Случай на пляже

– Артем, иди к нам! – позвали меня девчонки из нашей группы.

На городском пляже мы купались рядом. После пар компания Кати Ветровой: Соня, Ленка и Даша – самые бойкие девчонки на втором курсе строительного колледжа – подались на пляж и там встретили меня – тихого «ботаника», лучшего студента потока.

Раз позвали – иду. Я не могу отказывать девушкам. Вообще слово женщины для меня закон. Так учила меня моя мама.

Когда я подошел к их компании, они сказали, чтобы я ложился и загорал рядом. Потом начали расспрашивать меня про сопромат, почему я так хорошо знаю этот предмет. Просили помочь с ним разобраться. Я, конечно, согласился.

Оказалось, что Катя захватила с собой рюкзак и, достав из него тетрадь по строительной механике, попросила меня сделать её домашку. Для меня это пара пустяков.

– Ух, ты ловко! – воскликнула Катя.

– Давай теперь всегда будешь мне... нам делать домашнее задание! – заявила предводительница девчонок.

– Я не против, но не всегда же я могу оказаться у вас под рукой, – попытался я подать голос разума.

– Почему под рукой! – Катя встала надо мной. – Под ногой! – и девушка поставила свою босую ногу мне на грудь.

В голове у меня помутилось.

То, что женщинам надо целовать ноги, я знал ещё с детства. Мама учила меня такому поведению, говорила, что женщины – высшие существа для мужчин. Поэтому дома я иногда почтительно целовал ноги матери и её сестре – моей тёте. И вот теперь, увидев перед собой красивую девичью ножку, моим естественным желанием было прикоснуться к ней губами. Я взял ногу Кати руками, потянул её к своему лицу и поцеловал пальчики.

Девчонки замерли. Да и Катя тоже не сразу нашла, что сказать.

– Вот это да! Что это было?

– Просто в знак благодарности...

– За что?

– За то, что приняли меня в свою компанию.

– А мы тебя приняли? – нахмурилась Катя. Она всё еще не убрала ногу с моей груди.

– Я подумал, раз вы хотите, чтобы я делал вам домашки...

– И что?

– Значит, я ваш...

– Кто? Друг?

– Ну, друг или, если хотите... слуга.

– Девчонки, мы хотим себе такого слугу?! – воскликнула Катя, надавливая на меня ногой.

– Ну, а почему бы и нет! – засмеялась Соня.

– Да! Только пусть он и нам ноги поцелует! – подхватила Ленка.

– Всем по очереди! – завершила предложение Даша.

Это был переломный момент. Я, лучший студент курса, гордость преподавателей и пример для всего колледжа, вдруг оказался в полной власти четырёх одногруппниц.

В тот день на пляже я целовал не только Катины пальцы. Я прополз на коленях к Соне, которая смотрела на меня с весёлым презрением, и коснулся губами её пятки с прилипшим к ней песком. Ленка хихикала громче всех и специально вытянула ноги так, чтобы я взял их в руки. Даша, самая тихая из компании, вдруг строго сказала: «Долго целуй, чтобы было слышно, как ты чмокаешь». Я почувствовал сладкий стыд и странный восторг. Им это нравилось. А мне казалось, что так и должно быть.

Домашние задания как ритуал

На следующий день в колледже они меня не замечали. Я надеялся, что утренняя встреча в коридоре пройдёт обычно. Но когда я поздоровался с Катей, она подняла бровь:

– А где «здрасте, Госпожа»? И где поцелуй ноги?

– Здесь люди, – прошептал я.

– Значит, при людях ты нас стесняешься? – громко спросила Катя. – Тогда мы стесняемся давать тебе задания.

– Кать, давай хотя бы руку... – опять прошептал я.

– Ну, хорошо, целуй руку!

Катя протянула руку, но опустила её так низко, что мне пришлось нагнуться к ней. Группа замерла, потом кто-то заржал. Но Катя так посмотрела на смеющихся, что они заткнулись. Девчонки быстро объяснили всем, что я «попал под влияние» и теперь «на побегушках».

Домашку я делал всем четверым. В строго определённом порядке: сначала Кате (она старшая), потом Ленке, Соне, затем Даше. Мы собирались за колледжем, у забора, или в пустом кабинете, когда никого не было.

– Принимай работу, Госпожа, – говорил я, глядя себе под ноги.

– Сначала покажи, что старался для меня, – отвечала Катя и выставляла ногу в кроссовке.

Я целовал носок её обуви, потом (если она разрешала) снимал обувь и целовал ступню. Я делал так, как она хотела. Ленка любила, чтобы я целовал её подошву сверху. Соня требовала долго держать губы на её пятке и считать до десяти. Даша предпочитала, чтобы я целовал подошву церемонно, как принцесса.

Через две недели они позвали меня «на объект». Родители Ленки уехали на дачу, вся компания собралась у неё. Катя открыла дверь и бросила мне на пол тряпку.

– В шкафу под раковиной вёдра. За два часа чтобы блестело. Комнату мою – в последнюю очередь.

– Я думал, мы будем уроки учить, – удивился я.

– Твоё дело – не думать, а служить, – отрезала Соня.

Я мыл полы на четвереньках – потому что швабра «не для настоящего служения», как выразилась Ленка. Они сидели на диване, пили колу, смотрели телевизор и иногда кидали в меня пустыми пачками чипсов. Если я не успевал подхватить мусор на лету, меня заставляли лечь лицом вниз, и одна из них становилась на меня ногами – «для профилактики гордыни».

После уборки я полировал их обувь. Четыре пары туфель. Каждую туфельку я целовал, ставя на место в прихожей. Потом они заставили меня встать на колени и поблагодарить каждую за «честь служить».

– Скажи: «Спасибо, Госпожа, что позволили мне лизнуть подошву Вашей левой туфли», – диктовала Катя.

– Спасибо, Госпожа, что позволили мне лизнуть подошву Вашей левой туфли, – повторял я.

Теперь каждое утро я ждал их у забора перед проходом в колледж. Подходил по очереди. Целовал туфли. Сначала Кате, она клала руку мне на голову, как собачке. Потом остальным. Они заставляли становиться на колени даже в слякоть. Катя сказала:

– Если будешь наслаждаться унижением – это игра, а не работа. А нам скучно со слугой, который не страдает.

Я не знал, наслаждаюсь ли я или страдаю. Но каждое утро, целуя их обувь, я чувствовал, как поднимается во мне тёплая волна, в которой стыд и желание быть уничтоженным ими окончательно смешались в одно. Я стал их вещью. Их «ботаником-рабом». И в глубине души уже не хотел, чтобы что-то менялось. Они знали это. И пользовались без жалости.

Мамино воспитание

Моя мама подвела под воспитание сына идеологическую базу в духе феминизма. Женщина главная. Мужчина подчиняется. Жена – госпожа, муж – раб. Примешала в эту систему идеалы рыцарства – служения прекрасной даме. Отсюда поклонение и преклонение. Целовать не только руки, но и ноги Дамам. Это почётно для «рыцаря».

Воспоминания накатывали на меня обычно ночью, когда я лежал в своей постели. Я закрывал глаза и возвращался в детство – туда, где мама впервые объяснила мне, как устроен правильный мир.

Мне было лет семь, когда мама принесла с работы тяжёлые пакеты. Я кинулся помогать – не потому, что меня просили, а потому что увидел, как она устала. Она поставила пакеты на пол, обняла меня и сказала:

– Артём, ты настоящий мужчина. Запомни: сильный не тот, кто командует, а тот, кто служит. Женщина даёт жизнь, она источник всего. Твоя задача – благодарить её за это каждый день.

– А как благодарить? – спросил я.

– Уважением. Тем, что ты готов быть вторым. Не ведомым – это грязное слово. Ты – рыцарь, а рыцарь выбирает даму и служит ей безоговорочно.

Мама была феминисткой. Не той крикливой, что жжёт бюстгальтеры, а той, что тихо и с достоинством выстраивала свой мир вокруг главного правила: женщина – центр вселенной. Она работала юристом, много читала, и дома у нас на полке стояли книги Симона де Бовуар, Суламифь Файерстоун и какие-то брошюры с яркими заголовками вроде «Женщина как субъект, мужчина как объект».

– Объект обслуживания, – поправляла мама, когда я переспрашивал. – Но это не унизительно. Это великая миссия. Предметом могут восхищаться. Предмет могут хотеть. Но предмет не имеет права приказывать.

Поза уважения

Когда мне исполнилось восемь, мама научила меня вставать на колени.

– Так тебя встречали в Византии императоров, – говорила она. – Но женщина гораздо выше любого императора. Поэтому, когда я вхожу в твою комнату, ты будешь вставать и опускаться на колени. Не потому, что ты подчинённый. А потому что я – женщина.

И я делал так. Каждый вечер, когда мама заходила пожелать мне спокойной ночи, я соскакивал с кровати, становился на колени на ковёр и опускал голову. Она гладила меня по волосам, целовала в макушку и говорила:

– Хороший мальчик. Настоящий рыцарь растёт.

Потом она уходила, а я забирался обратно под одеяло с чувством выполненного долга. Мне было тепло и правильно.

Мамина старшая сестра, тётя Вера, была другой. Она не читала умных книг, работала продавцом в овощном магазине и любила повторять: «Баба без мужика – как самолёт без крыла, но рулит всё равно баба». При этом она была замужем трижды и каждый раз гордо заявляла, что «бывшие рабы уже не способны на настоящее служение».

Тётя Вера приходила к нам каждую субботу. И с первого моего сознательного года жизни она требовала от меня того же, что и мама. Когда она входила в квартиру, я должен был бросить всё, подбежать к прихожей, встать на колени и сказать:

– Здравствуйте, тётя Вера. Я рад вам служить.

Она снимала сапоги (летом – сандалии) и протягивала мне свою ногу. Я должен был поцеловать подъём, потом пятку, потом сказать спасибо.

– За что ты благодаришь меня, Артём? – спрашивала она.

– За то, что вы женщина, – отвечал я заученно.

– Верно. Потому что если бы я родилась мужиком, то была бы никем. А так я богиня.

Она смеялась, щекотала меня большим пальцем ноги по уху и шла на кухню пить чай с мамой. Я оставался на коленях в прихожей, пока меня не звали. Мама строго следила за этим ритуалом: если я вставал раньше времени, меня возвращали обратно и заставляли ждать «до полного ощущения глубины служения».

Рыцарь без меча

Мама умела смешивать несочетаемое. С одной стороны – радикальный феминизм: женщины правят миром, мужчины – лишь инструменты. С другой – старые романтические книжки про рыцарей, трубадуров, прекрасных дам и поклонение издалека.

– Рыцари целовали край платья, – говорила мама. – Но мы живём в честное время. Край платья – это трусость. Настоящий рыцарь целует ноги. Потому что ноги – это то, что несёт женщину по этой земле. То, что устаёт за день. То, чем она попирает грязь мужского мира.

Я слушал и впитывал. В семь лет я уже знал, что целовать руку – это «средневековый пережиток патриархата». Рука может работать, держать оружие, подписывать документы. А нога – чистая женская сущность. Она ближе к земле, ближе к жизни.

– Нога не врёт, – добавляла тётя Вера. – Если баба тебе подставила ногу – значит, она тебя приняла. А если ты не поцеловал – обидел.

Я боялся обидеть. Поэтому целовал. Мамины уставшие ноги после рабочего дня. Тёти Верины прохладные пятки с трещинками – она много ходила в смену. Целовал и чувствовал не отвращение, а торжественную правоту. Это моя роль. Я – рыцарь. Они – дамы.

Я рос с этим убеждением. Женщина – высшее существо. Ей не нужны грубые инструменты власти. Её власть – в моём добровольном обожании.

Ботаник-раб

Слухи расползлись по колледжу. Вскоре обо мне знали уже все – от первокурсников до выпускников. «Ботаник-раб» – так меня окрестил кто-то из параллели, и кличка прилипла намертво.

Коридорные перешёптывания

– Смотрите, вон он идёт! Раб Кати Ветровой!

– Говорят, он им ноги целует и туфли.

– Фу, какая мерзость...

– А мне кажется, прикольно. Хотела бы я себе такого ботаника, чтобы домашку делал.

Я шёл по коридору колледжа, низко опустив голову. Мои однокурсники-парни откровенно ржали. Паша Громов, главный хулиган курса, специально подставил мне подножку на перемене, а когда я упал, наступил мне на ладонь и сказал:

– Эй, раб, ботинок поцелуешь? Или только девкам ноги лижешь?

Я промолчал. Девчонок рядом не оказалось, а значит, заступиться было некому.

– Ты чего молчишь, ботан? Язык отсох, пока Катины пальцы сосал? – Громов надавил каблуком сильнее.

– Отпусти его, – раздался холодный голос за спиной. Катя стояла, скрестив руки на груди. Рядом – Ленка, Соня и Даша.

Громов усмехнулся, но ногу убрал. С девчонками он связываться не любил – языком чесать мог, а связываться с ними себе дороже.

– Свою собственность защищаешь? – сплюнул он и ушёл.

Катя посмотрела на меня сверху вниз (я всё ещё сидел на полу) и бросила:

– Иди за мной. В туалет. Быстро.

В туалете она заставила меня встать на колени на кафельный пол, положила руку мне на голову и сказала:

– Ты теперь позоришь нас своим тряпичным видом. Если Громов тебя тронет – не молчи. Дерись, зови нас. Ты наш раб, а не его. Он не имеет права трогать чужую вещь. Понял?

– Понял, Госпожа, – прошептал я.

Она удовлетворённо кивнула и легко толкнула меня носком кеда.

Большинство относилось к моей роли как к цирку. Парни тыкали пальцами, девчонки с других курсов требовали, чтобы я и им «послужил», но мои госпожи пресекали это жестко.

– Это наш раб, – заявляла Соня на большой перемене, когда ко мне подошла какая-то второкурсница с дизайнерского. – Хочешь своего – наймись к нам в услужение. Будешь старшей рабыней.

Та фыркнула и ушла.

Подвиг за гаражами

Случилось это в пятницу, после занятий. Я шёл домой короткой дорогой – через гаражи. Там всегда было пустынно, ржавые железные коробки тянулись вдоль забора, пахло бензином и прелыми листьями. Я уже почти миновал последний ряд, когда из-за угла вывернула компания.

Громов. И с ним трое его дружков – Сергей Рыжий, Паша Длинный и Колян, который учился в параллельной группе.

– О, раб девчачий! – Паша растянул губы в ухмылке. – Куда прёшь, служитель нижних конечностей?

Я попытался обойти их, но Громов перегородил дорогу. Дружки встали полукругом. Гаражный тупик.

– Чего молчишь? Язык Катьке отдал на хранение? – Громов шагнул ближе. – Кстати, про твою Катю.

Внутри меня что-то ёкнуло. Не от страха – от предчувствия. Я знал этот тон. Он всегда так начинал, когда хотел ударить больнее – не кулаком, а словом.

– Слышал я, – продолжил он, облизнув губы, – что твоя госпожа не такая уж и госпожа. Её уже... обрабатывали. На дне рождения у Лёхи Смолина она ему под столом делала. А потом в кладовке... Ну, ты понял. А ты ей ноги лижешь...

– Заткнись, – сказал я. Голос мой охрип. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, а в ушах зашумело.

– А что? – Громов даже не заметил моего состояния, а может, наоборот, наслаждался. – Полижи ей лучше между ног. Куда её трахали. Ты же целовать любишь, раб.

Он засмеялся. Рыжий заржал как конь. Длинный присвистнул. Колян сплюнул.

Я не помню, как ударил. Рука сама сжалась в кулак и пошла вперёд. Костяшки встретились с Громовым. Он пошатнулся, схватился за лицо.

– Ты... – просипел он. – Ты, ботанавт, охренел вообще?!

– Не смей говорить про Катю, – прорычал я. – Никогда. Слышишь?!

Громов выпрямился. Глаза его стали злыми, холодными.

– Ну, ботаник, сам напросился.

И он ударил. Я не умел драться. Мама учила меня решать конфликты словами. Но здесь не было ни женщин, ни слов. Был только я, моя злость и его кулаки.

Я бросился на него сам, молотя руками куда попало. Началась потасовка – быстрая, грязная, без правил. Мы покатились по земле. Кто-то из дружков попытался вмешаться, но Громов рявкнул «не лезьте», и они отступили.

Через несколько минут – которые показались вечностью – я тяжело дышал, с разбитой губой и заплывающим глазом. Громов замер, поняв, что я не отступлю.

– Всё, – сказал он, отворачиваясь. – Приехали.

Он ушёл, не оглядываясь. Дружки потянулись за ним. Я остался лежать на земле, собирая себя в кучу. Но в груди, под болью, пульсировала странная гордость. Я ударил первым. Никто в колледже не смел бить Громова. А я – ударил.

Я попытался встать. И тут услышал топот. И голоса.

– Артём! Боже, что с тобой?

Катя. Она опустилась рядом на корточки, положила руку мне на плечо. Рядом замерли Ленка, Соня, Даша.

– Кто? – спросила Ленка. Голос её звенел от злости.

– Громов... – прохрипел я. – Я ударил его. Он сказал про тебя, Катя. Неправду. Я не мог... Я ударил.

Катя посмотрела на меня долгим взглядом. Я ожидал, что она рассердится. Что скажет: ты не имел права, ты наша вещь. Но она молчала.

– Что он сказал?

– Неважно, – я опустил голову. – Это неправда.

– Что он сказал? – повторила она тихо, но настойчиво.

Я повторил слова Громова. Катя побелела. Ленка выругалась. Соня обхватила голову руками. Даша просто сжала кулаки.

– Сволочь, – выдохнула Катя. – Какая же сволочь. И ты за это ударил его?

Я кивнул.

– И разбил ему нос?

– Да.

Она встала. Подошла к кучке зевак – человек пять, с нашего и параллельного курсов. Катя посмотрела на них так, что они попятились.

– Расходитесь, – сказала она спокойно. – И разнесите всем. Громов – трепло и козёл. А этот парень, – она мотнула головой в мою сторону, – он настоящий. Поняли?

Зеваки закивали и растворились. Потом девчонки подхватили меня под руки. В туалете на первом этаже меня усадили на подоконник. Соня принесла вату и перекись из медпункта. Ленка мочила бумажные полотенца холодной водой и прикладывала к моим ссадинам. Даша молча стояла рядом и смотрела.

Катя не промолвила ни слова. Она ждала, пока они обработают меня, а потом отодвинула их в сторону. Взяла влажное полотенце и сама, осторожно, вытерла мне лицо. Пальцы у неё были тёплые и чуть дрожали.

– Слушай меня, Артём, – сказала она, убирая полотенце. – Ты – дурак. Ты полез в драку без нас. Ты рисковал собой. Ты наша собственность, и мы не хотим, чтобы ты пострадал. Я опустил голову.

– Но ты ударил его за меня, – продолжила она тише. – За мою честь. Даже не зная, правда или нет. Просто потому, что он посмел. Ты... ты и правда рыцарь.

Она наклонилась и поцеловала меня в лоб – в чистое место между ссадиной и синяком.

– Награжу, – сказала она, отстранившись. – Но не здесь. Завтра в субботу приходи ко мне домой. Родители на даче. Ровно в десять.

– А я? – спросила Ленка. – Тоже хочу наградить.

– И я, – добавила Соня.

– Я его сегодня вечером домой провожу, – сказала Даша. – Сам не дойдёт.

Катя посмотрела на меня своим хозяйским взглядом.

– Ты теперь не просто слуга. Ты – слуга, который доказал верность. Это выше. Понимаешь?

Я кивнул.

– Пошли, – сказала Катя и протянула мне руку.

Я взял её руку и с трудом поднялся.

Награда для героя

В субботу утром я стоял у порога Катиной квартиры ровно в десять. Дверь открыла Катя. На ней была короткая шёлковая пижама – небесно-голубая, с кружевной отделкой. Волосы распущены.

– Пришёл.

– Как вы приказали, Госпожа.

Катя усмехнулась и отошла в сторону, пропуская меня. Я опустился на колени и на коленях пересёк порог, как меня учили.

– Ползи за мной, – бросила она через плечо.

Я полз. Она прошла в свою комнату, села на край кровати.

– Сядь.

Я сел. Катя взяла меня за подбородок и повернула мою голову, рассматривая синяки.

– Ты теперь герой, Артём. Странный герой, но герой.

Она встала.

– Сегодня придут девчонки. Мы решили, что награда будет общей. Ты побудешь с каждой по очереди. Понял?

– Понял, Госпожа.

– Сначала побудешь со мной.

Я лёг на ковёр. Она села на меня — на живот, коленями в пол. Волосы упали на лицо, она заправила их за уши.

— Сейчас ты поцелуешь мне ноги. Сначала ступни, потом пальцы, потом пятки. Медленно. С благоговением. Ты меня вчера защищал — ты это заслужил.

Она поднялась с меня, встала рядом. Я перевернулся и увидел её босые ступни в двух сантиметрах от своего лица. Ухоженные, с розовыми ногтями, пахнущие кремом — сладковато-мятным.

Я начал целовать. Сначала правую — подъём, потом подушечки пальцев, каждый палец отдельно. Потом Катя повернулась и подала пятку, правую. Потом я целовал левую — так же медленно, так же благоговейно.

Катя молчала, иногда выдыхала что-то вроде «да» или «хорошо». Потом её рука опустилась мне на затылок и прижала лицо к ступне сильнее.

— Долго. Каждую ногу — минуту. Я считаю.

Я целовал. Время растянулось. Я забыл, где нахожусь, забыл про синяки и боль — только эти ступни, тепло, гладкая кожа, её дыхание сверху.

— Хватит, — сказала она через несколько минут. — Вставай на колени.

Я сел на колени перед ней. Она стояла, чуть расставив ноги, руки на поясе.

— Ты знаешь, что Громов не врал? — спросила она вдруг. — Про меня и Лёху Смолина.

У меня пересохло во рту.

— Я догадывался, Госпожа.

— И тебе не противно? Ты лижешь мои ноги. А если я попрошу лизать ниже? Где, возможно, и правда побывал Лёха, и не только он? — Голос её звучал ровно, но я чувствовал в нём напряжение — она проверяла меня.

— Госпожа может всё, — сказал я, глядя в пол. — Для меня честь — служить настоящей женщине. А настоящая женщина... она живёт своей жизнью. Её тело принадлежит только ей. И когда она даёт мне его целовать — это подарок.

Катя долго молчала. Потом сказала тихо:

— Закрой глаза.

Я зажмурился. Я слышал голоса — Катя позвала остальных, они о чём-то говорили, смеялись, потом стало тихо.

— Открывай глаза, — велела Катя.

Я открыл глаза и замер. Она лежала на кровати, опёршись на локти. Пижамные штаны были сняты и брошены на стул. Ноги чуть согнуты в коленях и разведены в стороны. На ней была только короткая пижамная кофточка, которая почти ничего не скрывала.

Трусиков не было.

— Лижи, — сказала она коротко, как приказ. — Получай свою награду.

Я подполз к кровати на коленях. Никогда раньше я не делал этого.

— Не знаю как... — прошептал я.

— Я научу, — её голос стал мягче. — Языком, не зубами. Снизу вверх. Медленно. Найди тот бугорок — клитор. Я скажу, если туда. А сейчас... просто лижи везде. Как мороженое.

Я наклонился. Голова кружилась. Запах — не резкий, сладковатый, живой. Я провёл языком по влажной коже. Катя выдохнула.

— Да. Ещё.

Я лизал. Неумело, наверное, слишком широко, слишком хаотично. Но я старался. Я хотел доставить ей удовольствие. Я водил языком по складкам, по бугорку, который нашёл почти сразу, по входу, где было особенно влажно.

— Кругами, — её голос стал выше, прерывистее. — Вокруг... да... не останавливайся.

Она застонала. Первый стон вырвался неожиданно — и она сама удивилась, прижав руку ко рту. Потом убрала руку и застонала громче, уже не стесняясь.

Я лизал. И вдруг — в голове — всплыли слова Громова. Странная волна прошла по телу. Не возмущение, не ревность. Нечто другое — тёмное, сладкое. Я лижу между ног женщины, у которой до меня были другие мужчины. У которой, может быть, будет ещё много других. А я — всего лишь раб, который служит ей сегодня, сейчас, минуту за минутой. Но она выбрала меня для этого. Она доверила мне своё тело. Как награду.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Я вжался лицом сильнее, забыв про технику, просто лаская языком всё, до чего мог дотянуться.— Артём... — простонала Катя. — Не останавливайся. Я сейчас...

Она выгнулась, сжала бёдрами мою голову так, что на секунду стало трудно дышать, и замерла. Внутри неё — я чувствовал языком — всё сжалось и задрожало. Потом она выдохнула — долго, с облегчением — и отпустила.

Я отстранился. Катя лежала, раскинув руки, глядя в потолок.

— Садись на колени перед кроватью, — сказала она, когда дыхание выровнялось. — Жди.

Я сел. Она встала, накинула халат, вышла. Вернулась через минуту с влажной салфеткой и вытерла мне лицо.

— Неплохо для первого раза, — сказала она. — Научишься лучше. Ты же у нас ботаник. Ты всё умеешь... когда надо.

Она погладила меня по голове — как собаку, но ласково.

— А теперь — впускаю остальных девчонок. Каждая даст тебе свою награду. Они тоже хотят, чтобы их раб-рыцарь послужил им. Как служил мне. Ты готов?

— Для моих Госпожей — я готов на всё, — сказал я.

Катя улыбнулась и крикнула в коридор:

— Девчонки, заходите! Наш мальчик готов к работе.

Три грации

В комнату вошли трое — Соня, Ленка, Даша. Они были в джинсах и футболках, но без обуви — босиком. Все трое смотрели на меня, стоящего на коленях у Катиной кровати, с разными выражениями лиц.

Соня — с любопытством и лёгкой насмешкой. Ленка — с нервной улыбкой. Даша — самая тихая, раскрасневшаяся, с глазами в пол.

— Уже начали без нас? — спросила Соня, глядя на Катю.

— Провела инструктаж, — ответила Катя спокойно. — Показала, как надо.

— Надо было нас подождать, — капризно надула губы Ленка. — Мы тоже хотим смотреть.

— А вы будете не смотреть. Вы будете делать, — Катя встала с кровати и взяла стул, поставив его в центр комнаты. — Садитесь сюда по очереди. Первая — Соня.

Соня выдохнула, стянула джинсы и трусики одним быстрым движением, бросила их на стул, села. Ноги свела вместе, колени прижала — стеснялась.

— Шире, — скомандовала Катя.

Соня раздвинула колени. Я увидел её — аккуратную, бледно-розовую, с редкими светлыми волосками.

— Артём, — Катя подошла и встала рядом, положив руку мне на голову. — Соня у нас девственница. Трогай только языком, не дави, не лезь внутрь. Понял?

— Понял, Госпожа.

— Начинай. Лижи клитор. Сверху вниз и кругами. Я скажу, если что не так.

Я подполз ближе, взялся руками за Сонины колени — она вздрогнула — и опустил лицо. Провёл языком по горячей влажной коже. Она ахнула — коротко, как от неожиданности, и закрылась ладонью.

— Руку убери, — сказала Катя строго. — Он для тебя старается. Хочешь, чтобы он чувствовал себя неудачником?

Соня убрала руку и сцепила пальцы на затылке. Я лизал. Медленно, кругами, как учила Катя. Клитор был маленьким, почти спрятанным — мне пришлось надавить языком сильнее, чтобы его найти. Как только нашёл, Соня выгнулась и прошептала:

— Ой... вот там... да...

— Не разговаривай с ним, — влезла Ленка из угла, но в голосе её не было строгости. — Он раб, не любовник.

— Лен, заткнись, — огрызнулась Соня, но беззлобно. — Пусть делает.

Я делал. Язык уже начинал уставать после Кати, но я гнал эту мысль прочь.

Соня задышала чаще, начала постанывать тихонько, сквозь сжатые зубы. Её бёдра мелко дрожали. Потом она вдруг выдохнула: «Стоп, стоп» — и отодвинулась.

— Всё? — спросила Катя с лёгким разочарованием.

— Всё... — Соня вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Слишком... слишком хорошо. Я испугалась, что кончу прямо сейчас. Хочу, чтобы следующая тоже попробовала. Не жадничать же.

Она соскочила со стула, быстро натянула трусики и джинсы, отошла к окну — красная как помидор.

— Следующая — Лена, — объявила Катя.

Ленка хихикнула, но нервно. Она сняла джинсы медленнее, трусики тоже — кружевные, чёрные. Села, раздвинула ноги — шире, чем Соня, смелее.

— У тебя уже был кто-нибудь? — спросила Катя прямо.

— Нет, — мотнула головой Ленка. — Но я хочу. И пальцем пробовала, и... ну в общем, я не боюсь. Артём, ты мне клитор не лижи только, ладно? У меня он слишком чувствительный. Лучше вход. Кругами вокруг дырочки. Понял?

— Понял, Госпожа, — прошептал я.

И снова язык пошёл в работу. Ленка пахла по-другому — слаще, острее. Она была влажной почти сразу. В её дыхании не было стеснения — только нетерпение. Она помогала мне руками — положила ладонь мне на затылок и направляла.

— Ниже... нет, выше... вокруг, да... вот так... Артём, ты гений...

Ленка кончила быстро. Судорожно, со всхлипом, так, что её бёдра сжали мою голову. Потом сидела, тяжело дыша и смотрела на меня затуманенными глазами.

— Спасибо, — прошептала она.

Она встала, оделась, отошла к Соне. Теперь они обе стояли у окна, перешёптывались и краснели.

— Даша, твоя очередь, — позвала Катя.

Даша была самой тихой из четверых, самой застенчивой. Сейчас она вообще была пунцовой, от корней волос до ключиц.

— Я... может, не надо? — пролепетала она.

— Надо, — сказала Катя твёрдо. — Нельзя, чтобы трое получили награду, а одна нет. Ты же его госпожа. Ты имеешь право.

— Но я боюсь...

— Он не сделает больно. Я прослежу.

Даша разделась медленно, почти целомудренно отвернувшись к стене. Села на стул, поджав пальцы ног. Ноги свела.

— Шире, — скомандовала Катя.

— Не могу... — еле слышно сказала Даша.

— Тогда я разведу сама.

Катя подошла, взяла Дашу за колени и мягко, но настойчиво раздвинула их в стороны. Даша зажмурилась. Её промежность была почти без волос — гладкая, как у девочки, с маленькими, плотно сжатыми губками.

— Даша, — Катя села на корточки рядом, взяла её за руку. — Посмотри на него. Он на коленях. Он ждёт. Он будет лизать так, как тебе нравится. А если перестанет нравиться — скажешь «стоп», и я его отодвину. Договорились?

Даша кивнула, не открывая глаз.

— Артём, начинай, — Катя отошла. — Очень нежно. Как пёрышком. Она первый раз.

Я коснулся языком самого края. Едва-едва, кончиком. Даша вздрогнула, но не отдёрнулась. Я лизнул ещё раз — длиннее. Её губки чуть приоткрылись, показалась розовая влажная плоть.

— Ох... — выдохнула Даша, и в этом выдохе не было боли, только удивление.

Я лизал медленно, осторожно, никуда не надавливая. Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется. Я обводил языком вход, касался клитора — крошечного, спрятанного глубоко — и снова возвращался вниз.

— Можно... можно быстрее? — прошептала Даша, не открывая глаз.

Я ускорился. Она задышала чаще, тихонько застонала — такой тонкий, почти детский звук. Потом вдруг открыла глаза, посмотрела на меня сверху вниз и сказала удивлённо:

— У тебя язык... как живой. Сам всё делает. Я даже не думала, что так бывает.

Катя засмеялась:

— Даша, не комментируй работу раба. Просто получай удовольствие.

Даша кончила — тихо, почти незаметно. Прикусила губы, замерла на секунду, потом выдохнула с таким облегчением, как будто сбросила тяжёлый рюкзак.

— Спасибо, Артём, — сказала она, одеваясь. И добавила почти шёпотом: — Ты настоящий.

Финал

Я сидел на коленях посреди комнаты, тяжело дыша. Язык одеревенел – я им почти не чувствовал. Но я был счастлив.

Катя подошла ко мне, взяла за подбородок.

– Устал?

– Немного, Госпожа.

– Ты справился. Все четыре остались довольны. Да, девчонки?

– Да, – в один голос сказали Соня, Ленка и Даша.

– А теперь, – Катя отошла и встала передо мной, – ритуал.

Она кивнула остальным. Они встали вокруг. Я начал с Кати. Наклонился, поцеловал её ступни. Потом по очереди – Соню, Ленку, Дашу. Я благодарил каждую. За доверие. За награду. За то, что выбрали меня.

Даша всхлипнула – тихо, но я услышал. Катя обняла её за плечи.

– Всё хорошо, – сказала Катя. – Он заслужил.

Я остался на коленях. Голова кружилась от усталости, но внутри меня разливалось тепло – огромное, всепоглощающее. Я служил. Я доставил удовольствие.

Катя села передо мной на корточки и заглянула в глаза.

– А знаешь, что я поняла? – сказала она тихо.

– Что, Госпожа?

– Ты не просто раб. Ты – раб, который делает это с любовью. Это... дорогого стоит.

Она поцеловала меня в лоб – второй раз за два дня. И я подумал, что ради этого поцелуя я готов служить им каждый день до конца учёбы. Даже если язык отвалится.