном кафельном полу. В нос ударил знакомый, въедливый запах хлорки и кислого чая. Он приподнялся на локтях.

Ординаторская.

На столе лежала опрокинутая чашка и разлитый чай. Рядом лежала тетрадь в дерматиновой обложке. Он лихорадочно раскрыл её — страницы были девственно чисты, если не считать косого пятна от пролитого чая. Никаких «черных углов», никаких дат смерти, никаких расчетов 33-летних циклов.

— Алексей Дмитриевич? Вы чего это на полу разлеглись? — в дверях стояла Марина.

Она была в своем обычном белом халате, застегнутом на все пуговицы.

Алексей замер, глядя на то место, где под расстегнутым воротником халата Марины должен был быть, он это точно помнил, багровый след. Он протянул руку, почти касаясь её ключиц — кожа была идеально ровной, матовой, без единого намека на воспаление. Тонкая цепочка с крестиком тоже исчезла.

— Марина... — голос Алексея дрогнул. — Где ожог? Где твой крестик?

Марина нахмурилась, в её глазах промелькнуло искреннее недоумение. Она посмотрела вниз, на свою грудь, а затем снова на него, как на пациента в глубоком бреду.

— Какой ожог, Алексей? И я никогда не носила крестов, ты же знаешь, я — прагматик до мозга костей. Ты о чем вообще?

Холод, который он чувствовал на кладбище, вернулся, но теперь он шел изнутри. Алексей лихорадочно запустил руку в карман брюк, ища обсидиановый камень. Пальцы нащупали лишь пустоту и несколько мелких крошек табака. Камень исчез. Конверта на столе тоже не было.

— Мы были в храме... старый монах... капеллан Иосиф... — он начал перечислять факты, хватаясь за них, как утопающий за обломки. — Ты сама говорила, что металл раскалился! Ты показывала мне след в машине!

Марина встала и подошла к нему, положив прохладную ладонь ему на лоб. — Алексей Дмитриевич, ты переутомился. Она печально улыбнулась, глядя на него… Какие монахи? Я приехала из дому вот недавно, пришла ты спишь, вышла взяла кофе, покурила и пришла … Ты спал за столом прямо над своей тетрадью. Я даже не будила, дала поспать... Тебе, видимо, приснился очень яркий кошмар на фоне этого дела с Ковальчуком.

Алексей медленно перевел взгляд на тетрадь. Она была пуста. Но на последней странице, в самом углу, он заметил крошечное, почти незаметное пятнышко — бурую каплю запекшейся крови.

В голове пульсировала одна единственная мысль: если исчез ожог, если исчезла встреча в храме — то исчезла ли его семья, и была ли эта ночь с Мариной реальностью?

— Мы... — он запнулся, глядя в её зрачки. — Мы спали вместе этой ночью? У тебя дома, на Подоле?

Марина на мгновение застыла. Её лицо приняло странное выражение — смесь жалости и легкой иронии. Она медленно убрала руку от его лба. — Алексей... Ты прекрасный врач и отличный коллега… Но… Между нами никогда ничего не было, кроме работы и все… Что за глупости с утра... Если это такой подкат… То мимо… Я живу не на Подоле, а на Дарнице, с мамой. И я никогда не приглашала тебя к себе…

Мир вокруг Алексея начал вибрировать. Это не было «истинной геометрией». Это было хуже. Это было ощущение абсолютного, стерильного одиночества в пустоте, где реальность переписывалась быстрее, чем он успевал её осознать.

— Значит, я спятил, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Ковальчук, старик, ты... всё это плод моего воображения.

— Или просто затяжной стресс, или твоя депрессия нашла выход…— мягко ответила Марина, возвращаясь к своему столу. — Иди домой, Алексей. Тебе нужно выспаться. У тебя нет никакой Лены, никакой Даши, только твоя пустая квартира. Может, в этом и проблема? Слишком много тишины вокруг?

Алексей кивнул, словно в трансе. Он взял пустую тетрадь, надел пальто и вышел из ординаторской.

Уже в коридоре он случайно задел плечом зеркало, висевшее у поста медсестры. На долю секунды в отражении он увидел не себя, а того самого седого старика с кладбища. Старик подмигнул ему и приложил палец к губам.

Алексей отшатнулся, но когда посмотрел снова — в зеркале был только он сам. Он поспешно спустился вниз и вышел на улицу.

Город был серым и обычным. Но когда он подошел к своей машине, на лобовом стекле, прямо под дворником, он увидел тонкий шелковый лоскут. Это был обрывок халата. Того самого, винно-красного, который был на Марине ночью. Он пах её духами и... гарью.

Алексей сжал лоскут в кулаке. Если он безумен, то откуда взялась эта материя? И почему, если Марина ничего не помнит, её запах на этом куске ткани кажется ему реальнее, чем вся эта больница?

Поднимаясь по лестнице своего дома, Алексей чувствовал себя привидением. Я спятил… окончательно спятил… сам же совсем недавно читал о случаях психоза, на фоне стресса и депрессии…ладно…сам себя успокаивая двигался дальше он…надо выпить и заснуть… Ключ в замке повернулся с трудом, словно сама квартира сопротивлялась его возвращению. Внутри было оглушительно тихо. Марина была права: это не было жильем семейного человека. Голые полы, слой пыли на подоконниках, запах застоявшегося воздуха, алкоголя и… запустения.

Никаких игрушек. Никаких разбросанных носков. Никаких следов Лены.

— Спятил, — выдохнул он, глядя на свои руки. — Просто клинический случай. Галлюцинаторный синдром на фоне эмоционального выгорания.

Он прошел в комнату, которая в его памяти была детской Даши. Сейчас это была лишь бетонная коробка с дешевыми, выцветшими обоями в цветочек, которые, казалось, помнили еще советских генсеков. Алексей сел на пол, там, где — как он помнил — Даша рисовала свои черные круги.

Ярость нахлынула внезапно, как приступ лихорадки. Ярость на себя, на свою память, на Марину, которая смотрела на него как на покойника.

— Не могло это быть сном! — закричал он в пустоту. Схватил пустую бутылку и запустил ее со всех сил в стену… Стоп, пришла неожиданная мысль, он подскочил к зеркалу, губа… мне же разбил губу ее бывший… губа была в полном порядке, не считая герпеса на том самом месте, красовавшегося яркими пузырями… Он сорвал зеркало со всей своей злобой и швырнул его на пол…Потом вцепился ногтями в край обоев и с силой рванул их вниз. Бумага с треском отходила от стены, обнажая серый, шершавый бетон. Алексей рвал их слой за слоем, полоса за полосой, словно пытался содрать кожу с самой реальности. Пальцы болели, под ногти забилась известка, но он не останавливался.

И тут под четвертым слоем старой бумаги он увидел это.

На голом бетоне, глубоко выцарапанный чем-то острым — возможно, гвоздем или хирургическим зажимом — красовался рисунок. Это был не детский набросок. Это была сложнейшая геометрическая схема: круг, вписанный в треугольник, который, в свою очередь, распадался на бесконечные фракталы.

А в самом центре этой схемы, там, где линии сходились в одну точку, было выцарапано - «ТЫ ЖИВ».

Но не это заставило его сердце пропустить удар. Прямо под именем, тем же почерком, была выведена дата: 20 февраля 2026 года. Сегодняшнее число.

Алексей отпрянул, тяжело дыша. Он присмотрелся к манере исполнения. Линии были не самыми уверенными, и не профессиональными. Это был его собственный почерк. Тот самый, которым он заполнял истории болезни, но он точно знал, что не рисовал этого на стене пустой квартиры.

Чуть ниже, он заметил еще одну надпись, крошечную, едва различимую: «Она не забыла. Она просто ждет, когда ты допишешь формулу. 33».

Алексей приложил дрожащую ладонь к холодному бетону. И в этот момент он понял: он не спятил. Мир действительно изменился, стер лишних персонажей, переписал биографии и залечил ожоги. Но под «штукатуркой» новой реальности всё еще пульсировал старый чертеж.

Он вспомнил лоскут винного шелка в своем кармане. Если Марина — «настоящая»… Марина — не помнит ночи, значит, та женщина, с которой он был, сейчас находится где-то в другом слое этого города. Или она — это ключ, который сам не знает, что он открывает.

Внезапно в пустой квартире раздался звук. Не из стены. На этот раз — из прихожей.

Щелчок дверного замка.

Кто-то открыл дверь своим ключом и медленно входил внутрь. Алексей замер, сжимая в руке кусок содранных обоев.

Алексей замер, прижавшись спиной к ободранному бетону. Звук шуршащих пакетов и стук каблуков по паркету казались оглушительными в этой еще минуту назад мертвой квартире.

— Леша? Ты дома? — голос Лены звучал абсолютно буднично, с той самой едва уловимой ноткой вечного недовольства, которую он знал наизусть.

Он медленно вышел из детской. В прихожей стояла она. Та же прическа, то же пальто, те же холодные глаза. Она ставила на пол тяжелые пакеты, из которых выглядывал батон и пачка молока. Всё выглядело настолько нормальным, что у Алексея закружилась голова. Не было никаких светящихся нитей на её коже, никакой «воронки» из стен.

— Что ты застыл? Помоги пакеты донести, — она выпрямилась и взглянула на него, но тут же её взгляд переместился за его спину, вглубь комнаты. — Господи, Алексей! Что ты натворил? Зачем ты портишь стены в комнате дочери? Даша расстроится, мы же только прошлым летом их переклеили!Почему ты всегда все портишь! Сколько можно! Ты не можешь зарабатывать, так не порти хоть то что есть! Придурок! Какой же ты придурок!

Алексей стоял, тяжело дыша, глядя то на неё, то на свои руки. На безымянном пальце тускло блестело обручальное кольцо.

— Лена... — его голос сорвался. —Я звонил... Марина сказала, что тебя нет. Что я холост. Что квартира пуста.

Лена замерла, её лицо исказилось в привычной гримасе презрения. — Опять эта твоя шалава из больницы? Ты просто спятил уже, со своей «Геометрией безумия». Я была у мамы, Даша там осталась на выходные, ты же сам меня отвез вчера вечером! Ты что, совсем рассудок потерял от своих дежурств, алкаш, всю жизнь мне испортил, теперь до квартиры добрался!

Она прошла мимо него в детскую и вскрикнула, увидев ободранную стену. — Ты... ты содрал всё! Зачем? И что это за каракули на бетоне?

Алексей подошел к ней. Он смотрел на выцарапанную дату — 20 февраля 2026 года — и на фразу «ТЫ ЖИВ».

— Ты видишь это, Лена? — он указал на рисунок. — Это мой почерк. Но я этого не делал. Сегодняшнее число.

Лена посмотрела на стену, затем на него. В её глазах на мгновение мелькнул не человеческий гнев, а тот самый пустой, зеркальный блеск, который он видел в «воронке». — Там ничего нет, Леша, — тихо сказала она, и её голос вдруг стал плоским, лишенным эмоций. — Просто старый бетон. Ты просто содрал обои. Перестань, хватит уже, мало того что ты тупое ничтожество, так теперь пугать меня и дочь решил. Иди на кухню, я купила твое любимое вино. Давай просто... забудем этот день. Как и все то что ты натворил.

Она развернулась и пошла на кухню, и Алексею показалось, что её движения стали слишком синхронными, слишком «правильными». Он посмотрел на стену — схема на бетоне никуда не исчезла. Она пульсировала, словно под слоем камня билось сердце.

Он засунул руку в карман и нащупал там лоскут винного шелка. Он был здесь. Реальный, пахнущий Мариной и гарью.

«Она не забыла, — вспомнил он надпись. — Она просто ждет».

Алексей понял: система не стерла его семью. Почему то на ум пришел фильм матрица… Система просто «откатила» изменения, вернув декорации на место, стоило ему только на мгновение усомниться. Лена вернулась, чтобы снова стать его якорем, его тюремщицей, его «пассивной святостью».

Из кухни донесся звук открываемой бутылки. — Леша, иди сюда, — позвала Лена. — Садись в свой угол. Всё хорошо.

Алексей посмотрел на содранные обои. Он знал, что если он сейчас пойдет на кухню и выпьет это вино, чертеж на стене затянется новой бумагой, а память о Марине станет просто еще одним симптомом его «шизофрении».

Алексей стоял в дверях кухни, глядя на спину Лены. Она методично нарезала сыр, и этот звук — ритмичный стук ножа о доску — казался ему отсчетом секунд до окончательного падения в бездну.

— Лена, я… я забыл купить хлеб. И соль. Знаешь, в доме совсем нет соли, — его голос звучал хрипло, но она даже не обернулась. — Соль в шкафчике справа, Леша, — отозвалась она, не прерывая своего занятия. — Не выдумывай. Сядь. — Нет, там какая-то старая. Я схожу за свежей. И сигареты кончились. Пять минут, я мигом.

Он не дожидаясь ответа, выскочил в прихожую, схватил куртку и, почти выломав дверную ручку, вывалился на лестничную клетку. Ему казалось, что если он задержится еще на вдох, стены квартиры окончательно сомкнутся, превратив его в еще одну схему на бетоне.

Оказавшись в машине, Алексей завел мотор. Руки дрожали. Он рванул с места, не глядя в зеркала. Перед глазами всё еще стоял тот выцарапанный рисунок: 20 февраля 2026 года. Сегодняшний день. День, которого не должно было быть в его прошлой жизни.

Он ехал по городу, который теперь казался ему набором картонных декораций. Улицы, люди, витрины — всё это было слишком аккуратным, слишком «откалиброванным». Но внутри него горел лоскут винного шелка, зажатый в кулаке. Это была его единственная зацепка, его нить Ариадны.

Ноги сами выжали тормоз у того самого греко-католического храма.

Здесь всё было по-другому. Воздух вокруг церкви казался гуще, тяжелее. Алексей ворвался внутрь, ища глазами отца Иосифа или того старого монаха. В храме было пусто, лишь несколько старух в черных платках шептались у икон.

— Отец Иосиф! — выкрикнул он, и эхо ударилось о высокие своды.

Из ризницы вышел молодой дьякон. Он удивленно посмотрел на взмыленного, оборванного человека с безумным взглядом. — Отец Иосиф на выезде, причащает больных. А вы… вы кто? — Мне нужен монах. Старый монах, который был здесь утром! Он дал мне конверт! — Алексей схватил дьякона за рясу. — Где он?!

Молодой человек побледнел и осторожно высвободил руку. — Послушайте, у нас нет никаких «старых монахов». Только мы с капелланом Иосифом…но он отъехал… и сторож. Может, вы ошиблись храмом?

Алексей почувствовал, как мир снова начинает ускользать. Но в этот момент его взгляд упал на пол, на то самое место, где они стояли с Мариной. На каменной плите отчетливо виднелся черный след. Не ожог, нет. Там, в камне, был выжжен такой же символ, какой он нашел у себя под обоями. Идеально ровный круг, вписанный в треугольник.

— Кто это сделал? — прошептал Алексей, указывая на пол. Дьякон посмотрел вниз и перекрестился. — Это… это старое клеймо. Оно здесь всегда было. С момента постройки. Говорят, это знак тех, кто строил храм, «гильдия каменщиков святого духа». Этот храм очень старый и он достоен учебников истории, его построили те кто не имел имен, так было принято считать, бывшие военные, ученые или астрономы ушедшие в монахи…я точно не знаю…да наверное и никто не знает…или не помнит…

Алексей опустился на колени прямо на этот символ. Он вытащил из кармана лоскут шелка и приложил его к выжженному камню. В ту же секунду в его голове, как далекое радио, прорезался голос. Не голос монаха и не голос Лены.

Это был шепот... Короткий, обрывистый, доносящийся казалось сквозь какие то помехи: — … не верь тишине… 33-й сектор… кладбище было только началом…

Он вскочил. Значит, он всё-таки помнит. Или та часть его, что осталась «вне системы», пытается до него достучаться.

Он понял, куда ему нужно. Если Марина в «этой» реальности живет на Дарнице с мамой и ничего не знает о нем, значит, ему нужно найти её и заставить её ожог проявиться снова. Ему нужно столкнуть две реальности лбами, пока одна из них не разлетится вдребезги.

Он выбежал из храма, почти сбив с ног входящую женщину. В её руках была связка свечей, и когда они столкнулись, одна свеча упала к его ногам. Она была черной…

Алексей замер, сжимая в пальцах холодный, матовый воск. Свеча не просто была черной — она казалась вылитой из застывшей нефти, и свет в храме словно впитывался в её поверхность, не отражаясь.

В памяти, как из глубокого колодца, всплыл обрывок оккультного трактата, который он листал в библиотеке ещё на первом курсе, увлекаясь «запретной» медициной. «Свеча из черного воска, освященная в месте излома, служит проводником для того, кто потерял свой путь между мирами. Она проявляет скрытое, сжигая иллюзию текущего часа».

— Это не для живых, сынок, — прохрипела женщина, отшатываясь от него. Её лицо под платком казалось сетью глубоких морщин, в которых застыл вековой испуг. — Отдай! Это поминальная для тех, кто не родился, но уже здесь!

Алексей не отдал. Он сунул свечу во внутренний карман, чувствуя, как она обжигает холодом через ткань, и бросился к выходу.

Дарница. Столкновение.

Он летел по мосту Патона, видя, как огни города превращаются в размытые полосы. В голове стучала одна мысль: Марина — это ключ, но её нужно «вскрыть». Если система стерла её память, значит, нужно физическое воздействие, шок, который вернет ожог на место.

Девятиэтажка в Дарнице. Подъезд, пахнущий кошачьей мочой и старой штукатуркой. Он не стал звонить в дверь. Он знал, что Марина скоро вернется со смены. Он сел на ступеньки этажом выше, достал черную свечу и зажигалку.

Когда внизу хлопнула дверь лифта, Алексей чиркнул огнем. Свеча загорелась не желтым, а тусклым, синевато-фиолетовым пламенем. Дым повалил густой, горький, пахнущий горелым волосом и старым железом.

Марина вышла из лифта, устало копаясь в сумочке. Она была в том самом белом халате, который он видел в ординаторской. Она подошла к своей двери, и в этот момент Алексей спустился к ней.

— Алексей Дмитриевич? — она вздрогнула, выронив ключи. — Вы что здесь делаете? Я же просила вас ехать домой... Боже, что это у вас в руках? Чем это воняет?

Алексей не отвечал. Он видел, как сизое пламя свечи начинает искажать пространство вокруг Марины. Воздух за её спиной пошел рябью, как над раскаленным асфальтом.

— Посмотри на меня, Марина! — он схватил её за руку. — Вспомни Подол. Вспомни квартиру. Вспомни, как ты сорвала с себя халат, потому что крест жег тебе кожу!

— Пустите! Вы бредите! Мама! — закричала она, пытаясь вырваться.

Но Алексей поднес черную свечу к её груди, туда, где должен был быть ожог. Пламя свечи вдруг метнулось к её телу, словно живое существо, почуявшее добычу. Оно не жгло ткань халата — оно проходило сквозь неё.

Марина внезапно замолкла. Её глаза закатились, а тело выгнулось дугой, как при эпилептическом припадке.

— А-а-а-а! — этот крик был не человеческим. Это был звук рвущегося металла.

Прямо под прозрачным пламенем черной свечи на её белой коже начал проступать багровый след. Сначала тонкая линия, потом перекладина. Ожог возвращался, прорезаясь сквозь «новую» реальность, как тату из-под слоя дешевого грима.

— Вспомни! — рычал Алексей, чувствуя, как стены подъезда начинают вибрировать и покрываться трещинами. — Нас двое! Мы — живы!

В этот момент дверь квартиры распахнулась. На пороге стояла её «мать», но теперь это была не добрая старушка. Её челюсть отвисла до груди, а из глазниц струился тот самый серый дым.

— НЕЛЬЗЯ... — проскрежетало существо. — КОНТУР... ДОЛЖЕН... БЫТЬ... ЗАМКНУТ...

Марина открыла глаза. В них больше не было недоумения. В них была ярость и узнавание. Она схватила Алексея за руку, и её пальцы впились в его кожу до крови.

— Я вспомнила, — прохрипела она... где я....в смысле где мы, что за бред происходит Леша??? они выбежали во двор, возле самого подьезда стояла машина за рулем сидел капелан Иосиф. - Быстро в машину крикнул он, быстро!!!

Машина капеллана рванула с места прежде, чем захлопнулись двери. Марина вжалась в сиденье, тяжело дыша; её халат был расстегнут, и багровый ожог на груди пульсировал в такт бешеному ритму сердца.

— Леша... этот дом... эта женщина, — она судорожно схватила его за руку. — Она не моя мать! Я помню её лицо, но оно было как маска из холодного пластика! Где мы были всё это время? Почему я все забыла?!

Алексей обернулся. Сзади, над Дарницей, небо сворачивалось в тугую, гноящуюся спираль. Панельные многоэтажки осыпались серым пеплом, обнажая под собой пустоту, затянутую копошащимися тенями. «Мать» Марины стояла посреди двора, её фигура вытянулась до третьего этажа, а длинные, многосуставчатые руки скребли асфальт, пытаясь достать уходящий автомобиль.

— Не смотри назад! — выкрикнул отец Иосиф. Он крутил руль с яростью человека, идущего в рукопашную. — Они перестраивают город на ходу! Если вы поверите в то, что видите в зеркалах, мы никогда не доберемся до святой земли!

Машина летела по мосту через Днепр, но река внизу больше не была водой. Это была река черной ртути, в которой отражались не звезды, а миллионы глаз тех, кто ждал за «завесой».

— Капеллан, откуда вы здесь? — Алексей перекрикивал гул ветра, врывающегося в окна. — Монах сказал, что вас нет!

— Монах сказал то, что молох хотел услышать! — Иосиф резко переключил передачу. — В храме есть «слепая зона», которую они не могут чувствовать. Я ждал вас у входа в Дарницу, потому что знал: когда ты зажжешь черную свечу, весь этот сектор загорится на их карте как неисправность!

— Что за свеча, Леша? — Марина посмотрела на него, её глаза блестели от слез и адреналина.

— Поминальная по тем, кто здесь, но не родился, — прошептал Алексей, нащупывая огарок в кармане. — Она сожгла имитацию. Она вернула тебя мне.

Они затормозили у ворот храма на Подоле. Здесь пространство казалось более плотным, «настоящим». Но как только они вышли из машины, Алексей увидел, что по золотым куполам ползут те самые черные нити «истинной геометрии», пытаясь сдавить здание, как гигантская удавка.

— Быстрее внутрь! — Иосиф толкнул тяжелые дубовые двери.

Внутри храма было темно. Единственный источник света — тот самый черный след на полу, символ круга и треугольника, который теперь светился тусклым, тревожным золотом.

Старый монах стоял в тени иконостаса, и его фигура казалась высеченной из того же векового камня, что и стены храма. Он не шевелился, но воздух вокруг него вибрировал от напряжения. Глаза старца, глубоко запавшие и окруженные сетью морщин, светились неестественным, колючим светом.

— Как ты мог достать Молоха, парень? — голос монаха проскрежетал, как ржавое железо по граниту. — Не у всех святых это получается... Ты не просто дорогу перешел самому Лукавому, ты его за живое задел. Ты вырвал кусок его «чертежа» и сжег его черной свечой прямо у него под носом.

Алексей стоял, тяжело дыша, сжимая в руке огарок свечи. Марина прижалась к его плечу, её ожог на груди светился сквозь ткань халата, как раскаленное клеймо.

— Я просто хотел вернуть её, — выдохнул Алексей, указывая на Марину. — Я хотел вернуть ее и… правду.

— Правду? — монах горько усмехнулся, и этот смех отозвался эхом в пустоте купола. — Правда здесь — это яд. Ты зажег свечу, которая поминает нерожденных. Ты вызвал из бездны тех, кого Архитектор стер из памяти мира тысячи лет назад. Ты открыл брешь, Алексей. И теперь Молох не просто хочет тебя убить. Он хочет тебя заместить.

Снаружи раздался оглушительный скрежет. Черные нити «истинной геометрии» сжались, и по стенам храма побежали глубокие трещины. Золото на куполах начало осыпаться черной сажей.

— Контур должен быть замкнут! — проревело из-за дверей голосом, в котором слышался гул сотен голодных глоток. — Отдай нам ошибку! Отдай нам Доктора!

Иосиф шагнул вперед, преграждая путь к дверям. В его руках внезапно оказался не крест, а старый, потемневший от времени кадильный цеп, который он сжимал как боевой кистень.

— Слушай меня, Алексей, — монах подошел вплотную, и от него пахло ладаном и могильной землей. — У тебя есть только один шанс. Символ на полу — это не просто украшение. Это «нулевая точка». Если ты встанешь в центр круга и Марина прижмет свой ожог к треугольнику, вы создадите резонанс, который вывернет этот сектор реальности наизнанку. Но помни: то, что вы увидите за «завесой», когда она падет... к этому нельзя подготовиться.

— Что там? — Марина посмотрела на монаха, её голос дрожал.

— Там то, что видят те, кто перешагнул черту безумие... Там бездна, полная тех, кто хочет войти в этот мир. Черти, тени, сущности без имен — они все стоят за этой дверью, используя людей с зависимостью как марионеток. Они — это и есть «геометрия».

Двери храма затрещали. В щели начал просачиваться густой, маслянистый дым. Алексей увидел, как сквозь дубовые доски просовываются длинные, белые пальцы с неестественным количеством суставов.

— Становитесь! — выкрикнул Иосиф, начиная вращать цеп, который описывал в воздухе светящиеся круги. — Живо! Я удержу их, пока смогу…я не знаю надолго ли…

Алексей схватил Марину за руку и шагнул в центр светящегося знака. Камень под ногами был нестерпимо горячим.

— Марина, делай, что он сказал, — прошептал Алексей. — Прижми ожог к камню.

Она опустилась на колени, её лицо исказилось от боли. Как только её кожа коснулась треугольника, храм содрогнулся. Черный след на полу вспыхнул ослепительным фиолетовым пламенем. Алексей поднял черную свечу и зажег её снова от этого пламени.

— СМОТРИ! — закричал монах, указывая на стены.

Стены храма начали растворяться. Больше не было Подола, не было Киева. За пределами круга открылось бесконечное пространство, заполненное гигантскими, медленно вращающимися шестернями из человеческих тел. Миллионы существ, похожих на насекомых с человеческими лицами, скреблись о невидимый купол, который удерживал Алексей и Марина.

И в центре этого кошмара, прямо перед ними, стояла фигура в черном балахоне…

Фигура сделала шаг вперед, и пространство вокруг круга застонало, словно металл, подвергнутый нечеловеческому давлению. Пламя под черным балахоном не давало света — оно источало анти-свет, густую, пульсирующую тьму, которая пожирала сами очертания реальности.

— Смертный... — голос фигуры не исходил из уст, он вибрировал в костях Алексея, вызывая тошноту и первобытный ужас. — Ты нарушил покой мертвых... Ты вознамерился разрушить скрижали моего мироздания... Ты умрешь. Но смерть — это слишком милосердный дар для того, кто попытался стереть границы загона.

Алексей чувствовал, как под этим взглядом его кожа начинает покрываться мелкими геометрическими трещинами. Марина кричала, но звука не было — его поглощала воронка, открывшаяся под балахоном существа.

— Ты видишь их? — фигура повела костлявой рукой в сторону вращающихся шестерен из плоти. — Это твои предки. Это твои нерожденные дети. Это каждый, кто когда-либо пытался «вспомнить». Я — Архитектор Скорби, я — тот, кто держит углы этого мира острыми, чтобы вы вечно резали о них свои души.

Из пламени под плащом начали вылетать черные искры, которые, касаясь невидимого купола, превращались в крошечных существ с лицами Даши. Тысячи маленьких Даш скреблись когтями о барьер, плача и умоляя: «Папа, впусти нас... нам холодно в огне...»

— Это иллюзия! — выкрикнул старый монах, чье тело уже начало превращаться в пепел. — Алексей, не смотри на них! Он питается твоей виной! Кровь и воск! Сейчас!

Алексей посмотрел на черную свечу. Она таяла прямо в его руках, превращаясь в вязкую субстанцию, напоминающую деготь.

— Ты думаешь, твой «ожог» — это знак спасения? — фигура в балахоне обратилась к Марине. Из-под капюшона вырвался столб адского пламени, и ожог на груди женщины вспыхнул с такой силой, что она упала на колени, выгибаясь назад. — Это всего лишь метка брака. Я выбрал тебя для этого сектора ещё до своего рождения.

Существо протянуло руку к Алексею. Пространство между ними начало сжиматься, превращаясь в двухмерную плоскость. Алексей понял: его сейчас просто «сложат», как лист бумаги, превратив в одну из линий на той самой стене в пустой квартире.

Слова молитвы, которые Алексей неожиданно, буквально выдавливал из себя, казались чужеродными в этом месте, где сама геометрия служила злу. Но как только «Отче наш» сорвался с его губ, реальность, уже сжатая до плоского листа, начала сопротивляться. Слова резонировали, превращаясь в звуковые удары, которые выбивали искры из черного воздуха.

— ЗАТКНИСЬ! — взревела фигура в балахоне, и её пламя колыхнулось от яростного сквозняка, поднятого словами молитвы. — Ты не имеешь права взывать к Нему! Ты — мой инструмент!

Иосиф, стоявший у дверей, которые уже выгибались внутрь под напором существ извне, обернулся. Его лицо было залито кровью, глаза сияли фанатичным светом. Он вонзил свой кадильный цеп прямо в щель между дверными створками, создавая временный засов из освященного железа.

— БЕГИТЕ! — его крик перекрыл гул бездны. — Бегите в алтарь! За престолом есть проход, который не видит Архитектор! Я больше не могу их держать!

Марина, скуля от боли из-за пылающего ожога, поползла по плитам, цепляясь за руку Алексея. Алексей же, не переставая шептать молитву, чувствовал, как пространство вокруг них перестает быть двухмерным. Мир снова обретал глубину, но эта глубина была болезненной, словно кости срастались заново без наркоза.

— Ты не уйдешь, Доктор! — Архитектор Скорби рванулся к ним, его балахон развевался, как крылья гигантской летучей мыши. — Ты — часть чертежа! МОЕГО ЧЕРТЕЖА!!! Если ты уйдешь, сектор обрушится!

— Пусть рушится! — выкрикнул Алексей, подхватывая Марину на руки.

Они рванулись за алтарную преграду. В этот момент за их спинами раздался страшный треск. Двери храма разлетелись в щепки. Тысячи существ-насекомых с лицами Даши и Лены хлынули внутрь, затапливая собор живой, копошащейся массой. Иосиф исчез под этой волной, успев лишь вскинуть руку в последнем благословении.

За престолом действительно обнаружился узкий проем, ведущий в каменный мешок подземелья, о котором не знал ни один план БТИ судя по всему.

— Прыгай! — скомандовал Алексей.

Они рухнули вниз, в темноту, за секунду до того, как костлявая рука Архитектора коснулась края прохода. Но падение было недолгим. Они приземлились на груду старых тряпок и сухих костей в тесном склепе.

Здесь было тихо. Пугающе тихо. Адское пламя и крики существ остались наверху, приглушенные метрами древней кладки, испещренных какими то письменами.

— Мы... мы живы? — Марина тяжело дышала, прижимая ладонь к груди. Ожог больше не светился, он стал просто болезненной раной.

Алексей достал из кармана огарок черной свечи. Он не горел, но в темноте склепа источал слабое фиолетовое сияние. В этом свете он увидел, что они здесь не одни.

В углу склепа, на груде обрывков тех самых тетрадей Алексея, сидел старик. Тот самый «двойник» с кладбища. Но теперь он не выглядел угрожающим. Он был изможденным, почти прозрачным. В руках он держал обычный медицинский скальпель.

— Ты опоздал, Алексей, — прошептал старик, и она опоздала…

— Да пошел ка ты куда подальше, ответил Алексей, я за эти сутки пережил больше чем за всю свою жизнь, так что катись ка ты нахрен, пень старый…

Старик в углу издал сухой, захлебывающийся смешок, похожий на шелест рассыпающейся бумаги. Его прозрачные пальцы тряслись…, но Алексей даже не обернулся. Громкие, злые слова, брошенные в лицо своему отражению, подействовали лучше любого заклинания. Страх, который парализовал его все эти тридцать три года, вдруг выгорел, оставив после себя лишь тяжелую, осязаемую решимость.

— Отче наш… — Алексей чеканил слова молитвы, и каждый слог падал в тишину склепа как тяжелая медная монета.

Он чувствовал пальцы Марины — тонкие, дрожащие, но живые. В этом прикосновении было больше истины, чем во всей «истинной геометрии» Архитектора.

— Сюда! Леша, посмотри! — Марина потянула его вглубь подземелья.

За грудой истлевших церковных архивов обнаружился низкий, вырубленный прямо в известняке лаз. Это не была часть чертежа Молоха; это был старый ход киевских пещер, забытый, заброшенный, не затронутый прямыми углами и стерильной чистотой ада. Там, в глубине коридора, мерцал свет. Тусклый, желтоватый, он не пугал — он пах топленым воском и живым теплом.

Они почти ползли, пригибая головы. Молитва Алексея теперь звучала в унисон с капающей со сводов водой. С каждым шагом гул бездны и скрежет существ-насекомых наверху становились тише, словно они уходили под толщу самой реальности, туда, где Архитектор Скорби не имел власти.

Свет становился ярче. Они вышли в небольшую подземную келью. Здесь не было ни шестерен из тел, ни пламени под балахоном. Только низкие своды, потемневшие от времени иконы и десятки горящих лампад, расставленных на каменных выступах.

В центре кельи стоял простой деревянный стол. На нем лежала не тетрадь Алексея, а старое, потрепанное Евангелие и обычная буханка хлеба.

— Это не морок, — прошептала Марина, касаясь ладонью теплой стены. Её ожог на груди перестал пульсировать болью, оставив лишь ровное тепло. — Посмотри на тени, Леша.

Алексей посмотрел вниз. Их тени на полу были нормальными. Не вытянутыми, не геометрически выверенными — обычными человеческими тенями, которые мягко дрожали в свете лампад.

— Мы вышли, — выдохнул он, чувствуя, как по щекам текут слезы, смывая пыль и кровь. — Мы вышли за пределы его чертежа.

Неожиданно тишину прервал тихий звук. В углу кельи, на простой скамье, кто-то сидел. Это не был монах или капеллан. Это был человек в обычном гражданском пальто, его лицо было скрыто тенью. Перед ним лежал старый блокнот — даже правильнее будет сказать, старинный, с пожелтевшими краями страниц, впитавшими пыль веков.

— Вы зашли очень далеко, доктор, — произнес человек спокойным, почти домашним голосом. — Вы сломали всё, что смогли, до чего только смогли дотянуться своим пытливым умом... А вы, девушка... — его взгляд, уставший, полный покрасневших сосудов, остановился на Марине. — Вы, признаться, еще та чёрная волхвовица... так стремительно околдовали доктора, что он душу готов продать, лишь бы быть с вами.

Алексей застыл, чувствуя, как рационализм, годами служивший ему щитом, рассыпается в прах. В воздухе пахло не ладаном, а озоном и старой бумагой — запахом самой истории.

— Кто вы? — голос доктора сорвался на шепот.

Человек в пальто едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была древнее самых старых гор.

— Я — Тот, кто начертил первый круг. Начало и Конец. Вы называете меня Господом, хотя я предпочитаю думать о себе как об Архитекторе, чьи чертежи постоянно пытаются подправить. А тот, кого вы зовете Лукавым... — он на мгновение замолчал, глядя в пустоту. — Он лишь мое отражение в кривом зеркале. Искаженная тень, которая обрела голос, потому что свет был слишком ярким.

Он коснулся пальцами обложки блокнота, словно поглаживая спину спящего зверя.

— Давным-давно, когда камни еще умели шептать, я благословил Гильдию каменщиков Святого Духа. Это не были просто строители соборов. Это были стражи реальности, созданные, чтобы противостоять тени. А число 33... — он тихо рассмеялся, и в этом смехе послышалась бесконечная усталость. — Всего лишь нелепая оплошность в расчетах, трещина в фундаменте мироздания. Раз в этот цикл зеркало поворачивается так, что Лукавый может заглянуть в ваш мир. Маленькая щель, в которую он каждый раз, пытается просунуть свои скверные пальцы, чтобы испоганить работу. И Гильдия на протяжении всей жизни этого мира латает эти дыры, стоит в проломе, пока вы люди спите.

Создатель наклонился вперед, тень отступила, обнажая лицо, одновременно обыденное и непостижимое.

— Вы ищете монстров в безднах, но самые страшные мосты строятся из человеческой слабости. Вы уже догадались, доктор, только боялись признать, что алкоголики в бреду белой горячки не просто видят галлюцинации… Из-за отсутствия воли и парализующего страха их сознание становится мостом. Тонким, шатким, но достаточным, чтобы сущность извне могла пролезть в этот мир. Как правило, это кончается смертью — плоть не выдерживает такого транзита.

Он тяжело вздохнул и поднялся. Его движения были лишены божественного пафоса, в них была лишь будничная решимость мастера, заканчивающего смену.

— Ладно, — сказал Создатель, — пора мне.

Он взял блокнот в руки, пристально глядя на Алексея и Марину. В келье стало невыносимо тихо, даже пылинки замерли в воздухе.

— Что ж, посмотрим... — он открыл книгу и начал медленно водить пальцем по строкам, которые, казалось, мерцали собственным светом.

Он перевел взгляд на Марину: — Прелюбодеяние...порок и слабость… — Его голос не был судящим, он просто констатировал факт, как врач — диагноз.

Затем он посмотрел на Алексея, снова сверяясь с записями: — Похоть... и измена...

Создатель замолчал, нахмурив брови. Он долго смотрел в блокнот, потом снова на них — двух маленьких людей, затерянных в лабиринте собственных страстей и великих тайн, стоящих рядом и сжимающих руки друг друга со всех своих сил..

— Что ж... — продолжил он задумчиво, словно ни к кому не обращаясь. — Ну, допустим... это любовь. Возможно. В мире, где всё рассыпается, даже такая искаженная форма единства имеет вес.

Он захлопнул блокнот с глухим стуком, который отозвался громом где-то в горах за стенами монастыря.

— Я оставлю вам этот шанс, — произнес он, уже растворяясь в полумраке угла. — Но помните: когда зеркало треснет окончательно, никакое колдовство и никакая логика не залатают дыру в душе. Берегите свой мост, пока он не стал дорогой для кого-то другого.

Свет в келье моргнул. Когда Алексей бросился к скамье, там никого не было. Лишь на пыльном полу лежал крошечный осколок камня, идеально ограненный, с тридцатью тремя гранями, каждая из которых отражала их с Мариной лица.

Едва последние слова Создателя растаяли в холодном воздухе кельи, как тишина стала физически ощутимой — тяжелой, как свинец. Алексей сделал шаг к пустой скамье, но его ноги словно приросли к каменным плитам пола.

Тень, в которой только что сидел старик, не исчезла вместе с ним. Напротив, она начала отделяться от стены, становясь гуще и чернее самой безлунной ночи. Она не имела четких контур, но в ее колыхании чувствовался голодный, хищный интерес.

— «Допустим, любовь»... — прошелестел голос, лишенный связок, похожий на треск сухих листьев. — Он всегда был слишком милосердным Архитектором. Слишком ленивым, чтобы исправлять ошибки в чертежах.

Из темноты угла вытянулось нечто, напоминающее длинную, неестественно тонкую руку. Она не коснулась их, но воздух вокруг Марины и Алексея мгновенно остыл до ледяного ожога.

Тень скользнула по стенам, принимая очертания самого Алексея, но это был Алексей из кошмаров: с вытекшими глазами и ртом, зашитым суровой ниткой.

— Вы — мои по праву трещины, — прошипела сущность. — Вы нарушили обеты, вы предали тех, кому клялись, вы построили свой алтарь на обломках чужих жизней. Ваша страсть — это идеальный раствор для моих кирпичей.

Марина прижалась к плечу доктора, чувствуя, как по ее венам вместо крови начинает течь жидкий холод. Она видела, как тени в углах кельи начинают сплетаться в узоры, напоминающие те самые 33 грани, о которых говорил старик.

— Гильдия веками строила стены, — продолжала Тень, обволакивая их кругом. — Но… вы сами открыли дверь. Вы придумали такие интересные ключи…причем сами их придумали…алкоголь, наркотики… Доктор, ваш пытливый ум пробил брешь, а твои чары, волхвовица, стали мостом. Я не просто хочу вашей смерти. Я хочу войти в этот мир через ваш страх...

Алексей почувствовал, как сознание начинает мутиться. Перед глазами поплыли образы: лица оставленных близких, боль, которую он причинил, и холодный расчет, с которым он оправдывал свои действия. Это была та самая «белая горячка» духа, о которой предупреждал Создатель — момент, когда воля истончается до предела.

— Не смотри на него, Леша! — выкрикнула Марина, ее голос прозвучал как удар колокола. — Он — лишь отражение в кривом зеркале! У него нет своей силы, только та, что мы отдаем сами! Посмотри. На меня – кричала она, - смотри мне в глаза!!!

Она схватила его за руку, и в месте их соприкосновения вспыхнул тусклый, но живой свет. Тот самый «допуск», который оставил им старик в блокноте.

Тень зашипела, отпрянув назад. Ее очертания дрогнули, превращаясь в бесформенную массу.

— Любовь? — насмешливо выплюнула сущность. — Посмотрим, как долго продержится этот мост, когда я начну выбивать из него камни один за другим. Вы теперь отмечены. Вы — 34-я грань, лишняя, неправильная... И я буду ждать каждой вашей ссоры, каждого сомнения, чтобы пролезть внутрь. Тень уже готовилась сомкнуться вокруг них, высасывая тепло из легких, как вдруг пространство кельи качнулось. Воздух, до этого застывший и мертвый, снова пришел в движение.

— Ты всё еще здесь? — раздался тот самый спокойный, «домашний» голос.

Создатель не появился вновь в человеческом облике. Его голос доносился отовсюду и ниоткуда, словно сами камни стен вдруг обрели дар речи. Тень мгновенно сжалась, уменьшилась в размерах и забилась в самый дальний угол под скамьей, превратившись в бесформенное темное пятно, охваченное дрожью.

— Уходи, Отражение, — негромко произнес Творец. — Твое время наступит, когда их мост рухнет сам. Не подталкивай то, что и так шатко.

— Но это не фундамент! — огрызнулась Тень из-под скамьи, и в ее голосе послышался скрежет битого стекла. — Это песок, перемешанный со слезами тех, кого они предали! Сколько простоит эта их «любовь»? Год? Десять? Пока плоть не одряхлеет или пока скука не выест их изнутри? Ты сам знаешь — их чувства конечны, как и всё, что Ты создал из праха.

Наступила пауза. Алексей почувствовал, как к нему возвращается способность дышать, но слова Тени ударили в самое сердце его сомнений.

— Длительность... — задумчиво произнес Создатель. — Ты всегда измерял всё временем, потому что ты — лишь миг в вечности. Но любовь, даже самая грешная и исковерканная, обладает одним свойством, которое тебе недоступно.

— Каким же? — прошипела Тень. — Силой самообмана?

— Способностью к перерождению, — ответил голос. — Когда двое смотрят в бездну и решают держаться за руки не потому, что это правильно, а потому, что без этой руки мир теряет смысл — они создают новую материю. Она может быть хрупкой, как первый лед, но в этот краткий миг она тверже всех алмазов Гильдии. Даже если это продлится всего один человеческий вздох... для вечности этого достаточно, чтобы оправдать существование целой вселенной.

Тень издала звук, похожий на сдавленный стон, и окончательно слилась с полом, став едва заметным пятном копоти.

— Идите, — мягко добавил Создатель, и в этот раз голос звучал прямо в сознании Алексея и Марины. — Любовь не делает вас святыми. Она лишь дает вам шанс не стать мостом для него. Но помните: мосты требуют ремонта каждый божий день.

Свет факела в коридоре, который до этого казался затухшим, внезапно ярко вспыхнул, пробиваясь сквозь щель в двери, ослепляя и словно туманя рассудок… Весь мир монастыря, горы, холодная река и голос Создателя схлопнулись в одну ослепительную точку, оставив после себя лишь звон в ушах и привкус меди на языке.

Внезапно он пришел в себя, словно выныривая из ледяной темноты. Вместо каменных плит кельи — мягкий ковер, вместо завывания горного ветра — тиканье настенных часов. Марина помогала ему подняться, её лицо было белым, как мел.

— Боже, Алексей, простите... — лепетала она, её голос дрожал от ужаса и облегчения. — Он псих, он следил за мной...

Её руки были горячими и дрожащими. Она усадила его на стул, принесла из кухни лед, завернутый в чистую салфетку. Алексей прижал холод к разбитой губе, морщась от резкой, пронзительной боли. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Это всё было на самом деле или я просто слишком сильно получил по морде от её бывшего?»

Марина стояла совсем близко, осторожно вытирая капли крови с его подбородка. Её халат распахнулся чуть больше, чем нужно, обнажая ключицы, но сейчас это казалось не вульгарным, а естественным, почти сакральным продолжением этого безумного вечера. Алексей перевел взгляд ниже и замер.

Там, где ткань халата открывала кожу на груди, он увидел след от ожога. Пятно имело странную, геометрически правильную форму, напоминающую грань кристалла. Его собственная ладонь, которой он придерживал лед, внезапно отозвалась фантомным жаром.

Это заставило его невольно улыбнуться, несмотря на боль. Логика врача пасовала перед реальностью этого шрама. Это был не бред и не галлюцинация от удара — это была метка.

Он посмотрел Марине прямо в глаза, видя в них то же самое узнавание, тот же затаенный страх и безумную надежду. Тень могла прятаться в углах этой уютной кухни, преследователи могли уже парковать свои черные внедорожники у подъезда, но сейчас это не имело значения.

Алексей понял: второй шанс на жизнь дается далеко не всем. И этот шанс пахнет не стерильностью операционной, а грозой, старым блокнотом и кожей женщины, ради которой он только что, сам того не помня, прошел сквозь чертежи Творца.

— Ремонт будет долгим, — прошептал он сквозь разбитую губу.

Марина вздрогнула, узнав слова, которые они слышали там, в «другом» месте, и прижала его голову к себе, закрывая глаза.

Алексей отложил лед, и холодная салфетка со шлепком упала на пол. Боль в губе стала лишь фоном, острым стимулятором, разжигающим внутри первобытный пожар. В этой стерильной кухонной тишине, на грани между реальностью и мистическим бредом, их взгляды встретились — и это был взрыв.

Он резко притянул её к себе, сминая тонкую ткань халата. Это не была прелюдия в привычном понимании; это была яростная попытка доказать друг другу, что они живы, что они из плоти и крови, а не просто строчки в старинном блокноте. Марина ответила с пугающей страстью, впиваясь ногтями в его плечи, словно боясь, что он снова растворится в тумане кельи.

Они не дошли до спальни. Прямо здесь, на кухонном столе, среди разбросанных салфеток и пролитой воды, их тела сплелись в неистовом ритме. Это был секс отчаянных, тех, кто видел бездну и решил заполнить её собой. Каждый стон Марины казался Алексею заклинанием, а её горячее дыхание на его шее выжигало остатки рациональности.

Они занимались любовью ненасытно, с жадностью мародеров. Халат окончательно сполз с её плеч, и ожог на груди прижимался к его коже, передавая пульсирующее тепло. Алексей входил в неё глубоко, резко, стремясь коснуться самого дна её существа, словно проверяя — настоящая ли?

Когда напряжение достигло предела, мир вокруг них начал вибрировать. Это не было просто физическим удовольствием. В момент, когда сознание готово было сорваться в пропасть, время снова растянулось, как в том прыжке с обрыва.

Оргазм накрыл их одновременно — мощный, сокрушительный, почти болезненный в своей интенсивности.

Для Алексея это было похоже на вспышку магния: тьма в его глазах раскололась на тысячи золотых искр, и в этот миг он почувствовал не просто Марину, а каждую клетку её тела, каждый её страх и каждый атом её любви. Это был электрический разряд, прошедший сквозь позвоночник, выбивающий из легких воздух.

Марина выгнулась дугой, запрокинув голову, её крик захлебнулся в поцелуе. В этот момент «трещина», о которой говорил Создатель, заполнилась до краев. Их общая пульсация была настолько сильной, что казалось, будто стены квартиры дрожат, а тени в углах в ужасе рассыпаются перед этим живым, яростным светом.

Когда всё закончилось, они остались сидеть в тишине, переплетясь руками и ногами, тяжело и неритмично дыша. Первый настоящий луч солнца пробился сквозь жалюзи, разрезая кухонный сумрак.

Алексей осторожно коснулся пальцами того самого ожога на её груди. Он больше не выглядел как рана. Теперь это был знак их союза — иероглиф, который невозможно стереть.

— Теперь я точно знаю, — прошептал он в её растрепанные волосы. — Что? — едва слышно отозвалась она. — Что жизнь создана для жизни…а геометрия...возможно в следующей жизни мы до нее доберемся...