Вилла была шикарной — идеальный баланс между комфортом и роскошью. Недавно обустроенная зона у бассейна, где обосновалась большая часть гостей, выглядела великолепно — вода казалась привезённой прямиком с Карибов. Эффект усиливали тропические пальмы и папоротники, густо насаженные в углах. Солнце палило над головой, а воздух был настолько влажным, что можно было выжимать полотенца. Крошечные ящерицы сновали по плитке, уворачиваясь от босых ног и сандалий.

— Мне кажется, или бассейн имеет форму... — начала Кейтлин.

— Ты каждый раз это говоришь, — сказал её муж Суман. — И я каждый раз отвечаю — да. Бассейн имеет форму пышной женщины.

— В форме Бренды.

— Скорее всего, ею и вдохновлялись.

Кейтлин тяжело выдохнула через нос. Она послушно подняла бокал шампанского, когда Том, уже подходил к завершению своей речи. Мужчина уже, казалось, целую вечность превозносил достоинства своей партнёрши — она, по его словам, была лучшим, что есть на свете. Кейтлин нервно постукивала ногой. О, эта парочка точно была забавной, но дружить с ними было непросто. Более того, в последний год их отношения вообще начали ее раздражать. Том, несмотря на более чем десятилетнюю совместную жизнь, по-прежнему вел себя с Брендой как восторженный, влюбленный и вечно возбужденный подросток. За это время можно было уже успокоиться. И научиться сдержанности.

Кейтлин вздохнула. Она не могла сосредоточиться на речи несмотря на то, что та уже подходила к концу. «Бла-бла-бла, счастливого двадцать девятого дня рождения, подожди до тридцати — и твоё тело резко почнет сдавать». Кейтлин никогда не устраивала такого шума вокруг своего дня рождения. Ей исполнилось сорок в прошлом году. Устроила ли она вечеринку? Конечно нет. Это просто показуха. Демонстрация дома, бассейна, семьи, ах да —демонстрация Бренды.

Как вообще можно на чём-то сосредоточиться, когда рядом такая женщина? Кейтлин вежливо улыбалась, кивала и снова подносила бокал к губам... но взгляд её был прикован к Бренде. Каждый раз, когда Кейтлин её видела, это было как впервые — каждый раз её поражала эта абсурдная, чрезмерная пышность.

Раздался очередной тост: «ну разве она не самая лучшая в мире?». А может не самая? Может всем стоит наконец-то честно на нее посмотреть? Почему никто не может остановить этот фарс и согласиться с тем, что это все полный абсурд? Ах, нет же, все такие вежливые... Хорошие люди...

Ну, некоторые из нас действительно такие.

Кейтлин поджала губы, оценивающе глядя на подругу. Две огромные, висящие штуки качались и подрагивали при каждом малейшем движении — фактически при каждом вдохе. И если Бренда смеялась — о да, это было похоже на землетрясение в горах.

Дело было не только в том, как низко они свисали — Кейтлин знала одну пожилую даму с длинной, обвисшей грудью, и это было совсем не то — но и в том, насколько они торчали. Грудь Бренды зашла в комнату за час до нее самой — она дерзко торчала из выреза, глубиной в горнолыжный склон. На ней были жалкие ниточки ткани, по всей видимости служившие ей купальником — выбор Тома, без сомнения. Это бикини могло бы смотреться на подростковой пустышке, но точно не на теле, которое из него вываливалось. На Бренде этот купальник выглядел просто пошло.

Чёрт возьми, было видно её ареолы! А при правильном ракурсе — или, скорее, благодаря удачному положению этих колышущихся масс — можно было разглядеть даже края этих выпирающих сосков.

Только края? Нет, иногда и всё целиком! Бренда, похоже, отвлекалась, а Том — не спеша, как ни в чём не бывало — поправлял на ней лиф, заправляя непослушный сосок обратно за завязку, будто делал это уже сотни раз. И Бренда даже не замечала, настолько она была погружена в болтовню, или же просто рассеянно говорила: «Спасибо, Том», словно выставлять напоказ свое тело перед друзьями и семьей вовсе не было унизительным. Хотя, думала Кейтлин, Бренда уже на девяносто девять процентов обнажена — и, откровенно говоря, было абсурдно переживать из-за оставшегося процента. Эта женщина и без того была сплошной демонстрацией беспечности и выставленной напоказ непристойности

Наверняка Бренда страдает от ужасных болей в спине. И всё же, когда Кейтлин как-то упомянула об этом, Бренда лишь безразлично отмахнулась, как обычно занятая Томом. Но эти штуки, должно быть, весят тонну!

Кейтлин часто скрывала собственную грудь — слишком большую в ее понимании. Даже сейчас, в эту невыносимую жару, на ней был нормальный купальник, который действительно прикрывал тело, и широкое белое платье поверх. Лучше уж так, чем выглядеть неприлично — некоторые люди знают, как вести себя на публике.

Она бы с радостью сделала операцию по уменьшению груди, но не могла себе этого позволить. Когда она как-то заговорила с Брендой о том, чтобы та сделала себе пластику, девушка лишь растерялась.

— Но это же моё тело, — сказала она. — Что бы с ним ни происходило, это ведь нормально, правда? Зачем мне делать операцию? У всех в мире разные тела, но они наши, и мы должны любить их хотя бы за это, разве нет?

Кейтлин тогда просто уставилась на неё. Ее слова звучали вызывающе, почти дерзко, в каком-то смысле даже мудро, но тон при этом оставался наивным, искренним и недоумевающим. Вопросы не были риторическими, по крайней мере, не в этом случае, поэтому Кейтлин пробормотала в ответ:

— Ну... да, если тебе правда нравится свое тело, гхм, таким какое оно есть. ..

— Так и Тому оно очень даже нравится, — добавила тогда Бренда своим глуповатым застенчивым голосом, будто интересы Тома не были мучительно очевидны для всех присутствующих.

Том. Именно он заложил Бренде все установки на счет ее самой. Бренда, со своей неспособностью к саморефлексии, была буквально связана партнером, который только и делал, что осыпал ее комплиментами на счет ее тела.

— Он говорит, что я, по-своему, красивая, — продолжала Бренда, словно скромно гордясь этим. Та природная нерешительность, которая годами сдерживала её, исчезла; её самооценка держалась исключительно на одном мужчине — и всё же внутренняя неуверенность никуда не делась, она сидела где-то глубоко, всегда стремясь дать о себе знать. Женщина, научившаяся строить и поддерживать свою убежденность и счастье за счёт постоянной внешней валидации. — Он сказал, что Бог не делает ошибок, и я не должна прятать себя. Я должна любить себя — и всё.

Произнеся эту мудрость, данную ей Томом, Бренда бросила взгляд — робко или вызывающе? правда ли она была настолько наивной? — было трудно понять — вниз, в глубокую ложбину между грудями. Один из тех редких случаев, по опыту Кейтлин, когда Бренда открыто признавала, что обладает грудью, способной «сбить с курса средний авианосец».

Эти слова не давали Кейтлин покоя всю дорогу домой. В них было что-то... знакомое. «Любить себя — и всё»? Так Бренда обычно не говорила, да и к грубоватой манере Тома это тоже не вполне подходило.

Кейтлин быстро поискала в интернете — и тут же вслух застонала, закрыв лицо руками. Том просто переделал текст Леди Гаги, превратив его в свои «утверждения», исказив смысл так, чтобы оправдать нелепое тело Бренды. «Полюби себя — и всё», — прочитала вслух Кейтлин. — «О, идиотка! Ты что, правда не понимаешь? Это про тебя — ТЕ-БЯ! Это не про твои гигантские сиськи!»

Одобрение и поощрение Тома — и то, как они отражались на Бренде — лишь сильнее раздражали Кейтлин с каждым годом их знакомства. У неё самой тоже была немаленькая грудь — хотя, конечно, не такая, как у Бренды, но достаточно большая, чтобы быть постоянной проблемой. Ей было ненавистно расти с этим — вечные взгляды подростков, не говоря уже обо всех этих старых извращенцах, которых стоило бы посадить. И боль в спине. После рождения детей всё стало ещё хуже. Кейтлин всегда хотела уменьшение груди — независимо от мнения мужа — но у них никогда не было лишних денег.

И вот — Бренда. Грудь намного больше, детей намного больше, но ни малейшего интереса к пластике. Более того, она, казалось, принципиально противилась этому — влияние Тома читалось во всём. Даже в одежде, если это вообще можно было назвать одеждой. Женщина, постоянно выставленная напоказ, очевидно чрезмерно сексуализированная, ходячая статуя плодородия. При этом она никогда не жаловалась — и лишь мягко, почти виновато выражала мысль, что жаловаться, по сути, не на что — что было до ужаса раздражающим (особенно для подруги), и с каждым годом она становилась всё менее восприимчивой к стыду, несмотря на то, что поводов для него было предостаточно! Как она вообще могла выйти на улицу в таком виде! Кейтлин сгорела бы от стыда, умерла бы от позора, имея такое тело, не говоря уже о том, чтобы размахивать им перед всеми.

И «Том, Том, Том». Всегда «Том». Бренда верила, что он по-настоящему её любит — а если и так, то его любовь якобы была бескорыстной, жертвенной. Разве она не видела, что её постепенно, но неуклонно превращали в сексуальный объект? В фетиш? Он был с ней не как с партнёршей, а как с объектом для удовлетворения — куклой для мастурбации — племенной самкой.

И этому действительно все должны аплодировать? Хлопать, когда Бренда идёт, покачиваясь в этих нелепых шлёпанцах на платформе, которые Том заставил её сегодня надеть? Ликовать при виде огромной груди, которая раскачивается в такт ее шагам? Смеяться и восклицать «какая прелесть», когда из сосков Бренды течет молоко, и они выскальзывают из ее купальника-ниточки, повисая над ее животом и заливая ей ноги? Кстати, только тогда она вообще это замечает. Умиляться, когда Том подходит сзади и начинает мять это непристойное вымя, будто это что-то милое и нежное, а не вопиюще неприличное поведение — вторжение в личное пространство, которое Бренду, похоже, совсем не смущает — она лишь хихикает, извивается и целует его в ответ?

Это было отвратительно, откровенно непристойно — и, как бы Кейтлин ни считала себя подругой Бренды... сама Бренда тоже была отвратительной и откровенно непристойной. Женщина без стыда — или та, которую приучили не испытывать стыда, выдрессировали — мужчина, который, прикрываясь любовью, на самом деле служил лишь собственным извращённым желаниям.

— А теперь — к самым важным новостям, — громко объявил Том, хлопнув в ладоши и возвращая Кейтлин из ее забвения.

— Бренди беременна, — пробормотала Кейтлин себе под нос, передразнивая его голос, и сама тихо фыркнула. Размер обнажённого живота на другой стороне бассейна невозможно было не заметить; её собственные беременности никогда не были такими. — Наверное, опять двойня, — скривилась она.

— Мы, — рука Тома поглаживала огромный открытый живот Бренды, её лицо сияло от удовольствия — ожидаем... Нет, это не новость, я думаю, вы все уже догадались! — Том рассмеялся вместе с гостями. Кейтлин изобразила фальшивый смешок — она надеялась, что не одна такая. — Нет, мы ждём тройню!

Аплодисменты, возгласы, звон бокалов. Настоящий цирк.

Кейтлин кипела. Тройня. И все делали вид, что это хорошая новость, не так ли? В такую игру все играли? Ей хотелось ударить ложечкой по бокалу и объявить всем, напомнить всем, что у Бренды и Тома уже четырнадцать детей. Ещё трое, ну конечно, какая классная идея! Именно то, чего не хватало: семнадцать детей будут бегать, расти у всех под ногами, с безумным отцом и туповатой матерью, чья внешность куда больше подходила бы для индустрии порно.

Двое детей Кейтлин — как бы сильно она их ни любила и ни готова была за них сражаться — приносили ей немало стресса, тревоги, бессонных ночей и постоянного напряжения. Они превратились из неутомимых маленьких шалунов в угрюмых буйных подростков. Сын был проклятием для учителей, соседей — да почти для всех. А дочь... Кейтлин боялась, что однажды её легкомысленная дочь придёт и скажет, что беременна. В её ночных кошмарах дочь становилась новой Брендой.

А вот Бренда и Том... почему же они не страдали? Четырнадцать, скоро семнадцать детей — и ни малейшего следа усталости. У этих родителей, игнорирующих контрацепцию, даже мешков под глазами не было.

Конечно, для них все это было легко. Они были богаты — могли позволить себе всё, могли позволить себе наслаждаться этим. Ни один из четырнадцати детей не появился на этой взрослой вечеринке; все они находились на другой стороне поместья, в игровой зоне, под присмотром няни и двух профессиональных сиделок — наверняка за весьма щедрую плату.

Общение Кейтлин с этими детьми только усиливало её раздражение. Они всегда были чистыми, ухоженными, счастливыми — ни намёка на капризы. И прекрасно ладили друг с другом. Слишком идеально — фальшиво. Таких семей не существует. За закрытыми дверями должны быть крики, брошенные предметы, хлопающие двери.

Это было несправедливо. Кейтлин никогда не считала себя завистливым человеком, но Бренда и Том вызывали в ней это чувство. Их жизни, словно нетронутые всей той грязью, что обрушивается на остальных, были... неправильными.

Кейтлин мысленно приказала себе замолчать, чтобы всё это не отразилось у неё на лице, как раз в тот момент, когда Том со своей ручной коровой подошёл к ней и её мужу.

— Так рад, что вы смогли прийти! — заявил Том с привычным напускным простодушием.

— Мы бы ни за что не пропустили, — выдавила Кейтлин.

— Поздравляю вас обоих! — сказал Суман, хлопнув Тома по плечу, хотя взгляд его тут же скользнул в поход по горному ущелью между грудей Бренды.

— Да, поздравляю, — пробормотала Кейтлин, её улыбка была натянутой, почти судорожной.

— Я самый счастливый человек в мире, — сказал Том — фраза, которую Кейтлин, как ей казалось, слышала уже десять тысяч раз за годы знакомства. Теперь, услышав её снова, она почувствовала, как у неё дёрнулась щека.

Он всё ещё поглаживал живот Бренды. Иногда его руки опасно спускались ниже, до невероятно плодотворной почвы. Кончики его пальцев машинально скользили под нижнюю завязку бикини. Тогда Бренда краснела и бросала на него беглый взгляд, слегка прикусывая губу — и его руки поднимались обратно. Том при этом не менял добродушного выражения лица. Но чаще они поднимались выше — исчезая между влажными, потными нижними изгибами тяжёлых грудей партнёрши. Каждый раз как это происходило, Кейтлин приходилось сдерживать себя, чтобы не болтнуть лишнего — тонкие струйки молока стекали по обе стороны этих крошечных чашечек бикини.

«Она вот-вот лопнет», — подумала Кейтлин. — «Представь, если он просто начнет их выжимать. Мы все утонем. Кому вообще нужен бассейн, когда есть Бренда?»

Кейтлин отвлеклась от разговора Тома с её мужем — что-то про работу Тома, какое-то его изобретение — и намеренно игнорировала редкие глуповатые реплики Бренды. Вместо этого она смотрела на ноги Бренды.

Бренда, похоже, это заметила, о чем сразу же пожалела Кейтлин.

— Ой! — взвизгнула она. — Ты видела, что Том мне купил на день рождения?

Это не было вопросом. Словно кто-то мог не заметить эти платформенные шлёпанцы, делающие и без того нелепую фигуру Бренды ещё более карикатурной.

Ее были белые и влажные от пролитого молока.

Бренда приподняла ногу, чтобы лучше продемонстрировать обувь. Сразу же, как и ожидалось, она пошатнулась, едва не потеряв равновесие, но Том подхватил её самым лапающим образом из всех возможных.

Молоко стекало и капало с её стопы, струясь по уже блестящим платформам и с тихим плеском падая на землю.

Кейтлин отпрянула, губы её сжались в тонкую линию.

— Так рада тебя видеть, — выдавила она сквозь зубы.

Том, возможно, что-то уловил, а может, просто захотел продемонстрировать свой скандальный «трофей» ещё большей части гостей. Он подмигнул Кейтлин (несносный человек) и повёл покачивающуюся, щебечущую Бренду к другой компании — той, где стояла мать Бренды.

Кейтлин сделала глубокий выдох, наблюдая, как огромная, абсолютно голая (бикини исчезало в складке между ягодицами и вряд ли могло считаться одеждой) попа Бренды колышется при ходьбе. Бренда не могла ни шагнуть, ни сесть, ни встать, ни просто пошевелиться — не превращаясь при этом в сигнал тревоги для всех грубых, похотливых неандертальцев в округе.

Но среди них были не только мужчины. Девушка матери Бренды — Тесса, стояла в группе, к которой подошла пара. Она уже была пьяна и смотрела на тело Бренды с откровенным восхищением. Не лучше мужчин — возможно, даже хуже. Мать Бренды делала вид, что ничего не замечает — как и Том. Сама Бренда, как всегда, ничего не понимала. Даже когда Тесса обняла её слишком уж по-дружески — так, что огромная грудь Бренды вдавилась в грудь маминой партнерши.

Похотливые неандертальцы, — мысленно повторила Кейтлин. Это определение, вероятно, подходило и её собственному мужу — но, переведя на него взгляд, она увидела, что он смотрит на неё с невинной рассеянностью. «Очень хорошо. Очень быстро», — подумала она.

Кейтлин, сама того не желая, слушала разговор в группе. Том, как обычно, демонстрировал Бренду — и это выглядело ещё более неуместно, учитывая, что рядом стояли её мать с девушкой. Кейтлин была уверена: он насмехается над всей ситуацией — просто никто этого не замечал.

— Разве Бренди не великолепно выглядит? — подчеркнуто обратился Том к Тессе; лицо его оставалось серьёзным, но озорная улыбка скрывалась в глазах.

— Прекрасно... сияет... — ответила Тесса, и Бренда кокетливо переменила позу, смущённо улыбаясь.

— А как тебе её новое бикини?

— Да, это... оно очень... Выглядит потрясающе, — пробормотала Тесса, почти не моргая. — Такой хороший... крой...

— Правда? Бренди, покрутись для Тессы.

Кейтлин в молчаливом ужасе наблюдала, как Бренда послушно сделала это — и каким-то чудом не рассыпалась, словно сисечный домик.

— Чудесно, — сказала Тесса тоном, по которому было ясно: её разум сейчас на какой-то другой планете.

— Бренди ведь занимается спортом, да?

— Немного, — ответила Бренда, смущённо улыбнувшись.

— Покажи Тессе, как ты можешь дотронуться до пальцев ног.

— Ох, Том, думаю, это не обязательно, — начала мать Бренды, но Тесса перебила:

— Ты правда можешь? — её глаза широко раскрылись, как у совы, выслеживающей добычу.

— Ну... вроде как, — сказала Бренда. И... Ну, она по крайней мере попыталась. Кейтлин наблюдала, как собственный рот у неё невольно приоткрылся. Бренда наклонилась вперёд на целую милю. Наверное, точно так же это выглядит, когда Том трахает её сзади, — мелькнула запрещённая мысль. И всё качается при каждом толчке.

Отлично. А теперь соски снова наружу. Вся грудь, если на то пошло. Чего он ожидал?

Именно этого, конечно.

Тесса была буквально загипнотизирована полностью открытой, свисающей грудью Бренды, раскачивающейся в такт её отчаянной попытке коснуться пальцев ног, не упав с этих шатких платформ. Но теперь Том, все еще улыбаясь исключительно уголками глаз, подвёл Тессу ближе к Бренде.

— Она, может, ещё не совсем дотягивается — всё-таки беременна — но посмотри, в какой она хорошей форму! Посмотри на изгиб её спины и ног.

Разумеется, Тесса смотрела на то же, что и Том: на огромные обнажённые ягодицы Бренды, вздёрнутые прямо им в лицо, пока она продолжала неловко наклоняться. Кейтлин гадала, как бикини вообще держится. В такой позе оно едва ли закрывало киску и анус подруги. Может уже и ничего не закрывало. А какой вообще тогда смысл в одежде?

— Хватит, Том, — сказала мать Бренды, пытаясь отвести взгляд. — Ты выставляешь свою сестру на посмешище.

— Ничего подобного, — запротестовала Том, а Бренда выпрямилась не без поддержки Тома и молча поправила грудь в бикини; лицо её порозовело от облегчения, когда она снова обрела хоть какую-то устойчивость.

— Ну, не стоит ей делать такие вещи в её положении.

— Она может больше, чем ты думаешь — даже беременной, — возразил Том.

— Уверена, мы все можем это представить, — хихикнула Тесса — и это наконец позволило Тому перестать сдерживать улыбку.

Кейтлин отвернулась с отвращением. Её муж заговорил с ней — и это было желанным спасением от этого цирка.

— Я ничего не понимаю в той безумной штуке, которую изобрёл Том, — говорил Суман. — Только то, что он продал её НАСА за какую-то нелепую сумму. Ты знаешь, он теперь работает всего двадцать часов в неделю — просто консультантом? И собирается уйти на пенсию через пару лет?

Кейтлин фыркнула.

— Повезло кому-то. Интересно, чем он займётся с таким количеством свободного времени? — сказала она с едва прикрытым сарказмом, вновь переводя взгляд на Бренду, которая беззаботно болтала в другой компании.

— Он её полностью обеспечивает. Потрясающий дом с садом, бассейном и джакузи, игровая зона... дети под присмотром нескольких частных нянь... отличная школа, частные уроки... И ещё садовник, уборщица, личный физиотерапевт Бренды, личный массажист... И Том, говорят, прекрасно готовит — хотя сам он об этом скромно умалчивает. И ей вообще не нужно работать!

— Ты завидуешь ему или Бренде? В любом случае, это не отменяет того факта, что он наделал ей кучу детей просто потому, что может платить за красивые вещи. Да, Том может быть красив, но эта его очаровательная улыбка скрывает, что он полный психопат.

— Правда, Кейтлин? Они явно очень любят друг друга.

— Я тоже люблю шоколад, но это не значит, что я позволю ему засунуть в себя семнадцать детей. Тому просто нужна личная племенная самка, свиноматка, которая колышется на ветру.

— Сначала психопат, теперь свиноматка? Ты обо всех своих друзьях так говоришь?

— Мне жаль Бренду, бедняжка. Ты говоришь «не нужно работать», в этом все мужчины. Будо материнство —это не самая тяжёлая работа. «Бедная девочка», — снова сказала Кейтлин.

— Ты имеешь в виду бедная «свиноматка»?

— Ой, тише. Так он ее видит, не я.

— Он тебе это сказал?

— Ему не нужно это говорить. Он её использует, полностью эксплуатирует, и мне это не нравится. Это неправильно. Всегда было неправильно. Она просто не способна пожаловаться на него. Он же её сводный брат, чёрт возьми! И посмотри, что он с ней сделал!

— Она выглядит счастливой.

— Её тело и разум должны быть разрушены всеми этими детьми.

— Не выглядит разрушенной, — пробормотал Суман.

— Не выглядит?

— Ну... её тело... и разум...

— Ты смотришь на её тело, да?

— Дорогая, тут невозможно не смотреть. Ты сама весь вечер глаз с неё не сводишь.

— Мне можно, — нахмурилась Кейтлин. — Но, признаю, она притягивает всё внимание, за километры вокруг. Удивительно, что над нами ещё не кружат вертолёты с репортерами. Честно — это смешно. Даже в мультфильмах не бывает таких пропорций. Это как... как будто кучу огромных шаров с водой склеили вместе, и когда она двигается, они пытаются разбежаться в разные стороны.

— Ты слишком несправедлива.

— Вся эта ситуация несправедлива! Суман, посмотри на неё! Ты правда считаешь, что это красиво?

— Ну...

Кейтлин перебила его, не дав договорить:

— Я рассказывала тебе про подругу дочери моей кузины?

— Подругу дочери твоей кузины?

— Да, дочь моей кузины, Стейси переписывается в интернете с какой-то девушкой — Алисой, вроде. Она вляпалась в какую-то абсурдную историю — инцест и все такое. Но я никогда не верила в это, по крайней мере в то, как это подается. Девушка кажется слишком наивной. Таких доверчивых людей не бывает в реальности. Я решила, что «Алиса» — это просто чья-то выдумка. Очередная городская легенда. Такие «Алисы» есть в каждом городе. Но чем ближе я узнаю Бренду, тем больше думаю, насколько человек вообще может быть доверчивым и удобным для использования.

— Ей повезло быть твоей подругой.

Кейтлин проигнорировала его. Она наблюдала, как Бренда снимает эти ужасные шлёпанцы на платформе, неуверенно идёт к вышке, подпрыгивает и ныряет в бассейн. Это зрелище стоило видеть. Ландшафт тела Бренды словно на мгновение решил вознестись на небеса, а затем, передумав, обрушился обратно. Когда она вынырнула, фыркая и смеясь на фоне ярко-голубой воды, обе её огромные груди были полностью наружу — поднятые вверх, с них потоками стекала вода и молоко, а ее крупные соски сияли на солнце. Две гигантские сиськи тяжело подпрыгивали вверх и вниз, создавая достаточно осадков, чтобы напоить южноамериканские джунгли.

Более половины гостей это заметили; большинство почти не отрывали от неё взгляд — отметила Кейтлин (хотя честно признавалась себе, что и сама из их числа). Том, разумеется, смотрел на нее широко открытыми глазами.

Бренда же, в своей обычной манере, заметила это далеко не сразу.

Кейтлин, возможно, сочла бы это намеренной провокацией всех на вечеринке — особенно мужей — если бы не годы разговоров с Брендой и ощущение, что она уже хорошо понимает её странную натуру. С Брендой было трудно говорить серьёзно: она была полна невинности и радости жизни; стоило провести с ней слишком много времени — и уже не хотелось говорить ничего плохого о Томе. Он всегда был для неё на первом месте — неизменно, без малейших колебаний, без тени сомнения или обиды. Кейтлин думала, что это изменится с годами брака, со всеми его трудностями, но он пока что доказывал обратное, что страшно ее раздражало.

— Он заказывает для неё всю одежду, — заметил её муж.

— Ему приходится, разве нет?

— Чтобы у нее была наилучшая поддержка для... для... — Суман запнулся.

— О да, отличная поддержка, как ты говоришь. И очень «скромная» одежда, конечно. Почти как у монашки, — фыркнула Кейтлин. — Честно, это непристойно. Она даже не пытается прикрыться.

— Сегодня жарко. Вся закрытая, она бы просто сварилась. И я не уверен, что она вообще может прикрыться — если только не надеть палатку или что-то подобное. И она же потеет... У женщин же потеют сиськи, правда? Не говоря уже о ее проблемах, ну, с протеканием.... Как она вообще должна одеваться? Может натянуть на нее три огромных свитера и надеяться, что это не сделает её ещё больше, и на них не появятся гигантские мокрые пятна? Только потому, что у неё... ну... внушительная грудь... и она беременна... разве у неё нет права на комфорт? Не жариться в такой день? Надеть купальник у бассейна?

— Ты называешь это «купальником»? Это же ниточка!

— Думаю, на ней всё выглядит как-то так. Бедная девушка...

— О да, бедная. Вижу, ты о ней очень переживаешь. Забавно, что ты никогда не проявлял такого сочувствия насчет проблем женского тела ни к кому, кроме Бренды. Скоро начнёшь работать в компании по подбору гигантских лифчиков, чтобы быть более «поддерживающим». Не то чтобы Бренда вообще знала, что такое лифчик, — продолжала Кейтлин, как бы невзначай глядя на неё. В голове вдруг всплыл образ. — Боже, ты помнишь её костюм на Хэллоуин в прошлом году, когда она была Красной Шапочкой?

— Да... кажется, помню...

— Он у меня до сих пор перед глазами.

— Угу.

— Конечно, это сделал Том. Даже не заказал, как обычно — он буквально сделал его сам. Весьма ограниченный в выборе материалов, надо сказать. Я не помню, чтобы в детских сказках Красная Шапочка выглядела так. Не припомню, чтобы у неё из-под платья вываливалась такая грудь. И уж точно не думала, что Волк её обрюхатил. Платье, кстати, было порвано снизу — потому что эта Красная Шапочка наездилась верхом, с животом напоказ для всех лесных существ.

— Ей что, нельзя просто отметить Хэллоуин и надеть нормальный костюм?

— В ней нет ничего «нормального», когда дело касается одежды.

— Может, в следующий раз ей стоит нарядиться монахиней.

— О, я уже представляю. Думаю, ты тоже. Эти двое сделали бы и это максимально похабным.

— Вот именно. Она просто не может выиграть.

— Том — может. Всегда. Думаю, к его «талантам» можно добавить ещё один пункт: «дизайн одежды для молочных секс-коров».

— Кейтлин...

— Думаю, ты считаешь это очень «поддерживающим», что он покупает ей всю одежду? Вернее — всё, что не делает сам из верёвок.

— Я считаю, что с такой фигурой ей просто не подходит обычная одежда. Ничего не сядет.

— Ей и «необычная» не подходит! Она выглядит как шлюха во всем, что надевает.

— Ну вот и всё. Если ты всегда так думаешь и, если так думают все — ей, возможно, и не стоит пытаться угодить осуждающему обществу, а просто носить то, в чём ей удобно, или что ей нравится. В идеале — и то, и другое.

— Ты имеешь в виду то, что Том считает красивым. Или, точнее, то, что делает её максимально ебабельной.

— Ты правда считаешь, что она выглядит невероятно ебабельной...? — мягко спросил её муж.

Кейтлин проигнорировала вопрос, кивнув в сторону Тома:

— Посмотри на него. Как он на неё пялится. Одержимый. Разве не видно, что у него там всё уже стоит, под этими плавками?

— Куда ты там смотришь?

— Если ты собираешься пялиться, облизываясь, на её гигантскую грудь и зад, обтянутые зубной нитью, то мои глаза имеют полное право немного побродить.

— Туше. Честно говоря, я не вижу проблемы в том, что мужчина спустя столько лет и столько детей всё ещё так увлечён своей женой... — тихо сказал Суман, будто Кейтлин все равно его не слышала.

— Я однажды пыталась поговорить с Брендой о минимизирующих бюстгальтерах, — резко сказала Кейтлин. — Чтобы хоть немного скрыть этот невероятный бюст, вместо того чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. Не то чтобы я сказала это прямо. Я ведь вежливая.

— Конечно.

— Она посмотрела на меня так, будто я говорю по-французски. А потом просто сказала: «Ой, Том покупает мне всю одежду онлайн. Он так хорошо ко мне относится», — и всё в таком духе... мерзость.

— Как он смеет.

— Из-за него она вообще не понимает, насколько это всё неподобающе.

— Ты имеешь в виду — её одежда?

— А какая разница? О, ты помнишь, как Том дал ей скакалку и попросил показать, как она умеет прыгать?

— Да. Да, помню... — Суман замялся, глубоко вдохнул. — Дело в том... — начал он медленно, как человек, уже сомневающийся, стоит ли продолжать, — если не обращать внимания на... более выдающиеся её... достоинства —

— Это возможно?

— Тогда видно, что, вообще-то, она в удивительно хорошей форме для женщины с таким количеством детей. Эм...

— В хорошей форме? Это ты называешь хорошей формой? Единственная причина, по которой она не падает вперёд — это потому, что её зад уравновешивает перед!

— Ну... думаю, некоторые здесь могли бы так сказать.

— Включая тебя? Хорошая форма для женщины с таким количеством детей... То есть лучше, чем у меня? У меня — у которой всего двое?

— Я этого не говорил.

— Но подумал. Ты же так думаешь. — Кейтлин вздохнула. Ей было противно ловить мужа на таких вещах. Но это действительно было из-за Бренды — она, вероятно, разрушила немало отношений здесь. А как иначе? Она была живым воплощением «бомбы» — того, что появляется и разрушает чужие дома.

— Надо признать, фигура у неё, конечно, чудесная, — продолжил Суман, как человек, который не умеет вовремя остановиться. Наверное, он просто решил, что раз он уже в опале, то можно зафиксировать свою страсть к этим... чрезмерным «сексуальным коровам».

— Чудо? Знаешь, что здесь действительно чудо? Что все вокруг слишком вежливы, чтобы сказать ей в лицо, насколько всё это неправильно. Я сейчас не про себя, но блин где-то же должна быть граница. Она ходячая непристойность. И это не её вина, конечно, просто её нужно вырвать из лап этого хищника, её мужа, который каждую секунду... — Кейтлин оборвала мысль.

Суман медленно выдохнул, почти присвистнув. Кейтлин ждала, скажет ли он что-то — они уже давно это не обсуждали — но он сменил тему. Мудро.

— Они всё ещё вместе, — сказал он. — Всё ещё любят друг друга. Всё ещё страстные.

— Слишком страстные, если хочешь знать моё мнение. Остальные так себя на людях не ведут.

— Ну да, наверное, нет. Ты не думаешь, что Бренда счастлива?

— Я не знаю, как ей на самом деле.

— Мне кажется, она счастлива. И он очень преданный.

Кейтлин резко взглянула на мужа. Что он имел в виду? Что он сам не преданный? Но Суман не встретил её взгляда — казалось, он и не думал ни о чём подобном.

Поймав её подозрительный взгляд, он нахмурился:

— Я просто хочу сказать, приятно видеть пару, которая после стольких лет и детей всё ещё так крепка, всё ещё так увлечена друг другом. И меня не волнует, что они сводные брат и сестра, если честно. Я за них.

— Тебе просто нравится, что она в нашей компании. Выходит, что ты можешь пялиться, как и все остальные, — слова мужа всё же задели Кейтлин. Для большинства было трудно сохранить отношения живыми, свежими, захватывающими спустя годы, особенно после детей. Это была постоянная работа — бороться, чинить, исправлять. Брак — это бесконечный процесс. Так должно быть. Так было у всех — у всех, кроме Бренды и Тома.

Бренда и Том, которые ставили всех остальных в неловкое положение... Но только потому, что их отношения были фарсом, чем-то выстроенным на манипуляции, мужском эгоизме и фетишизации. Бренда поддалась бы любому обаятельному мужчине, не только Тому. В нём не было ничего особенного.

«Нужно что-то с этим делать», — подумала Кейтлин, чувствуя новую волну праведного гнева. — «Это неправильно. Тройня? И это кроме всех остальных детей. Это уже не материнство — это фабрика по производству младенцев. Это ненормально.

Им нельзя быть вместе. И он ведь «обрабатывает» её ещё с подросткового возраста!

Нет.

Нет.

А что если...?

Смогу ли я?

Думаю, да. Думаю, социальные службы... Я могла бы сделать анонимный звонок... Суману не обязательно знать. Он бы не понял, конечно. Да никто из этих людей не понимает, на самом деле. Они просто смотрят, как Бренда становится всё больше, смеются у неё за спиной — или дрочат, как и все грязные извращенцы, которыми они и есть.

Бренде повезло, что у неё есть такая подруга, как я».

— Ты чего улыбаешься? — спросил Суман.

— А, да ничего.

*

Тиффани не была «настоящим» социальным работником. У неё ещё не было аккредитации — она работала над этим, но на это требовалось время. Она была совсем молодой, зелёной в профессии; скорее не младшим специалистом, а стажёром. Но дело ей было по душе, поэтому она училась с энтузиазмом, наблюдала за всеми (даже когда это их раздражало). Она не была глупой девчонкой, которая позволила бы внешности вести её по жизни. Внешность у неё была — ей часто об этом говорили, — но для работы она не требовалась. Нужно было пахать постоянно, несмотря на усталость — или уходить.

К счастью, у Тиффани были и способности, и упорство. Нужно было лишь не сдаваться — и она бы многого добилась. Но в ее решении работать именно в этом секторе сыграли не так амбиции, как желание помогать другим, смешанное с прекрасными социальными навыками.

Она поправила большие круглые очки на переносице. Почему они всё время сползали? В магазине их подтянули этим дурацким феном, но уже через пару недель новая пара вела себя так же, как все предыдущие — словно под действием гравитации. Наверное, она поправляла их сотню раз в день.

Когда ей выдали дело — её первое — Тиффани была взволнована и немного удивлена. Как стажёра, её не должны были подпускать к реальному делу в одиночку. Но социальные службы урезали бюджеты, всем приходилось справляться как могли. Такими темпами, через год дела начнёт вести уже уборщик.

Тиффани не собиралась упускать этот шанс. Это был её долг и возможность доказать, что она достойна тут быть. Она будет работать как профессионал. Не хуже, а то и лучше тех уставших, циничных социальных работников, за которыми наблюдала. И она напишет лучший отчёт из всех, что кто-либо видел. Без предвзятости, без усталости — эти люди заслуживают, чтобы к ним относились с энтузиазмом, добротой, эмпатией и доверием.

Бренда и Том. Том и Бренда. И их четырнадцать — почти семнадцать — детей. Тиффани тихо усмехнулась. Отличное начало.

Дверь открылась лишь через добрых пять минут после её первого стука. До этого Тиффани заглядывала в окна, ходила вокруг потрясающей виллы в поисках признаков жизни, прежде чем вернуться ко входу. Теперь перед ней стояла женщина, которой могла быть только Бренда.

Лицо Бренды — запыхавшееся, вспотевшее — на мгновение выглядело растерянным, а затем озарилось улыбкой.

— Здравствуйте! Вы, должно быть... э...?

— Сись... То есть... Тиффани.

— О да! Очень приятно познакомиться, проходите, проходите! — Бренда отступила назад.

Тиффани не сдвинулась с места. Она не была грубой, и никогда бы не подумала, что просто остановится и будет так откровенно смотреть на незнакомого человека.

Но это было состояние — другого слова не подобрать — восхищения.

Её личные фантазии всегда были неоформленными, зарождающимися, путанными — она не до конца понимала, что её возбуждает. Со временем она поняла, что бисексуальна, но дальше этого ясности не было. Женщины, другие би и лесбиянки, которые должны были бы быть в ее вкусе, на самом деле почти не интересовали её. Её сексуальные сны, которые случались нередко, были расплывчатыми — искажённые формы, намёки на непристойность, которые так и не становились ясными. Иногда она просыпалась и доводила себя пальцами до быстрого оргазма, но разум оставался затуманенным, не в силах вспомнить, кто или что было в этих снах. Только ощущение — чего-то запретного, странного, почти безумного.

Несколько лет назад она смотрела порно, но почти ничего её не заинтересовало — всё казалось фальшивым, стерильным, повторяющимся: одни и те же тела, одни и те же ракурсы, та же механика — без креативности, без страсти, без подлинного желания. «Порно для женщин», так называемое феминистское, было не лучше — а часто хуже — лишённое даже той самой непристойности, поскольку такие девушки, как Тиффани, должны были вести себя «деликатно» и не желать столь же прямо и грубо, как мужчины. Хардкорные сцены «девушка с девушкой» почти всегда были отвратительными. Для Тиффани порно оставалось чем-то неопределённым, не достигшим своей цели — ограниченным воображением, актёрами и общей бездушной коммерческой природой индустрии: типичная сцена была сродни очередному голливудскому ремейку.

Тиффани понимала, что она не такая, как другие девушки её возраста.

Лишь в последние два месяца она снова начала исследовать — но на этот раз не жёсткие сцены, а намёки, ожидание, обещание, подсказки для воображения. Поцелуи девушек. Гифки с подписями. Модели из Инстаграма.

Тиффани сама того не замечая тяготела к определённым типам тел. Она инстинктивно отстранялась от андрогинности, от этой чёрно-белой показухи, от перевёрнутой женственности — каждому своё, но её это вообще не заводило; наоборот, она довольно быстро поймала себя на том, что её начинает трясти от тягучего, почти похотливого интереса к пышным формам, чему-то, что будто совпадало с её расплывчатыми эротическими фантазиями. У неё самой не было такого тела; у неё было вполне симпатичное тело, как она считала, несмотря на редкие вспышки неуверенности, но она была стройной и миниатюрной. Эти мелкие комплексы по поводу её небольших грудей появлялись так же редко, как и быстро проходили — у неё просто не было времени на такую ерунду. У неё была милая фигура, и она знала, что другие тоже так думают — не то, чтобы ей самой было до них дело. У неё хватало своих дел, вместо того чтобы разбираться с очередью похотливых, самовлюблённых придурков, считающих себя бог весть кем, и нарциссичных девиц, срывающих свои проблемы на других.

Женщина, стоявшая перед ней сейчас, не была пышной. Никто бы не отнёс Бренду к категории «пышных» моделей — ровно по той же причине, по которой никто не стал бы вешать изображения динозавров в той же галерее, что и птиц: формально это вроде бы и правда, но суть при этом полностью ускользает.

Мозг Тиффани мгновенно создал целый «зал» под названием «Гипер-пышность», поместил туда Бренду и ещё нескольких, увиденных ею в интернете, затем почти сразу «перебросил» Бренду в меньшую комнату сбоку — «Гипер-гипер пышность», а потом ещё раз переместил её в соседнее пространство её воображения: роскошную комнату у бассейна, утопающую в папоротниках, густо наполненную тёплым, влажным тропическим воздухом и насыщенными ароматами, с простой табличкой на двери — «Бренда». И оставил её там одну, в той самой одежде, что была на ней сейчас.

Глаза Бренды были не первым, что заметила Тиффани, но к тому моменту, когда её взгляд всё же вернулся к ним, все её внутренние противоречия впервые в жизни сошлись воедино. Она поняла: она влюбилась.

Глаза Бренды — с длинными ресницами, почти диснеевские, полные души — излучали глубоко личную радость и такую же личную, нетронутую невинность; качества, переплетённые между собой, каким-то чудом не затронутые окружающим миром. В них сквозила — или, скорее, сопровождала всё это — лёгкая озадаченность, которая, как предположила Тиффани, если и исчезала, то не до конца и, возможно, была постоянной. Это был взгляд, какого Тиффани никогда раньше не видела, но она сразу узнала в нём человека, который только познает этот мир. Хоть Бренда явно и не была ребёнком, но будто все еще не до конца понимала, что вокруг происходит. Будто она все ещё задаваясь вопросами, как всё это возможно, как она оказалась здесь, как её жизнь сложилась именно так. Всё было новым и захватывающим; сомнения в ней постоянно вспыхивали, но быстро гасли и отступали.

Это был тот самый восхитительный, вечно удивлённый, чуть насмешливо-задумчивый взгляд женщины, по уши увязшей в неизбежной любви.

Любовь, похоть, страсть, трепет, голод, жадность... Тиффани не могла разделить инстинкты и внезапно вспыхнувшие внутри неё желания — некоторые из них она даже никогда раньше не осмеливалась назвать, не то, что удовлетворить. Фантазия уже оформилась прямо перед ней — и будто здоровалась.

В голове всплыло популярное, хоть и перевранное, выражение Вудхауза: «Она выглядела так, будто её буквально влили в одежду и забыли сказать “хватит”». Но любые сравнения меркли, когда речь шла о Бренде; назвать её переполненным бокалом было не так уж далеко от истины — если этот бокал был песочными часами. Грудь Бренды не просто выпирала вперёд — требуя внимания всего мира, требуя, чтобы её сжимали, сосали, делали центром чьей-то жизни — но и распирала в стороны. Одежда почти не справлялась — Бренду невозможно было удержать.

В тот момент глупый, первобытный мозг Тиффани требовал лишь одного: зарыться лицом прямо в этот мягкий каньон. К счастью, ей хватило самообладания не допустить такого непрофессионализма. В отчёте это бы выглядело не лучшим образом: «Прошу прощения, должно быть, я ослышалась — что именно сделал ваш социальный работник, когда вы открыли ей дверь? Вы говорите, её лицо тут же исчезло где-то в глубине вашей огромной груди и её не видели потом целую неделю?»

Но даже после того, как она мысленно дала себе пощёчину, взгляд Тиффани всё равно возвращался — снова и снова, как притянутый магнитом. У Бренды на топе были бретельки, Тиффани казалось, что она слышала, как они стонут от натяжения, но и они не могли сдержать этот напор, не могли скрыть от Тиффани полную картину. Хотя Тиффани хотела ещё, ещё и ещё.

И будто этих сногсшибательных изгибов было недостаточно, Бренда была ещё и очень, очень беременна.

Мир будто выключили. Тиффани машинально пошла за Брендой в дом, не обращая внимания на богатую обстановку вокруг. У Бренды не только грудь была «на все случаи жизни» — зад у неё был под стать. Тиффани сама себя не узнавала: та рассудительная, амбициозная девушка будто исчезла, а на её месте оказался слюнявый подросток, у которого все мысли только об одном. На Бренде была... была мини-юбка. Мини — то есть крошечная. Юбка, как будто для куклы. Именно так это и выглядело на ней. Натянутая полоска ткани, закрывающая меньше половины её задницы. Не юбка — широкий пояс.

Её ягодицы — при каждом шаге, как тектонический толчок — были двумя идеальными мягкими шарами, сжимающимися друг о друга, бесконечно перекатываясь при движении. Тиффани застыла, не в силах отвести взгляд. Как и с грудью до этого, её накрыла эта тягучая, грязноватая мысль — уткнуться лицом прямо между этими ягодицами и остаться там. Бренда была не просто женщиной — она была сексуальной географией.

Теперь они вдвоём оказались — где-то — в гостиной, и это снова была грудь, грудь, от которой Тиффани вдруг пересохло во рту, а эти удивительно жадные, почти невинно-умоляющие глаза, на этом невероятно выразительном, чуть раскрасневшемся лице, над губами в форме сердца — всё это вместе было достаточно, чтобы наполнить рот Тиффани слюной и сделать её ватной в коленях.

Её тупой, одуревший взгляд снова тяжело опустился к поскрипывающим бретелькам лифчика.

Словно читая её до неприличия похотливые мысли, Бренда — которая, по-видимому, уже минуту о чем-то болтала, хоть ее слова и полностью утонули в тягучем, слюнявом тумане Тиффани — вдруг сказала:

«Извини, они ужасно давят мне на плечи... ты не против, если я спущу бретельки?»

«А?..» Тиффани будто выдернули из одного бреда в другой. Она огляделась, чувствуя себя как во сне. Разве секунду назад она не стояла у двери?

Бренда пожала плечами — о боже, боже, посмотри на это — и, с виноватой улыбкой, сказала:

«Похоже, никто не против...»

«А... да, конечно...»

Бренда с облегчённым вздохом спустила бретельки.

Тиффани смотрела, как её собственный разум будто пожал плечами, помахал ей на прощание — и тут же шагнул с обрыва.

Топ всё ещё каким-то чудом держался, натягиваясь вокруг океанского вздутия груди, отчаянно цепляясь за жизнь — каждое малейшее движение Бренды грозило его полным провалом. Тиффани уже могла различить верхние края ареол.

Возможно, топ и не сорвётся окончательно. Возможно, он найдёт себе спасение в беременном животе, выпирающем из-под груди, словно тоже требующем к себе внимания в такой конкурентной компании.

Тиффани почти не помнила, о чём они говорили весь этот час; она поняла, сколько времени прошло, только когда вышла и посмотрела на телефон. В доме было тихо: дети в школе или детском саду, за самым младшим присматривала няня в игровой комнате. Во вселенной были только Бренда и Тиффани; за пределами той комнаты, за пределами этой груди ничего не существовало. Бренда существовала для Тиффани, и Тиффани существовала для Бренды.

Тиффани смотрела в свои записи, но с тем же успехом это могли быть иероглифы. Она сомневалась, что хоть один её вопрос к Бренде выдал хотя бы каплю ума. К счастью, Бренда, похоже, этого не заметила: она была слишком увлечена своей лёгкой, непринуждённой болтовнёй и девичьими смешками, так что Тиффани даже не чувствовала стыда за то, что просто отключила мозг и растворилась в присутствии Бренды.

Теперь она уже полностью понимала, что Том в ней увидел — и почему так часто её делал ей детей. В Бренде была какая-то солнечная, тёплая мягкость, которая просто выключала в голове Тиффани все циничные, негативные, чрезмерно усложнённые мысли. Сам мир казался ярче. Единственное, чего Тиффани не могла понять — как Том вообще заставлял себя уходить на работу, когда дома у него была эта ослепительно притягательная женщина, чьё тело, сам её голос, её взгляд буквально просили, чтобы их трогали, целовали, трахали до потери сознания.

Тома не было на первой встрече — факт, который как-то по-настоящему дошёл до Тиффани только тогда, когда она уже собиралась уходить. Она предложила встретиться снова на следующий день, уже с Томом. Ждать дольше казалось невыносимым. Но голова начала проясняться только тогда, когда она отъехала от дома на добрую милю.

В ту ночь ей снились яростно сексуальные сны. Более того, впервые в жизни они обрели чёткую форму, сложились воедино — и этой формой была Бренда. Точнее, Бренди, как она просила себя называть — так, по словам Тома, её теперь и называли. Она говорила, что это заставляет её чувствовать себя моложе. Впрочем, ничто в ней не выдавало возраста: та усталость и цинизм, которые, как сорняки, прорастают в людях с годами, у Бренди полностью отсутствовали. То, что она оставалась такой, родив четырнадцать детей (и ещё трое на подходе, как подтвердила сама Бренди), казалось ещё большим чудом, чем непорочное зачатие. Тиффани не была религиозной, но, если бы ей пришлось поверить в ангелов, Бренди была бы одним из них. Её тело могло бы оказаться чем-то из области суккубов, но в ней было слишком много искреннего, почти священного добра — и когда её мечтательный взгляд встречался с взглядом Тиффани, та чувствовала себя так, будто купается в какой-то полувлажной, почти огамической благодати.

*

Том не мог соперничать с Бренди за внимание Тиффани, но только потому, что никто не мог. Он по-прежнему притягивал взгляд, и даже сильнее — по мере того как они разговаривали, а Тиффани наблюдала за ним, за тем, как он двигается, как его руки лежат на Бренди. Его тёмные, растрёпанные волосы, аккуратная борода с первыми серебристыми прядями, темные глаза, будто он только что вернулся из какого-то пустынного похода под звёздами. Широкие плечи (и, когда он поворачивался, спина), как у стройного лесоруба, но руки — большие, с длинными пальцами, как у пианиста-первопроходца. Его взгляд — горящий, играющий — и всё его выражение, даже то, как он держался, говорили о мужественной силе; не грубой, не тупой и не агрессивной, а о полной уверенности в себе, радостном доминировании, почти дерзком ощущении контроля. Он казался мужчиной, который в своей естественной непринуждённости способен справиться с любой ситуацией, с любым человеком. Он мог прокладывать себе путь по жизни, как угодно — и при этом в нём не было ни капли подлости или жестокости. Щедрость, страсть, чувство юмора и ум — всё это соединялось с мощным ощущением игры. Мир принадлежал ему, и этим миром, судя по тому, как он смотрел на свою женщину, была Бренди.

Когда Тиффани смотрела в улыбающееся лицо Тома и с трудом пробиралась через первые представления и дежурные фразы — его голос был тёплым, мелодичным — она понимала: захоти он, он смог бы играть на ней, как на скрипке.

Тем не менее, её мозг работал чуть лучше, чем в прошлый раз. Во второй встрече с Бренди было меньше бредового тумана, хотя возбуждение всё ещё было ошеломляющим. По крайней мере, на ней не было той «юбки» — хотя обтягивающие розовые штаны для йоги, которые изо всех сил растягивались, не лопаясь в десятке мест, обнимая её зад так, будто никогда не собирались его отпускать, были ненамного лучше. Её невозможное декольте теперь прикрывала белая футболка, хотя назвать это скромным было трудно: ткань раздувалась вокруг её груди и живота. Похоже, срок службы этой вещи измерялся часами. Более того, к ужасу и восторгу Тиффани, сквозь ткань проступало молоко, оставляя всё более крупные влажные пятна, делая верх всё прозрачнее. Не прошло и минуты, как рот Тиффани снова наполнился слюной: она отчётливо видела набухшие соски Бренди, которые продолжали выделять молоко.

Постепенно, несмотря на все эти отвлекающие факторы, входя в свою профессиональную роль, Тиффани внимательно наблюдала за тем, как между ними скользят взгляды, полные желания. То, что они были без ума друг от друга, было очевидно. Но дело было не только в этом. Если в голове Бренди и оставались какие-то сомнения, Тиффани чувствовала, что они просты: Бренди считала себя невероятно везучей, что у неё есть Том, и даже спустя всё это время до конца не верила, что он действительно с ней.

Том же, в свою очередь, был одержим Бренди — но не той грубой похотью мужчины, которому просто хочется намочить член, и не односторонней зацикленностью какого-нибудь сталкера с OnlyFans, а чем-то новым, чего Тиффани раньше не встречала. Бренди была его миром — тем, кого он любил, кого он создал; она была для него идеальной и всегда такой будет, и при этом он сам поддерживал эту её «идеальность» во всём, что делал для неё.

Тиффани продолжала наблюдать, пытаясь уловить в этом хоть намёк на подлость, на использование. Том не жил по правилам и ожиданиям общества; он прекрасно осознавал, что они с Бренди существуют вне этих рамок, что всегда будут чужими — но ему было абсолютно плевать — что ясно проявлялось в том, как он лапал Бренди, когда думал, что Тиффани не смотрит... да и когда смотрела тоже.

Если Том и использовал Бренди ради собственных целей, если его поведение действительно выходило за рамки общепринятых норм, он всё равно заботился о ней с невозможной глубиной — и она о нём тоже. Тиффани, используя всё своё мастерство в чтении людей, не увидела ничего, что противоречило бы этому. Он понимал, как ведёт себя и как вёл себя раньше, но не испытывал ни тени вины — чувство вины было ему чуждо. Он не был обычным человеком; у него не было «обычного мышления». Бренди тоже была необычной — восхитительно, опьяняюще необычной. Была ли она такой наивной, какой казалась, или это относилось только к Тому — может быть, даже намеренно? В любом случае, её легко могли бы прибрать к рукам, использовать, сломать, запереть, заставить стыдиться себя. Слишком большая грудь, огромная задница, громоподобные бёдра, тело вне пропорций — нежеланная, «уродка». Но вместо этого она стояла здесь, сияя (пусть и яростно покачиваясь при каждом движении), совершенно не сломленная. Более того — поощряемая сиять ещё ярче.

Какими бы проступками ни отметился Том, для Тиффани существовал один весомый аргумент, который почти полностью перечёркивал всё остальное: Бренди была по-настоящему счастливой женщиной.

Если бы кто-то захотел разрушить эту пару, вбить между ними клин, задача оказалась бы почти невыполнимой. Бренди и Том никогда не пошли бы друг против друга. Можно было бы попытаться давить через семью, «ради детей», но документы показывали, что все дети у них чувствуют себя отлично — лучше, чем у большинства других пар, раз уж на то пошло. Тиффани была уверена, что её беседы со старшими детьми это подтвердят.

По мере того, как пара всё больше расслаблялась в присутствии Тиффани — и уже было ясно, что они не из тех, кто что-то из себя строит — становилось очевидно, что Том буквально не может держать руки подальше от своей женщины (что неизменно вызывало очередной сквирт молока под той самой счастливой белой футболкой). Чем дольше это продолжалось, тем сложнее Тому было противиться желанию. Тиффани это не удивляло: Бренди была не просто притягательной — она была безжалостно, невыносимо притягательной (господи, Тиффани никогда в жизни не хотела ничего сильнее, чем зарыться в эту развратную богиню), но она также знала из своих документов, что Бренди и Том вместе уже много лет — фактически они выросли вместе. Сводные брат и сестра — именно это и стало частью причины анонимной жалобы.

Тиффани никогда не тратила время на переживания о том, что делают двое взрослых людей по взаимному согласию, какими бы ни были их родственные связи. Безопасность, конечно, имела значение — риск эксплуатации всегда существовал — но они были лишь сводными братом и сестрой, что, с точки зрения Тиффани, едва ли имело значение, а все её отчёты по детям показывали, что те абсолютно здоровы и прекрасно развиваются.

Работа Тиффани, как она теперь её понимала после изучения документов, заключалась в личной проверке: познакомиться с Томом и Бренди, пообщаться с семьёй, уловить общее настроение. А затем составить отчёт, отметив любые поводы для беспокойства или подозрений.

До первой встречи с Бренди, после просмотра скудных материалов дела (сокращения бюджета всё ещё мешали их отделу перейти на цифровой формат), Тиффани прослушала запись анонимного звонка. Он был очень расплывчатым и, если быть честной, больше напоминал жалобу завистливой соседки, чем повод для серьёзного беспокойства. Женщина на линии, казалось, была раздражена уже самим существованием Бренди, не говоря о её отношениях с Томом, которого она обвиняла в том, что он «использует и манипулирует ею, заставляя рожать целую армию детей» и «лепит из неё свою личную куклу для размножения».

Слушая запись, Тиффани колебалась между недоумением, смехом и каким-то неловким, почти запретным интересом. Судя по описанию, Бренди действительно представляла собой редкий тип женственности, и Тиффани стало любопытно — даже больше, чем просто любопытно, почти как во сне, который она не могла вспомнить до конца — увидеть её вживую. В деле была только фотография лица, а такие вещи никому не дают полного представления, хотя Бренди и на ней выглядела привлекательной.

Теперь, зная правду, Тиффани вполне понимала, откуда берётся эта горечь у знакомой. Просто не соглашалась с ней. Бренди не была угрозой — она была сокровищем, которое хочется беречь и обожать.

Личный контакт — лицом к лицу — вот где Тиффани, с присущей молодости безоговорочной уверенностью, считала себя сильнее всего. Она была убеждена, что обладает исключительным талантом «читать» людей: смотреть в глаза, отслеживать поведение и микродвижения, внимательно слушать оттенки голоса — и затем буквально писать эссе об их личности и мотивах. То, что глаза — это окна души, было для Тиффани непреложной истиной. Во время этих встреч она была настроена по-настоящему понять, что скрывается внутри Бренди и Тома.

После второй встречи Тиффани чувствовала себя немного увереннее, чем после первой — впрочем, это была невысокая планка. К моменту, когда пара попрощалась с ней у двери — всё так же жизнерадостно, как всегда, несмотря на то что они наверняка понимали: Тиффани оценивает и их отношения, и их пригодность как родителей — белая обтягивающая футболка Бренди была насквозь пропитана её собственным молоком.

То, что ни Бренди, ни Том ни разу за всю встречу даже не упомянули об этом и никак это не обозначили, только ещё сильнее заводило Тиффани.

Когда дверь закрылась за её спиной и Тиффани пошла по дорожке, её словно ударило осознание: в ту же секунду, как дверь захлопнулась, Том сорвал с Бренди одежду и уже неистово её трахает.

Тиффани понадобилась вся её сила воли, чтобы просто продолжать идти прочь.

*

В ту ночь Том появился в её сне о Бренди.

В следующем сне там была уже и сама Тиффани.

*

На следующий день (она отказалась брать выходной — ждать было бы невыносимо) Тиффани собиралась поговорить с каждым из них по отдельности. В таких делах важно разделить пару и посмотреть, всплывёт ли что-то, что не проявилось в разговоре с ними вместе.

В течение первых получаса, несмотря на то что её взгляд всё ещё временами ускользал, Тиффани, настроенная быть профессиональной, поняла: Бренди ни при каких обстоятельствах не собирается даже намекнуть на какую-либо критику Тома. Ни малейшего укола, даже в шутку. И у Тиффани не возникло ощущения, что Бренди скрывает свои настоящие чувства: напротив, было предельно ясно, что и она, и Том абсолютно открыты друг с другом. Та любовь, которая исходила от них, была настолько очевидной, что её можно было бы увидеть даже из космоса.

Характер Бренди, казалось, просто не предусматривал ни желания, ни способности говорить о Томе плохо.

В конце концов Тиффани решила сменить тактику и перейти к своему, более привычному подходу.

— Ладно, Бренда...

— Бренди!

— Прости, Бренди. Я не буду больше идти по стандартному списку вопросов — они слишком шаблонные и совсем не персонализированные. Думаю, в вашем с Томом случае они вообще не сработают. Я хочу сделать всё по-своему и просто получше узнать вас обоих. Ты не против?

— О да, мне это нравится! И ты мне нравишься. — Бренди захихикала.

Тиффани улыбнулась, прикусила губу и быстро опустила взгляд на ручку в своей руке, на пустой лист перед собой.

— Эм... да, хорошо.

Она глубоко вдохнула. Никакого декольте на странице. Никакого декольте на странице. Господи, а наряд этой секс-богини на диване перед ней... Он, без сомнения, задумывался как милое розовое летнее платьице, но, как и вся одежда Бренди, его изначальное назначение было почти полностью утрачено под той ролью, в которую его насильно втиснули — чем-то абсолютно выходящим за рамки его «должностных обязанностей». Огромная, роскошная грудь Бренди создавала целый обнажённый ландшафт: сочные, до невозможности обширные холмы, которые оставались откровенно голыми вплоть до того момента, когда платье будто вспоминало о своём существовании и в панике цеплялось за соски. Ткань натягивалась вокруг её беременного живота, подчёркивая какую-то почти первобытную, девичью сексуальность — будто Бренди всё ещё была беззаботным подростком, которая одевалась так же, как и до того, как ее обрюхатили. Что касается нижней части этого платья с открытой спиной, которое, возможно, должно было кокетливо колыхаться с оборчатым подолом — оно задиралось до середины её задницы. Ещё до того, как Бренди села, Тиффани уже успела получить полный обзор розовых трусиков, которые изо всех сил пытались заявить о себе между этими ягодицами.

Тиффани чувствовала, как её киска медленно начинает намокать.

— Что ты любишь делать, Бренди?

Бренди покраснела, отвела взгляд — к двери в соседнюю комнату, где Том мыл посуду.

— Эм...

Тиффани тихо усмехнулась.

— Кроме этого. Как ты проводишь свободное время? Без Тома?

— Я... люблю читать.

— Правда? Это здорово! Какие книги?

— Ой... я бы лучше не говорила.

— Ничего страшного. О, а ты читала Достоевского?

Бренди поджала губы.

— Не думаю...

— Он очень хороший, — Тиффани покачала головой. — Эм, ещё что-нибудь? Хобби, я имею в виду.

Бренди открывала и закрывала рот — Тиффани поняла, что та перебирает варианты, а потом осознаёт, что всё это связано с Томом.

— Ой! — наконец воскликнула Бренди. — Я люблю рисовать. Сейчас я рисую. Хочешь посмотреть мою мастерскую?

— С удовольствием.

Бренди просияла и вскочила, вызвав краткий, но пиковый всплеск «географической активности», который закончился тем, что её соски наконец вырвались на свободу из этого микро-платья — при полном отсутствии какого-либо осознания со стороны самой Бренди. Она схватила Тиффани за руку и потянула за собой, а та, в каком-то тупом, ошеломлённом восторге, следила за каждым движением её тела; возбуждение Бренди передавалось всем её формам — почти вечный двигатель, приводящий Тиффани в головокружение от похоти. Её энтузиазм по поводу чего угодно, а также это дрожание, трепет, покачивание, колыхание и подпрыгивание её развратных форм были связаны так же естественно, как успеваемость с усердием в учёбе, летние дни с фургонами мороженого — или большая грудь с мужским вниманием.

Тиффани вошла в мастерскую, пока Бренди придерживала перед ней резную дубовую дверь — всё так же с обнажёнными, тяжёлыми, полуэрегированными сосками. Один из них был белым и влажным; на нём собирались густые капли молока, готовые сорваться.

Тиффани решила ничего не говорить — поднимать такую тему было неловко. Бренди рано или поздно сама заметит.

К тому же Тиффани была слишком ошеломлена картинами.

Они были ужасны. По-настоящему ужасны. Тиффани не слишком разбиралась в искусстве, но у неё было достаточно чувства формы и эстетики, чтобы понять: Бренди не умеет рисовать от слова совсем. Комната была забита этими работами, и каждая следующая, на которую скользил её вежливый взгляд, казалась ещё более жуткой, чем предыдущая.

— Вау, — сказала Тиффани. — И... интересно! — затем добавила: — А что Том думает о твоих картинах?

— Он их обожает! Он предлагал развесить их по всему дому, но я как-то захотела, чтобы они все были в одной комнате.

Тиффани кивнула. Бренди переходила от картины к картине, с радостью показывая каждую и объясняя, что на ней изображено.

Тиффани не считала Бренди глупой, хотя знала, что многие сочли бы. «Простая» было бы подходящим словом, если бы оно не звучало как синоним глупости. Радость Бренди, её страсть были лишены всякой сложности, искренни до предела. Ни следа стресса или тревоги не омрачал её лицо — почти ангельское. В один момент Бренди была воплощением невинности, совершенно не понимающей этот мир и в то же время как будто равнодушной к нему — слишком по-настоящему доброй, чтобы испортиться; в следующий — от неё исходила такая сырая, отчаянная, распущенная сексуальность, что Тиффани с трудом удерживалась, чтобы не поддаться этому зовущему, сиреноподобному притяжению и не наброситься на неё прямо там. И дело было не в словах Бренди, даже не в её очевидном флирте — это исходило из самой её сущности. Каждое микродвижение, каждый чуть неуверенный шаг, каждый смешок, взмах ресниц или лёгкий румянец, каждый женственный оборот речи ощущались Тиффани так, будто Бренди буквально прижимала её лицом к своей груди.

Картины. Отведи взгляд от этой секс-богини. Сконцентрируйся на картинах.

Пока Бренди беззаботно щебетала перед каждой работой, Тиффани начала смотреть на них иначе. Картины делились на три категории: как Бренди воспринимает Тома, как она видит саму себя и как — свою семью. Каждая из них была выражена не через чёткие формы или предметы, а через цвет, настроение, расплывчатые очертания и абстрактные мазки кисти. Осознание того, что это внутренний взгляд Бренди на собственную жизнь, рассказанный через живопись, оказалось для Тиффани настоящим откровением. Она начала по-настоящему ценить — даже любить — эти картины.

Картины о семье были самыми понятными: смелые или размытые мазки, складывающиеся в расплывчатые формы разноцветных сердец, широкие потоки тёплых, мягких оттенков. Те, что были о самой Бренди, обладали особой телесной, почти плотской пышностью — глубокие изгибы краски доминировали, подавляя всё остальное, не давая взгляду ускользнуть. Приглушённые цвета сталкивались с яркими; палитра казалась обманчиво простой, почти детской (или как у женщины, у которой просто не хватает красок). Внутри каждой картины словно тлел почти светящийся, ненасытный центр — горячее, женственное, сексуальное ядро.

Картины о Томе были самыми насыщенными из всех. Это были хаотичные всплески: самые яркие оттенки, мечтательные завихрения, радужные взрывы, ничего приглушённого, никаких пастелей — только приступы краски, оргазмы цвета, словно Бренди просто не могла сдерживаться, когда писала их.

— Они на самом деле очень красивые, — сказала Тиффани. Ей не стоило добавлять «на самом деле», но Бренди, похоже, не обратила внимания. В какой-то момент Бренди, видимо, просто убрала соски обратно — так же буднично, как будто ничего и не было. Наверное, это происходило постоянно.

— Ты тоже на самом деле очень красивая, — сказала Бренди.

— Я... эм, что? Спасибо, эм... — Тиффани растерялась.

— Том тоже так думает.

— Ох. Ох... — Тиффани с трудом собрала мысли. — Пожалуйста, не пойми вопрос неправильно, но... я не знаю, как это сформулировать помягче... — Бренди посмотрела на неё без тени смущения. — Ты думаешь, я тебе нравлюсь, потому что нравлюсь Тому?

Бренди рассмеялась — мягким, звенящим смехом, от которого её грудь слегка затряслась.

— У нас же не один мозг, глупышка! Если уж на то пошло, он так думает, потому что я так думаю. — Она ухмыльнулась. Тиффани и представить не могла, что Бренди способна на такое выражение лица: для этого требовалось куда больше хитрости и тонкости; по её попытке было видно, что она нечасто этим пользуется.

Лицо Бренди снова стало прежним — открытым, без тени лукавства.

— Он заставляет меня чувствовать себя красивой. Всегда заставлял. Я никогда не чувствую себя рядом с ним некрасивой — или будто моя грудь слишком большая, или бёдра, или задница, или живот, когда я беременна, а это, ну, происходит довольно часто... или что я слишком глупая, недостаточно умная. Ничего из этой всей негативной ерунды рядом с Томом просто нет — он слишком сильно меня хочет, целиком, такой, какая я есть. Я могу почти не замечать все эти взгляды от других, все эти комментарии, которые, как им кажется, я не слышу. Потому что есть Том. И когда я вижу, как у него загораются глаза, когда он смотрит на меня — каждый раз, даже спустя столько лет — особенно когда я надеваю что-то из того, что он любит на мне... это просто заставляет меня чувствовать себя такой особенной, такой желанной, такой... красивой. Ну, и... сексуальной.

Бренди отвела взгляд, покраснев.

— Я знаю, это глупо... но именно поэтому, даже когда какие-то вещи, которые он просит меня надеть, не очень удобные... или слишком, слишком откровенные... или иногда его поведение... когда это не совсем уместно... я всё равно соглашаюсь, потому что вижу, как он оживает, как это делает его счастливым, а он делает счастливой меня в ответ, заставляя чувствовать себя желанной всё время, даже больше, чем я думала возможно... и это просто... это просто кажется таким... как сон, который не заканчивается. Мне так повезло, что он у меня есть. Прости, я не очень умею выражать свои мысли...

Тиффани сама удивилась себе; она протянула руку и взяла Бренди за плечи (хотя на самом деле ей хотелось прижаться к ней всем телом, зарыться в неё и целовать до потери сознания).

— Бренди, ты красивая. И невероятно сексуальная. Я рада, что у тебя есть Том, который заставляет тебя так себя чувствовать, потому что ты этого заслуживаешь. И можешь добавить моё мнение к его.

Мгновение спустя Тиффани неловко отступила назад.

— Я... прости. Это было очень непрофессионально с моей стороны. Просто твои слова меня тронули... Ты очень хорошо умеешь выражать свои мысли.

Бренди, к огромному облегчению Тиффани, просияла, её глаза засияли. Она вдруг притянула Тиффани к себе в объятия.

Бренди была в туфлях на платформе, а Тиффани — в обуви на плоской подошве, так что её лицо буквально утонуло в самом глубоком декольте, которое она когда-либо видела. Плоть поднялась, мягкими холмами по обе стороны от неё, её лицо словно раздвигало эту долину, тёплые, влажные склоны прижимались к её щекам, безжалостно сжимая, огромные мягкие массы обволакивали её, давили, и от них пахло сексом, обещанием траха, и Тиффани не могла дышать — и это было прекрасно, она терялась в этой невинной суккубьей груди, в этих огромных, чёрт возьми, сиськах, утягивающих её внутрь, обнимающих её, и она чувствовала себя такой маленькой, такой уютно зажатой, несмотря на удушье, на это давление, давление, давление, её губы приоткрылись, позволяя ей просто лизнуть, а потом отстраниться ровно настолько, чтобы ухватить эти вершины, эти набухшие, тяжёлые, наполненные соски, позволить себе сосать, вытягивать молоко...

Бренди выскользнула из объятия и отступила назад. Лицо Тиффани вырвалось из этого экстатического погружения. Она покраснела, тяжело дыша, пошатнулась, чувствуя слабость. Её киска была насквозь мокрой; ей казалось, что она чувствует в воздухе её сладковатый запах, будто она облилась собственными духами.

— Ой, прости, надеюсь, я тебя не слишком сильно обняла! Я иногда увлекаюсь! Просто ты была так добра ко мне сейчас... — Бренди с тревогой всматривалась в лицо Тиффани, словно совсем не замечая той короткой вечности, в которой та только что потерялась в её пышном раю.

— Нет-нет, всё было... Нет, спасибо. Ты... ты очень хорошо обнимаешься. Очень... хорошо.

Бренди улыбнулась.

— Может, тебе теперь стоит поговорить с Томом. Я и так отняла у тебя столько времени своей глупой болтовнёй.

— Думаю, это хорошая идея, — сказала Тиффани, всё ещё переводя дыхание. — Можно я сначала зайду в уборную? И можно стакан воды? Мне нужно... немного прийти в себя.

— Да, конечно. Жаркий день, правда?

*

Освежившись в ванной, умывшись и немного успокоившись, Тиффани села поговорить с Томом. Видеть его одного, без Бренди рядом, было странно — будто это совсем другой человек. Его нога слегка подрагивала, покачиваясь.

— Итак... кто для тебя Бренди?

— Странное начало, — усмехнулся Том. — Она для меня всё. Мой мир. Моё прошлое, моё будущее, но главное — моё настоящее. Мой подарок. Каждый день она подарок мне самому. Знаю, звучит банально, но я так это вижу.

— То есть ты «подарил» её себе?

— Нет, она сама — подарок, который она может дарить. А я просто каждый день его открываю... и снова открываю. Каждый раз, когда я её вижу, у меня как будто Рождество.

— Вы уже много лет вместе. Прости, но мне трудно поверить, что ты до сих пор так думаешь о своей партнёрше.

Том пожал плечами.

— Это твоя проблема. И проблема всех остальных пар, но не наша.

— Ты говоришь о ней так, будто она не самостоятельный человек.

Том улыбнулся.

— Конечно, самостоятельный. Мы просто по-идиотски влюблены, вот и всё. Больше тут нечего искать.

— Если Бренди решит, что больше не хочет детей, что ты скажешь?

Том пожал плечами.

— Тогда это будет наше решение.

— Вы принимаете решения вместе?

— Разве это не нормально?

— Может ли Бренди принять решение, с которым ты не согласен?

— Конечно. Ты же видела, какие мы вместе. Ты правда думаешь, что я не подарю ей весь мир, если она этого захочет?

— Возможно, если вы хотите один и тот же мир.

Том покачал головой, всё ещё улыбаясь.

— Это не так. Понимаю, со стороны может так казаться, но мы правда обожаем друг друга. Просто так вышло, что мы очень хорошо совпадаем.

— Вы всегда были настолько синхронны?

— Почти. Мы всё равно совершенно разные люди — физически, психологически... Просто идеально подходим друг другу. Как идеальный пазл.

Тиффани постаралась не представлять, как именно они «подходят» друг другу.

— Вы практикуете безопасный секс?

— Нет.

— Нет?

— Нам не нужно ничего «практиковать», мы уже достаточно взрослые, чтобы разбираться в нем, — усмехнулся Том.

— Очень остроумно, — Тиффани поправила очки. — И как именно вы обеспечиваете безопасный секс?

— Я трахаю её в задницу, или кончаю на её огромные красивые сиськи — или на её потрясающее лицо. Вариантов много. У нас разнообразная сексуальная жизнь.

Тиффани усилием воли попыталась выровнять дыхание. Она неловко сдвинула ноги.

— Понятно.

— Возможно.

— У вас много детей.

— Ты очень наблюдательна.

— Спасибо. Наверное, за ними сложно уследить.

Без паузы Том начал перечислять подряд семнадцать имён и где каждый из них сейчас находится: в школе, в детском саду, в игровой комнате, в утробе Бренди.

— Вы уже дали имена ещё не родившимся тройняшкам?

— Конечно. Это выбор Бренди — но я их уже люблю.

— У вас хватает времени на тех, кто уже есть?

— Да, сейчас — да. Раньше не всегда, к сожалению, но я много работал, чтобы дать им хорошую жизнь. Теперь я работаю всего двадцать часов в неделю как консультант, а остальное время провожу с Бренди и детьми. Через пару лет уйду на пенсию. Вот тогда моя жизнь по-настоящему начнётся, — он широко улыбнулся.

Тиффани продолжала беседовать с Томом, и хотя теперь она замечала в нём многое, что не было очевидно при первом впечатлении — упрямство, гордость, ненасытную похоть, скрытый резерв девиантности, некую беспечность, безнадёжную аморальность восторженного школьника, то, что она назвала бы «социальной апатией», а также плохо прикрытые пробелы в самосознании — несмотря на всё это, она не уловила ни малейшего намёка на злой умысел, даже в самых туманных отголосках тщательно замаскированного антисоциального расстройства личности. Если бы Бренди действительно захотела, чтобы Том исчез из её жизни, Тиффани была уверена: он отпустил бы её ради её же блага — и остался бы совершенно опустошённым и разбитым, точно так же, как, по мнению Тиффани, была бы и сама Бренди.

Но был ли хоть какой-то повод разлучать эту пару — кроме озлобленных пересудов какой-то завистливой сплетницы? За всем этим, конечно, стояли определённые интриги, продиктованные личной выгодой, в которых Тиффани, вероятно, никогда не разберётся до конца — но разве это не так в любых отношениях? Сколько ещё времени ей тратить, копаясь в их прошлом, вместо того чтобы просто признать: вместе они куда счастливее, чем порознь? Что, несмотря на всё, что могут говорить о них другие, эта необычная пара выглядит гармоничной? Даже больше — лучше, чем любая другая пара, которую она когда-либо встречала.

— Спасибо, Том, — сказала Тиффани, отводя взгляд от его непринуждённого, но проникающего взгляда, чувствуя, как её щеки наливаются румянцем. — На сегодня достаточно.

— Ну и как я справился?

Тиффани улыбнулась.

— Ты правда хочешь это узнать?

Том откинулся на диване, закинув ногу на ногу, провёл рукой по своим чёрным волосам. Его глаз, щека слегка дёрнулись, будто от едва сформировавшегося подмигивания. В его джинсах отчётливо проступала выпуклость. Наверное, просто ткань. Бывает. Просто ткань так легла.

— Бренди считает, что ты очень привлекательна. Это её слова.

Тиффани сглотнула.

— А точнее?

— «Очень милая и очень ебабельная, Том, Том, Том, тебе она тоже нравится? Она такая милая, и я хочу... я хочу посмотреть на тебя... Ох, Том, это что-то новое!» Думаю, это были её точные слова.

Широкая улыбка Тома совпала с его взглядом — было видно, что он не издевается.

Тиффани запнулась:

— Эм... это может быть... не совсем уместно с её стороны.

— Уверен, так и есть. Но, с другой стороны, мы не особо заморачиваемся на такие вещи.

— Она... сказала...

— Что именно?

Тиффани быстро покачала головой.

— Я не могу повторять то, что говорится на других интервью.

— Конечно.

— Но...

— Да? Продолжай, — Том наклонился вперёд с явным интересом.

— Ты сказал, что она считает меня привлекательной. Зачем ты мне это говоришь? Чего ты пытаешься добиться?

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты пытаешься меня трахнуть. — Слова вырвались сами — назад их уже не забрать.

Том тихо усмехнулся, нисколько не удивившись.

— Разве что-то из того, что ты видела или слышала до сих пор, заставляет тебя думать, что я способен на измену?

— Нет, — признала Тиффани. — Не заставляет.

— Было бы изменой трахнуть тебя за спиной у Бренди.

— Да... — пробормотала Тиффани, чувствуя, как внутри всё становится вязким, тягучим.

— А вот у неё на глазах? Не знаю, — Том пожал плечами с невинным видом, будто речь шла о какой-то игре. — Скажу тебе так, Тифф: ты привлекательна. Очень. Но я хочу только того, чего хочет любовь всей моей жизни. Я вижу тебя такой, какая ты есть, потому что связь с Бренди позволяет мне смотреть на тебя её глазами. Она хочет тебя. Ей иногда трудно выразить свои желания, но тут всё предельно ясно. Она хочет, чтобы ты была частью этого — чтобы ты присоединилась к нам. Чтобы увидеть меня внутри тебя. Я поговорю с ней об этом сегодня вечером — без игр, без манипуляций. Хочу понять, может ли она действительно оформить это желание во что-то реальное. Она более «прямая», чем ты, но не полностью.

Тиффани хотелось спросить, откуда он знает о её собственной сексуальности, но казалось, он почти так же хорошо читает людей, как и она. Его слова гулко звенели у неё в голове. Её мутило, мысли разбегались. Его тёмные глаза не отрывались от неё, словно втягивая внутрь. Взрослый мужчина, излучающий внутреннюю силу и уверенность, спокойно говорящий, как всё будет, почти обещающий, что именно с ней произойдёт. Мужчина с партнёршей, которая воплощала все те туманные, инстинктивные желания, что жили внутри Тиффани, придавая им форму, делая их мучительно прекрасными. Идеальный инкуб и суккуб вместе, манящие её в свою постель.

Она поднялась, немного пошатываясь, разрываясь между раздражением, растерянностью и разливающимся по телу возбуждением.

— Думаю, мне пора идти, мистер...

— Том.

— Том, да. На сегодня достаточно.

— На сегодня. Вы с Бренди поговорите завтра.

— Поговорим... да...

Том усмехнулся.

— Думаю, она тебя удивит. Когда её что-то захватывает, она становится очень... целеустремлённой... и чувственной девушкой. Разве ты не чувствуешь этот её сиреновый зов?

— Я не понимаю, о чём ты, — почти заикаясь, ответила Тиффани, отворачиваясь. Ей казалось, что все её нейроны провалились куда-то вниз. К своему стыду — если только ей не казалось — она всё ещё чувствовала запах собственного возбуждения, даже сильнее, чем раньше. Даже внутренняя сторона её бёдер была влажной.

— Она хочет тебя, и я знаю, что ты хочешь её. И, почти неизбежно, меня тоже. Ты хочешь нас обоих — хочешь быть частью этого, существовать внутри нашей любви. Ты можешь, я думаю.

— До свидания! — выкрикнула Тиффани и быстро направилась к двери, с гулом в голове. Том не остановил её, не встал с дивана, но она чувствовала его улыбающийся взгляд, провожающий её до самого выхода.

*

Ей снилось, как она прячется в ложбине между грудей Бренди. Как Том берёт её сзади, трахает ее своим большим членом, пока она сосёт грудь Бренди, целует её. Все книги, которые она когда-либо читала, были разбросаны по кровати, перевёрнуты, страницы разорваны, испачканы спермой и молоком.

*

На следующий день Тиффани надела самую сексуальную одежду, что у неё была. Наряд для летней вечеринки, а не для профессиональной встречи. Обтягивающий топ, открывающий гладкий живот. Крошечные штаны для йоги, подчёркивающие её аккуратную округлую попку. Яркий педикюр на ногах в маленьких каблуках.

Том впустил её, усадил, а затем сел напротив, раскинув руки по спинке дивана. На его лице всё так же играла эта вечная полуулыбка — самоуверенный, любопытный школьник, смешанный с умным, чуть порочным мужчиной.

— Как ты думаешь, я плохой человек?

Тиффани моргнула. Она ожидала, что он прокомментирует её внешний вид, то, как она одета, и почувствовала лёгкое раздражение, что этого не произошло. Хотя это было глупо — зачем она вообще так оделась? Она сделала это не задумываясь; только когда уже постучала в дверь, в ней словно что-то щёлкнуло, и она спросила себя, почему выглядит так сексуально перед этой парой — особенно учитывая, что, по сути, выполняет здесь служебные обязанности.

Вопрос выбил её из колеи, но она быстро собралась.

— Я не делю людей на хороших и плохих. Мне кажется, всё не так просто.

— Согласен. Ты интересная девушка. И очень мудрая для своего возраста.

— Спасибо, — ответила Тиффани с нарочитой деловитостью. — Но важнее то, как ты сам себя видишь. Ты считаешь себя плохим человеком?

Том на мгновение задумался.

— Единственное, что для меня имеет значение, — сказал он, — это то, что думает обо мне Бренди. Спроси лучше у неё.

— Хорошо, спрошу. А что ты сам думаешь о Бренди?

— Ты же её видела. Как ты думаешь, что я думаю?

— То есть для тебя важна только внешность?

Том закатил глаза.

— Ты сама в это не веришь.

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваешь? Нет, Бренди для меня — самая прекрасная женщина в мире. И внешне, и внутри. У неё тело из моих самых безумных фантазий, но я обожал её задолго до того, как оно стало таким — хотя, если честно, она всегда была пышной. Её красота идёт изнутри. Непорочная, радостная невинность, облачённая в самую мощную сексуальную привлекательность, какую я когда-либо встречал. Я никогда не находил в ней ничего, что нельзя было бы любить. Она слишком хороша для этого мира. Поэтому я так много работал — всё, что ты видишь вокруг, это, наверное, мои попытки сделать мир для неё лучше. Отдать хоть часть того, что она дала мне.

— И что же она тебе дала?

— Себя. Всё. — Взгляд Тома уже не был тем расслабленно-непринуждённым, каким был обычно. Тиффани, в отличие от себя самой, раньше даже не заметила перемены в его поведении — теперь это была почти пугающая интенсивность: тёмные глаза впились в неё, он больше не разваливался на диване, а подался вперёд, сцепив руки между коленями.

— Я понимаю, как это может выглядеть, Тиффани, — сказал он, и в его голосе прозвучало почти гипнотическое спокойствие. — Но правда в том, что это Бренди меня полностью окрутила. Не специально — в ней нет ни капли хитрости — а просто... естественно, без усилий. Я могу казаться человеком, который всё контролирует — контролирует свою жизнь, когда это возможно — но, когда дело касается Бренди, я никогда не контролировал ничего. Она всегда была для меня неотразимой. Ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю «неотразимой»?

Тиффани нахмурилась. Ей не нравилось, когда с ней говорили свысока.

— Конечно понимаю.

— Это не просто сильное желание. Перед ней невозможно устоять, — Том сделал паузу. — Когда я сказал, что верен Бренди, ты поняла, что я имел в виду?

— Мне казалось, что да... Теперь уже не уверена.

— Это значит всегда быть на её стороне. Всегда. Поддерживать её, не давать ей развалиться, не позволять обществу сломать её. Никогда не давать ей почувствовать, что она должна стыдиться себя. Защищать её. Делать её счастливее с каждым днём.

— Очень романтично. Ты думаешь, ей нужна защита?

— А ты нет? Не думай, что я не понимаю, что о ней говорят. — Голос Тома стал жёстче, грубее, и остатки улыбки исчезли, когда он подался вперёд, сцепив руки, пальцы вытянуты, как ствол. — Перешёптываются за её спиной. Или говорят прямо в лицо — ей или мне. Утверждают — не как мнение, а как будто это факт — что её тело «непропорционально». Что это вообще значит, Тиффани? Непропорционально чему? Самой себе? Как это вообще возможно? По сравнению с чем? С «нормальными людьми»? — он изобразил кавычки пальцами. — А кто решает, что нормально? Бренди? Вряд ли. Всё редкое не является нормой, так? Поэтому людям нравится судить. Смотреть. Насмехаться. Когда дело касается кого-то вроде Бренди, кого-то редкого, «ненормального», они считают, что могут отбросить всякую вежливость и показать свою грубость — будто она вообще не человек, а просто сиськи и задница. От хихикающих подростков, хватающих себя за промежность, до озлобленных мамаш с причёсками «позовите менеджера», которые пялятся с открытыми ртами и шепчутся так громко, что это слышно всем, до неуверенных, самодовольных мужиков, которые хватаются за любую возможность выразить презрение к женщине — даже, а точнее особенно, к той, которую они хотят трахнуть — никому из них нет дела до Бренди, кроме как запихнуть её в одну категорию — «уродка». Они это знают, я это знаю, и Бренди не настолько наивна, чтобы этого не понимать. Но именно поэтому ей нужна защита. Я не позволю обществу рвать её на части. Она моя, я её, и я дам ей столько любви, сколько только смогу.

Тиффани моргнула. Повисла тишина. Том медленно выдохнул, затем откинулся назад и ухмыльнулся. Он театрально вытер лоб.

— Прости, — сказал он. — Не так часто удаётся поговорить об этом с кем-то, кто мог бы понять.

— Люди... люди бывают ужасны, — кашлянула Тиффани. — Эм, ты говорил о верности...

Том щёлкнул пальцами и усмехнулся. Тиффани поразилась, как быстро он снова взял себя в руки.

— Точно! Как я и говорил на нашей прошлой встрече, это не значит, что мы никогда не играем с кем-то ещё. Если это соответствует желаниям Бренди.

Тиффани сглотнула, поёрзала на месте. Взгляд Тома скользнул по её ногам, поднялся к её короткой юбке, и она почувствовала короткий всплеск удовольствия, за которым последовала дрожь вдоль позвоночника.

— И какой у тебя ко мне интерес? У вас обоих? Я совсем не похожа на Бренди.

— Бренди — спроси у неё самой, я не говорю за неё. А что до меня... — теперь уже Тиффани оказалась под внимательным взглядом, хотя, по сути, это происходило всё время. — Зачем мне ещё одна Бренди? У меня уже есть она. Твоя «инаковость» — это преимущество, и ничто другое. И физически, и психологически. Ты всё это время думала о нас — обо мне и о ней. По-настоящему думала. Ты размышляла на уровне, на который мало кто вообще выходит. Это хорошо. Похоже, ты только начинаешь нас понимать — а это уже больше, чем я могу сказать о большинстве людей. Ты умная, мне это нравится. И внешность у тебя, мягко говоря, заметная — и ты сама не против это подчеркнуть. Ты оделась для нас с Бренди. Это значит, ты подумала о том, что я сказал в прошлый раз... и тебе это понравилось. Может, даже снилось. Я знал, что так будет. Ты пришла сюда — и, думаю, ты не слишком много думала, когда одевалась так, правда?

Тиффани ничего не ответила, внезапно почувствовав себя уязвимой, словно девочка, раскрывшаяся и ставшая лёгкой добычей. Откуда он так много знает? Так ли чувствуют себя люди, когда она сама говорит им, что о них думает? Обычно она умела держать это при себе, не выдавая, что творится в её стремительном, цепком уме и как глубоко он проникает в чужие скрытые жизни.

Образ вспыхнул в её голове сам собой: он — Большой Злой Волк, а она — Красная Шапочка, только одетая как какая-то лесная шлюшка, дриада в алом плаще с капюшоном, с распущенными косичками, в том, что когда-то было узким платьем, разорванным теперь на две части: намёк на верх, затем длинный, тонкий, обнажённый живот, а ниже — уже ничего, что можно было бы назвать юбкой, лишь полоса ткани, заканчивающаяся далеко выше её задницы. Без трусиков — не в стиле этой лесной потаскухи из какой-то вечной сказки. Она наклоняется за упавшими ветками, подбирает рассыпавшуюся из корзины еду... а Волк — неизбежная тень между деревьями, крадущийся за ней...

Том рассмеялся, и образ исчез. Тиффани почувствовала, как заливается краской. Он смотрел на неё так, будто прочитал в её глазах всю эту сцену.

«Как бы выглядела Бренди в таком же наряде?» — мелькнуло у неё.

— Но, если серьёзно, — продолжил Том, словно паузы и не было, — ты кажешься мне привлекательной, потому что я вижу тебя глазами Бренди. И я хочу доставить ей удовольствие. Всё, чего я хочу — это радовать её.

— И себя? — тихо спросила Тиффани.

— Когда ей хорошо — мне тоже, — ответил он. — Как я уже говорил, она неотразима. — Он наклонил голову, приподняв бровь. — Ты, похоже, тоже начинаешь становиться почти неотразимой.

Тиффани не могла не прокрутить в голове его прежние слова: неотразима... невозможно устоять.

— Думаю, мне стоит сейчас увидеться с Бренди, — сказала она.

— Ещё нет.

— Почему?

Том встал. Выраженная эрекция, которую он до этого скрывал своей позой на диване — или которую легко можно было списать на выпирающие джинсы — теперь стала очевидной. Тиффани замерла.

— Все эти разговоры о желании... Прошло уже буквально несколько часов с тех пор, как мой член был внутри любви всей моей жизни. Я пойду найду Бренди. Можешь подождать, или... — Том подмигнул и вышел.

Минуты тянулись бесконечно. Тиффани словно приросла к стулу. И всё же какая-то сила потянула её, резко подняла, повела к двери, как только она услышала звуки. Звуки траха — как пышную королеву жёстко имеют всего в паре дверей от неё.

Вторая дверь даже не была закрыта. Тому и Бренди было всё равно — они и не хотели, чтобы было иначе. Том нарочно не закрывал её. Он хотел, чтобы Тиффани увидела.

Тиффани словно провела там целую вечность. Это был не просто дверной проём — это был портал в развращённый рай. Изнутри доносился сиреновый зов. Всё было пропитано липкой, тягучей роскошью.

— Заходи, — приказал Том, не оборачиваясь.

Тиффани не сдвинулась. Он повторил — и она вошла.

— Тиффи! — раздался писк радостного удивления — и Тиффани оказалась внутри своих фантазий.

Ей было трудно дышать — но она почти не хотела. Её губы нашли набухшие соски, розовые кончики у неё во рту, и она начала сосать. Без мыслей. Тёплое молоко наполнило рот.

Бренди застонала — в шоке от удовольствия, будто и сама не ожидала этого, позвала её лишь чтобы поздороваться, не думая о том, что она голая, вспотевшая и насажена на член Тома.

Тиффани смутно осознала, что руки Тома уже на ней, скользят по её небольшому телу. Длинные пальцы, лёгкое царапанье ногтей. Его руки сжали и шлёпнули её по заднице, пока Тиффани стонала, прижавшись к соскам Бренди, и молоко стекало у неё изо рта.

Тиффани отстранилась, сглатывая густую, сладкую, горячую жидкость. Она смотрела, почти в бреду, на то, как Бренди трахают — как её огромная, брызжущая грудь трясётся, заполняя собой пространство. Белые струйки стекали по беременному животу, собираясь пятнами на простынях.

Том притянул Тиффани ближе. Лицо Бренди, пылающее, обезумевшее от секса, раскрыло мягкие, влажные губы — глаза полузакрыты — и Тиффани оказалась в поцелуе с ней, их губы сминались, жадно впиваясь друг в друга, размыкаясь лишь на мгновение, чтобы языки столкнулись, слюна тянулась между ними тонкими нитями, когда они отрывались, дыхание горячее, прерывистое.

Это был лучший поцелуй в её жизни, и она сразу же утонула в нём снова. Когда Бренди прошептала в губы Тиффани: «Том, трахни ее, пожалуйста...», смысл не сразу дошёл — пока Том не начал толкать свой член прямо в киску Тиффани.

Тиффани застонала, зажатая между любовниками. Невинная, смятая и использованная как топливо для розжига страсти. Погребённая в красоте Бренди; насаженная на тёмноволосого, тёмноглазого мужчину, который трахал ее.

Её тело поддавалось ему так же, как поддавалось рукам и губам Бренди. Она чувствовала, как растворяется между ними.

Тиффани не могла оторваться от груди Бренди. Она сжимала, мяла её с жадностью, обезумев от желания ещё этого божественного прикосновения. Даже если бы это длилось вечно, ей было бы мало. С каждым сжатием, с каждым изгибом грудь Бренди текла. Тиффани с наслаждением доила её, разбрызгивая это изобилие себе в рот, по лицу, заливая очки, пропитывая собственную грудь, которая в сравнении казалась почти ничем — просто исчезающим холстом для молока гиперпышной нимфы.

Каждый поцелуй становился возможностью накормить Бренди её же молоком, обмениваться им, пока они стонали друг в друга. Одна из рук Тиффани всё же оторвалась от груди и нашла горячую, влажную киску Бренди, её набухший клитор. Бренди дёрнулась и вскрикнула от прикосновения, пока Тиффани толкалась навстречу члену Тома.

Одним мощным движением Том перевернул Тиффани на спину. Его лицо, его тело стали почти звериными, он брал её, закинув ее стройные ноги себе на плечи. Затем сверху появилась Бренди, опуская свою огромную тяжёлую грудь к лицу Тиффани. Том и Бренди страстно целовались, пока Тиффани задыхалась в их мягкой плоти, вынужденная сосать соски, принимая в себя его толстый член глубже, чем когда-либо раньше.

Её очки, перекосившиеся на лице, запотели и покрылись влагой так, что комната стала расплывчатой, как во сне. Она видела тела — и себя саму — сквозь пар, словно сквозь завесы молока. В конце концов желание видеть чётче пересилило желание оставаться в этом молочно-туманном мареве, и она сорвала очки, которые тут же затерялись в комнате.

Без очков этот горячечный сон обрёл другую размытость — постоянную, удерживающую троих участников и их экстатическое слияние в подводной нереальности. Тиффани словно плыла в этом, вдыхая дыхание своих любовников, разделяя всё — отдавая себя мужчине, чьё желание было бездонным, и богине секса, созданной для того, чтобы её обожали — и чтобы она обожала в ответ.

Теперь Тиффани лежала на боку, Том позади неё, Бренди впереди, сжимая её между собой. Её сознание пропитывалось возбуждением: она не верила, что это происходило с ней — по какой-то причине именно она была выбрана, чтобы оказаться в этом грязно-райском, оргиастическом блаженстве, стать свежей начинкой в этом безумном сендвиче из плоти.

— Ты красивая, — прошептала Бренди ей на ухо, влажно, горячо. Тиффани задрожала. Пот стекал по её лицу, по пояснице. Она извивалась, обвиваясь вокруг члена Тома. Целовалась с суккубом, извивающимся перед ней, две пары грудей сжимались вместе, одна исчезала в другой. Грудь Тиффани полностью терялась в этом объятии из сисек. Её маленькие острые соски терлись о большие, тяжёлые, сочащиеся груди Бренди. Это объятие было смазано молоком — скользкое, мягкое, текучее. Пот и грудное молоко. И беременный живот Бренди, упирающийся в живот Тиффани, вдавливая его внутрь, превращая её в принимающую часть этого живого пазла. Будь Тиффани хоть немного больше — они бы так не сошлись; но в таком виде они идеально складывались друг в друга, так, как она не могла бы вообразить. Её маленькая округлая попка прижималась к тазу Тома, вжимаясь назад в его член, пока она стонала, как шлюха. Комната была пропитана этим — трах, инцест, больная, извращённая любовь в совершенной форме. Гибкая и пышная. Полное сенсорное перенасыщение.

Когда тяжёлая головка члена Тома вдавилась в горячую, смазанную молоком задницу Тиффани, ей показалось, что глаза сейчас закатятся. Толстое, настойчивое желание прорвалось внутрь её узкого заднего прохода. Тиффани укусила губу Бренди, застонала, заскулила, как раненое животное, впиваясь ногтями в её большие ягодицы. Член Тома входил всё глубже; ей казалось, он сейчас пройдёт насквозь — через живот и выйдет через рот. Соски Бренди нашли её губы, и Тиффани заглушала свои стоны яростным сосанием, глотая сладкий белый нектар. Бренди задыхалась, прижимая Тиффани к своей груди, в то время как это вторжение сзади толкало Тиффани вперёд, в тело её роскошно развитой любовницы.

Время проваливалось, тянулось, растворялось во сне; стоны и всхлипы — то внутрь, то наружу; жар в ушах, во рту, в голове; дорожки пота, густая сперма. Тиффани оказалась на четвереньках, дико насаживаясь назад на член Тома, пока он вбивался в неё. Она нашла в себе силы оглянуться, убирая прилипшие влажные пряди волос с лица. Огромная грудь Бренди расплывалась в стороны, когда она прижималась к спине Тома; он повернул голову в её руках, чтобы целовать её языком, пока продолжал трахать Тиффани в задницу.

Тиффани повернулась вперёд. Она слизала пролитое молоко с простыней. Её разум был пуст — она просто плыла на этих бешеных волнах желания.

Длинные пальцы Тома сжали её соски, сильно. Звук, сорвавшийся с её губ, был где-то между всхлипом и визгом.

— Ты знаешь, что ты? — это были первые слова Тома с тех пор, как Тиффани присоединилась к ним; всё остальное передавалось взглядами, прикосновениями, хватками и толчками.

— Что?.. — пробормотала Тиффани. Ей понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, как складывать слова.

— Больше, чем просто шлюшка. Больше, чем просто игрушка для траха, больше, чем просто развлечение. Ты наш подарок. Подарок, который мы сделали друг другу. Мы тебя распаковали... и теперь наслаждаемся тобой.

Тиффани ничего не ответила. Перед глазами плыли тёмные точки. Полуслепота. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько желанной. Не как самостоятельная личность, не как «она сама», а как грязный, запретный приз, невинное подношение этой паре, идеальной паре для траха. Она уже не была человеком — она была инструментом любви, нужной, как нужен фаллоимитатор, — игрушкой, чтобы доставить удовольствие двоим. Она приняла эту роль инстинктивно, с радостью отключая свой обычно перегруженный мозг. Желая, чтобы её использовали, чтобы дать Бренди и Тому столько удовольствия, сколько они способны взять, надеясь утолить их жажду — и одновременно желая, чтобы они оставались ненасытными. Понимая, что происходит на самом деле: они не столько трахают её, сколько мастурбируют с её телом.

Тиффани настолько слилась с этой парой, что чувствовала, как их оргазмы поднимаются задолго до того, как они кончили. Её собственный держался ровно — как прилив, поднимающий все корабли.

Когда эта захлёбывающаяся, судорожная волна наконец накрыла их, струи горячей спермы хлынули внутрь неё, а Бренди кончила сразу в нескольких местах. Киска Тиффани, трущаяся о Бренди, тоже намокла, отвечая тем же. Соки смешивались, разбрызгивались, превращая простыни в тропические лагуны. А вместе с этим, сопровождая высокий, почти визгливый оргазм Бренди, из её грудей били густые струи молока, орошая всё и всех.

Прошло несколько минут, прежде чем их тяжёлое дыхание стало хоть немного ровнее. Тиффани лежала, словно утопая в липкой влажности.

Том поцеловал её в щёку, в ухо. Его голос прозвучал тихо, хрипло — спокойно, почти по-дружески, с послевкусием секса.

— Ну и что ты напишешь в своём отчёте?