--- Вечерний эфир ---

В лифте Анна стояла неподвижно, прижавшись к холодной металлической стенке. Тонкая ткань блузки касалась груди. Двери разъехались, и она вышла в холл. При каждом шаге юбка расходилась в разрезе. Она шла как сомнамбула, попыталась что-то поправить, но сделала всё ещё хуже — блузка по-прежнему топорщилась, юбка уродливо скособочилась.

Меган ждала её, нервно ходя по холлу из угла в угол. Анна увидела подругу раньше, чем та заметила её. То, что Меган увидела, отразилось на её лице — сначала ужас, а следом тихая жалость. Анна поймала это выражение и вдруг захотела развернуться и бежать. Меган уже быстро шла к ней. Она мягко взяла руки Анны, которые та держала скрещенными на груди, опустила их, поправила ворот блузки, заправила блузку обратно в юбку. Анна замерла, неуверенная — можно ли это делать? Можно ли теперь прятать то, что должно быть открыто?

— Так, — сказала Меган тихо, успокаивая. — Так. Дыши. Всё нормально.

Анна попыталась сделать глубокий вдох. Она посмотрела на Меган, и в её глазах та увидела полную растерянность.

— Я вызову такси, — сказала Меган, когда они вышли на улицу. Солнце било в глаза, городской шум казался оглушительным после стерильной тишины центра. Меган уже подняла руку с браслетом, когда её перебила Анна.

— Нельзя, — Анна сказала это так тихо, что сначала Меган не услышала. Она повторила, уже громче, но голос всё равно был сдавленным. — Нельзя.

— Что значит — нельзя? — рука замерла на браслете.

— Запрещено. Нужно обязательно ехать на общественном транспорте.

Меган молчала. Она смотрела на Анну, на её укороченную юбку, на блузку, которая теперь едва сходилась на груди. Потом выдохнула.

— Хорошо, — сказала она, опуская руку. — Значит, транспортный под.

Остановка была недалеко. Они шли молча. Меган держала Анну за руку. Каждый шаг для Анны был испытанием — при каждом движении ноги ткань юбки расходилась в разрезе, и она чувствовала на коже то дуновение ветерка, то ловила пристальный взгляд прохожего.

На остановке было много людей. Когда подъехал под, Меган втолкнула Анну внутрь перед собой, стараясь оттеснить остальных. В салоне было тесно. Анна вжалась в угол у двери. И вдруг — прикосновение. Чужая рука скользнула сзади по её бедру. Анна вздрогнула, как от удара током. Она попыталась отодвинуться, но рука настойчиво двигалась выше и легла на её ягодицу. Меган заметила ужас в глазах Анны и проследила за её взглядом.

— Прекратите, — резко сказала Меган, поворачиваясь к мужчине средних лет в потёртой куртке. — Уберите руку.

Мужчина не смутился. Он кивнул на шею Анны, где горел зелёный свет.

— А что такого? — его голос был спокойным, почти деловым. — Она же участница.

— Покажите удостоверение участника, — прошипела Меган, её глаза метали искры.

— Ладно, ладно, — парировал мужчина, нехотя убирая руку.

Анна стояла, закрыв глаза, губы были плотно сжаты, по щеке катилась слеза. Меган обхватила её плечи и прижала к себе, пытаясь защитить своим телом.

— Держись, — прошептала она ей в волосы. — Скоро выйдем.

Остаток пути они так и простояли — Меган, дрожащая от бессильного гнева, прижимала к себе Анну, которая больше не плакала, а просто смотрела в одну точку сквозь слёзы.

Они вышли на тихую, знакомую улицу. Молча поднялись по лестнице. Меган открыла дверь в квартиру Анны и втолкнула её внутрь.

— Всё, — выдохнула Меган, прислонившись к закрытой двери. — Мы дома. Отдохни, прими душ. Я зайду вечером.

Дверь щёлкнула. Тишина. Та самая, родная, в которой можно было утонуть. Анна прислонилась спиной к холодной деревянной панели и медленно сползла на пол.

Её руки нащупали на шее гладкий, тёплый полимер. Зелёный свет горел, отражаясь от пола.

«Душ», — прошептала она беззвучно.

Она встала, скинула туфли. Блузка, юбка — всё это безжалостно разрезанное тряпьё — упало на пол. Зашла в ванную, включила воду. Почти кипяток. Пар мгновенно затянул зеркало, скрыв её отражение. Она стояла под струями, не двигаясь. Вода стекала по телу, но ощущение грязи не проходило. Прикосновения чужой руки в транспорте. Холодные пальцы врача. Металлический инструмент внутри. Она терла кожу мочалкой, пока не появились красные полосы. Вода смывала пот, слезы, но не могла смыть ошейник. Он сиял под струями, зелёный и равнодушный.

Выключив воду, она натянула на себя старый, выцветший халат — толстый, махровый, скрывающий всё с головы до пят. Войдя в кухню, она увидела разбитую кружку и принялась всё убирать: выкинула осколки, протерла пол. Потом открыла холодильник, намазала масло прямо на хлебный мякиш толстым слоем. Укусила. Хлеб встал комом в горле. Она давилась, запивая молоком, заталкивая в себя этот бутерброд, как топливо. Есть не хотелось, но надо было что-то положить в рот. В спальне она сбросила халат. Надела пижаму — старую, мягкую, с выцветшими единичками и нулями, легла на кровать, на спину. В ушах стоял гул — отзвук городского шума, голосов, инструкций.

И тогда воспоминания нахлынули, как прилив.

**Кабинет 202.** Холодное кресло. Доктор Марков, его пальцы, скользящие по голограмме её матки. «Спираль необходимо удалить. Немедленно». **Процедурная.** Яркий свет. Медсестра, бросающая её одежду на стул. «Привыкайте быть доступной». Жгучее унижение. Женщина в строгом костюме, читающая правила монотонным голосом, как погоду. «Еженедельный половой акт до наступления беременности... Откровенная одежда в общественных местах...» Каждое слово — удар молотком. А потом — ножницы. Скрип разрезаемой ткани. Пуговицы, отскакивающие по полу. И сквозь все эти картинки — постоянный, назойливый зеленый свет на её шее.

Анна повернулась на бок, прижавшись щекой к прохладной подушке. Слёз уже не было. Была только тяжёлая, свинцовая усталость, заливающая каждую клетку. Дыхание выравнивалось, и она провалилась в сон. Сон был тяжёлым, беспокойным, и когда в ушах прорезался настойчивый стук в дверь, она вздрогнула и села на кровати. Сердце колотилось.

— Аня? Это я! — после чего ключ зашуршал в двери.

Меган. Анна сползла с кровати и пошла встречать. Она улыбалась своей широкой улыбкой и стояла на пороге с двумя бутылками вина в сетчатой сумке и пиццей в картонной коробке. Её глаза быстро обежали Анну, оценивая её состояние.

— Не смогла дождаться вечера, — сказала Меган, проходя внутрь. — Принесла антидепрессанты. Красное и сырное.

Они сидели на кухне. Меган разливала вино в большие бокалы, болтала о чём-то неважном — о соседке, о новой серии сериала, о работе. Анна кивала, изредка вставляя односложные ответы. Вино было тёплым, терпким, оно медленно разливалось по телу, слегка притупляя острые углы. Она слушала голос подруги, этот знакомый, живой звук, и на мгновение могла почти поверить, что сегодняшний день — просто дурной сон.

— Как ты, правда? — спросила Меган вдруг, положив руку поверх её руки. — Не ври.

Анна отвела взгляд.

— Не знаю. Как будто меня вывернули наизнанку и вытряхнули.

— Я знаю, — прошептала Меган. — Но ты справишься. Мы справимся. Я буду рядом, на каждом шагу.

Они допили первый бокал. Меган налила второй. И вот тогда, в тишине, наступившей после её очередной шутки, Анна вдруг вспомнила. Национальный канал.

Лёгкое опьянение мгновенно испарилось. Она посмотрела на часы. Девять сорок пять.

— Мег, — голос её сорвался. — Мне... мне нужно кое-что сделать.

— Что? — Меган нахмурилась. — Уже поздно.

— Это... это по программе. Обязательно. — Анна встала, её движения стали резкими, суетливыми. — Мне нужно посмотреть передачу. Одной.

Догадка медленно, как тень, легла на лицо Меган. Её взгляд скользнул к зелёному огоньку на шее подруги, потом вернулся к её глазам. Она всё поняла.

— Ань... — начала она, но Анна уже взяла её за руку, подтянула к двери.

— Пожалуйста. Просто уйди. Завтра. Завтра обо всём поговорим.

Её голос дрожал от стыда. Она не могла. Не могла, чтобы Меган сидела в соседней комнате, зная... Зная, что она сейчас будет делать. Даже если та ничего не услышит. Сам факт этого знания был невыносим.

Меган позволила выпроводить себя в коридор. На пороге она обернулась, её лицо было искажено болью и беспомощностью.

— Позвони, если что. В любое время.

Дверь закрылась. Анна прислонилась к ней лбом, слушая, как шаги Меган затихают на лестнице. Тишина снова сгустилась в квартире, но теперь она была другой — тяжёлой, ожидающей. Она медленно пошла в гостиную, к телевизору. Её пальцы скользнули по браслету, вызывая меню. Там, среди уведомлений, пульсировала одна строка: «Требуется просмотр НКФ. Осталось: 14 минут до начала обязательного сеанса».

Она дошла до спальни и включила телевизор. Вспыхнула голограмма. Синий логотип Национального канала фертильности. Анна села на край кровати и обхватила себя руками. На экране пошла заставка. Солнечный парк, молодые пары, смех, объятия, фрукты, которые они суют друг другу в рот. Потом появилось уведомление. «Для начала сеанса подтвердите личность. Коснитесь сенсорной панели на устройстве».

Анна медленно подняла руку к ошейнику. Полимер под ладонью был тёплый, почти живой. В ответ прошла лёгкая вибрация. Зелёная полоса на секунду вспыхнула ярче. «Сеанс начат. Продолжительность: 60 минут. Рекомендуется принять удобную позу».

Потом пошли короткие ролики.

Кухня в обычной квартире. Женщина в одном фартуке варит яйца. Мужчина подходит сзади, обнимает, целует её в шею. Она смеётся и запрокидывает голову. Крупный план. Закрытые глаза, приоткрытые губы, довольное лицо. Полное доверие.

Потом общественный транспорт. За окном мелькают фонари. Девушка в короткой юбке держится за поручень. Мужчина рядом проводит рукой по её бедру. Она смотрит на него искоса, улыбается и кивает.

Парк в мягком предзакатном свете. Девушка в лёгком платье садится на скамейку, откидывается назад, подставляет лицо солнцу. Потом замечает мужчину на дорожке и машет ему. Он подходит. Она не сводит с него глаз и медленно разводит колени. Камера опускается вниз. Под платьем ничего. Крупный план. Выбритая промежность, на лице ни тени смущения.

Всё было слишком правильным. Свет, тела, ракурсы. Всё выстроено так, чтобы выглядеть естественно и радостно. Анна сидела, впиваясь ногтями в ладони. Внутри всё сжималось от крика. Это была ложь. Гладкая, блестящая, приторная ложь.

Заставка исчезла. Началось шоу «Помощь новичкам». На экране появилась девушка с ровными зубами и широкой улыбкой. Светлые волосы лежали так аккуратно, будто её только что сняли с рекламного плаката.

— Привет! — она склонила голову набок, точь-в-точь как инструктор в центре. — Я Надя, и сегодня мы вместе пройдём первый путь.

На экране поплыла надпись: «Коснитесь устройства для подтверждения присутствия».

Анна тронула ошейник. Панель мигнула. «Подтверждено», — прошелестел голос, лишённый интонаций.

— Я подскажу, как провести время с максимальной пользой, — Надя подмигнула, матерински и одновременно вульгарно. — Первое и главное правило: не думать. Просто чувствовать. Не анализировать, не оценивать — просто позвольте телу вести вас.

На экране всплыло уведомление. «Приготовьтесь начать стимуляцию».

— Надеюсь, вы уже положили руки на промежность и начали себя ласкать, — пропела Надя тем же сладким голосом. — Помните, ваше тело — ваш главный инструмент. Не стесняйтесь его. Это естественно.

Анну будто ударило током. Она забыла. Забыла, что должна, что обязана что-то делать руками. Ошейник отслеживал всё. Пульс, гормоны, реакцию тела. Если через час система не зафиксирует оргазм, сеанс продлят.

Она медленно опустила правую руку. Пальцы легли на ткань пижамных штанов, туда, куда требовалось. Просто легли. Без нажима. Без движения.

Она сидела на краю кровати, прямая, как палка, и смотрела на экран. Там Надя всё говорила про «волны удовольствия» и «природные ритмы». Анна заставила пальцы шевельнуться. Неловко, деревянно, сквозь ткань. Раз. Ещё раз. Тело не ответило. Пальцы сами замерли. Она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— А сейчас, — Надя на экране подалась вперёд, — надеюсь, вы уже полностью обнажены. Если нет, рекомендую вам немедленно освободить своё тело от лишних оков — раздевайтесь.

Анна не двигалась. Секунда. Две. Три. Потом пальцы нашли край пижамы. Она сняла её через голову. Воздух коснулся кожи, и она вздрогнула, хотя холодно не было. Потом штаны. Чуть приподняла бёдра, стянула их одним резким движением, не глядя, и бросила на пол.

— Думаю, у вас всё должно получаться, — Надя захлопала в ладоши, глядя в пустоту перед камерой. — Устройтесь поудобнее. Сядьте или лягте, как вам лучше. Главное, не отрывайте взгляд от экрана. Он ведёт вас.

Анна осталась сидеть. Лечь значило сдаться.

— Теперь раздвиньте ноги пошире, — голос Нади стал ниже, тише. — Не стесняйтесь. Тело само хочет раскрыться. Просто позвольте ему.

Колени разошлись. Медленно, через силу. По внутренней стороне бёдер прошёл холодок. Анна так стиснула зубы, что заныла челюсть. Она смотрела только на экран. Вниз старалась не смотреть. Увидеть собственное тело, раскрытое по чужой команде, она не хотела.

— Продолжайте ласкать себя, — сказала Надя с почти ласковой улыбкой. — Мягко. Не спеша. Изучайте.

Правая рука легла между бёдер. Пальцы коснулись кожи. Анну сразу передёрнуло. Как будто трогал кто-то другой. Она повела рукой вверх и вниз. Без чувства, без ритма, просто потому что надо. От каждого движения подступала тяжёлая тошнота. Она сидела голая перед телевизором и делала то, что ей велели. И это было страшнее любого наказания.

На экране лицо Нади стало крупнее и заняло почти всю голограмму. Глаза блестели, но неживым блеском. Как у куклы.

— Попробуйте сосредоточиться на клиторе, — сказала Надя так просто, будто читала инструкцию. — Круговые движения. Не спешите. Представьте, что ваши пальцы — это чьи-то губы.

Анна зажмурилась. Пальцы двигались, но тело молчало. Сухое, чужое, мёртвое. Минуты тянулись одна за другой. Голос с экрана не смолкал. Про дыхание, про расслабление, про внутренний огонь.

Браслет коротко завибрировал. В воздухе вспыхнули голубые буквы. «Оргазм не зафиксирован. Продолжайте стимуляцию. Сеанс продлён».

Желудок свело. Сколько прошло? Сорок минут. Больше.

— А сейчас, — Надя наклонилась ещё ближе, голос почти шёпот, — введите палец внутрь. Медленно. Почувствуйте себя изнутри. А второй рукой продолжайте ласкать грудь — соски очень чувствительны, они помогут вам расслабиться.

Левая рука поднялась к груди. Пальцы легли на сосок — холодные, неуклюжие. Правой рукой она попробовала ввести палец — мышцы сжались, не пуская. Сухо. Больно. Из горла вырвался тихий, задавленный звук. Не стон. Всхлип.

— Для тех, у кого возбуждение не наступило, — голос Нади стал ещё мягче, почти целительно, — не переживайте. Это совершенно нормально. Сейчас мы попробуем кое-что другое. Остановитесь.

Анна выдернула пальцы так резко, что вздрогнула. Она сидела и несколько секунд слышала только собственный пульс.

— Включите весь свет в комнате, — велела Надя. — Верхний, боковой — всё.

Пальцы нащупали браслет.

— Свет. Максимум, — хрипло сказала она.

Потолочные панели вспыхнули. Свет залил всю комнату.

— А теперь откройте все шторы. Полностью. И лягте лицом к окну.

— Пусть мир видит, что вы доступны, — Надя оскалилась, показав все зубы. — Это невероятно возбуждает. Открытость — это свобода. Вы отдаёте себя миру, и мир отвечает желанием. Шире ноги. Продолжайте ласкать себя. Пусть все увидят, что вы готовы исполнить дар деторождения, который дала вам природа.

Ноги почти не держали её. Анна поднялась, и колени тут же дрогнули. Она вцепилась в спинку кровати. Потом дошла до окна.

Пальцы легли на край шторы. Плотная ткань была последней преградой между ней и тысячами чужих окон напротив. Она потянула. Штора пошла в сторону с тихим шелестом. Потом вторая.

Стекло было холодным, как чёрное зеркало. В нём она увидела себя. Голая. С зелёным огоньком на шее. Одна в ярко освещённом аквариуме.

Она легла лицом к окну. Свет бил сверху — ни единой тени. Любой, кто глянул бы снизу, из двора, из соседнего дома, — увидел бы всё.

Она заставила себя раздвинуть колени. Рука легла между ног — послушная, мёртвая, ведомая чужим приказом. Пальцы по знакомой уже колее — вверх, вниз, круги, — но тело было как камень. Голос с экрана шептал, но слова давно перестали быть словами. Минуты ползли. Пять. Десять. Пятнадцать. Ничего. Совершенно ничего.

Пальцы замедлились сами.

Сначала Анна не поняла, что изменилось. Только вдруг заметила: дыхание стало чаще. Она смотрела в открытое окно перед ней и от одной мысли, что её могут увидеть — случайно, мельком, может быть, уже видят, — внутри что-то болезненно сжалось и тут же отозвалось ниже, тёплой, пугающей волной.

Стыд.

Она замерла, прислушавшись к себе, и от этого стало только хуже: ощущение не исчезло, а ушло глубже. Анну прошиб страх.

Нет. Нет, нет.

Если она продолжит, значит, позволит этому случиться. Позволит сделать из её унижения удовольствие. Она резко отдернула руку, будто от живого огня, и сжалась на постели. Из груди вырвался глухой, сорванный звук. Плечи затряслись. Слёзы потекли сразу, горячие, злые. Она рыдала без голоса, голая в ярком свете, выставленная к окну, к ночи, к тысячам чужих окон.

Браслет завибрировал снова. Она не посмотрела.

Когда слёзы иссякли, внутри была пустота.

— Свет. Выключить, — хрипло сказала она.

Лампы погасли. И только зелёная полоска на ошейнике всё ещё горела в темноте — тихо, ровно, как знак, который никуда не делся.

Анна закрыла глаза и провалилась в черноту.