5 июня, 07:20. Спальня Ольги и Александра

Ольга проснулась от звука закрывшейся двери ванной. Александр ушел в душ. Она перевернулась на спину, глядя в потолок, и прислушалась — далекий шум воды, шаги в коридоре. Там, кажется, что-то происходило — она слышала приглушенный возглас Алисы, быстрые шаги, хлопок двери, — но не придала значения. Дом жил своей утренней жизнью.

Она осталась одна в постели. Простыня сбилась, одеяло сползло на пол. Ночная рубашка задралась до самой талии — тонкий шелк, подарок мужа на прошлую годовщину, уже почти не носила, а вчера вдруг захотелось. Тело гудело с самого пробуждения. Третий день подряд она просыпалась с этим ощущением — тяжестью внизу живота, ноющей, требовательной, не дающей покоя.

Вчерашняя мастурбация в мужском туалете не насытила. Только разожгла.

Ольга прикусила губу. Александр только что зашел в душ — она слышала, как стихли его шаги и зашумела вода. У нее было пять минут. Может, десять.

Она перевернулась на бок, открыла тумбочку. Под стопкой аккуратно сложенного белья — кружевные трусики, лифчики, чулки, — в самом низу, в неприметной коробочке из-под дорогих духов, лежал ее секрет. Небольшой фаллоимитатор. Сиреневый, силиконовый, изящно изогнутый. Не слишком большой — поначалу она боялась даже такого, но за полгода привыкла к нему, как к тайному любовнику.

Она купила его в интернет-магазине, доставка до пункта выдачи в другом районе, чтобы никто не узнал. Никто и не узнал. Александр не подозревал. Дети — тем более.

— Сегодня, — прошептала она, вынимая игрушку из футляра. Силикон холодил пальцы. — Я заслужила.

Она скинула ночную рубашку совсем, отбросила одеяло. Легла на спину, раскинув ноги и упершись ступнями в матрас. Шторы были задернуты не до конца — серая полоса дождливого утра падала на кровать, рисовала полосы на ее теле. Большая грудь растекалась по ребрам, соски уже напряглись, стали темными и чувствительными. Ольга провела по ним кончиками пальцев — поежилась от удовольствия.

Фантазия пришла не сразу. Она закрыла глаза, прислушалась к шуму воды в душе, к далекому голосу Алисы где-то в кухне, и позволила воображению течь.

Вчерашний групповой секс. Ученики. Но сегодня их было больше. Не трое — целый класс. Старшеклассники, выпускники, которые смотрели на нее на уроках, опуская глаза ниже ее лица. Они поймали ее в раздевалке, когда она шла мимо спортзала. Затащили внутрь. Заперли дверь.

«Ольга Андреевна, — говорит Кирилл, тот самый, из десятого класса, — мы вас везде искали. Вы нам нужны. Как женщина».

«Мальчики, вы с ума сошли... я вас старше вдвое...»

«А нам плевать. Вы горячая. Мы хотим вас трахнуть».

Они обступают ее. Руки тянутся к блузке, к юбке, хватают за грудь. Она пытается протестовать, но голос слабеет, становится беспомощным писком. А тело предает — грудь тяжелеет, соски твердеют, между ног становится мокро.

Кто-то задирает ей юбку — под ней нет трусиков. Она специально не надела их сегодня в школу. Ждала.

«Смотрите, историчка без белья! — ржет Мирон. — Знала, что мы придем!»

«Давалка, — припечатывает Кирилл. — Старая опытная давалка. Сейчас мы тебя проверим. По кругу пустим. Как в порно».

И ее пускают. Один за другим. Ольга насчитала восемь, потом сбилась. Ее имеют во все отверстия — грубо, по-подростковому, без ласки. Она кричит — сперва от стыда, потом от наслаждения. Они называют ее шлюхой, блядью, мамашей, просят «поставить пятерочку за зачет», и она стонет в ответ...

Игрушка вошла легко — Ольга была уже очень влажной. Она двигала фаллоимитатором медленно, в такт фантазии, и тихо постанывала сквозь зубы. Дыхание сбивалось. Оргазм приближался — знакомой тугой спиралью внизу живота.

И тут зазвонил телефон.

Ольга вздрогнула, замерла. Рука с игрушкой застыла. Телефон надрывался на тумбочке — видеозвонок. На экране высветилось имя: «Алёшка».

Сын. Восьмилетний Алёшка, который гостил у бабушки в другом городе. Ее младший, ее маленький, ее золотой мальчик.

Она должна была остановиться. Убрать игрушку. Натянуть одеяло. Успокоиться. Ответить нормальным, материнским голосом.

Вместо этого она нажала «принять».

— Ма-а-ам!

На экране возник Алёшка — светлые волосы дыбом, голубые, как у отца, глаза, щербатая улыбка (передние зубы сменились, новые еще не выросли до конца). За ним — старая бабушкина кухня, цветастые занавески, какая-то кастрюля на плите.

— Привет, зай, — Ольга улыбнулась в камеру, надеясь, что лицо не выдаст ее. Телефон она держала чуть выше, чтобы в кадр попадала только шея и голова. Ниже, под одеялом, ее пальцы все еще сжимали фаллоимитатор.

— Мама, смотри, что бабуля купила! — Алёшка поднял к камере большую книгу. — Тут про динозавров! Открывается, и они встают! Объемные! Я хочу быть — археологом!

— Палеонтологом, — поправила она машинально. Язык едва ворочался. — Тираннозавра помнишь?

— Ага! Ти-ран-но-завр рекс! А это трицератопс! У него рога! Мам, а можно я домой позвоню вечером? Хочу папе показать!

— Конечно, зай. Вечером папа будет дома.

Ее палец на игрушке двинулся внутрь. Медленно. Совсем чуть-чуть. Никто не видит.

— Мам, а ты чего такая красная? — Алёшка прищурился. — Заболела?

— Душно, зай. Окно закрыто.

Она не открыла окно. Она чуть раздвинула ноги шире и ввела игрушку глубже. Сердце колотилось где-то в горле. Это было неправильно. Это было чудовищно. Она разговаривает с сыном, со своим ребенком, и одновременно трахает себя резиновым членом.

— Мама, я соскучился, — сказал Алёшка простодушно, и от этих слов Ольгу пронзило острым, болезненным возбуждением. — Бабуля говорит, чтобы я на речку ходил. Можно?

— Можно, — голос чуть дрогнул. Она надеялась, что сын не заметил. — Я тоже соскучилась.

Она не врала. Она действительно скучала. Любила его. Но сейчас, в эту минуту, любовь и извращение смешались в отравленный коктейль, который кружил голову. Запретность ситуации возбуждала сильнее любых фантазий. Ее собственный сын — ничего не подозревающий, рассказывающий про динозавров, — смотрит на нее, пока она мастурбирует. Смотрит и не знает.

— Ой, мам, а там бабуля идет! Я побегу, ладно? Мы пойдем на речку, она обещала лягушек ловить!

— Беги, — выдохнула Ольга. — Слушайся бабулю. Целую.

— И я! Пока!

Экран погас.

И Ольга взорвалась.

Оргазм накрыл ее с такой силой, что она зарылась лицом в подушку, чтобы не закричать. Тело содрогалось. Игрушка пульсировала внутри, мышцы сжимали ее ритмично, и каждая волна была острее предыдущей. Перед глазами плыл калейдоскоп: Алёшка с книгой, ученики в раздевалке, муж в душе, ее собственные пальцы, мокрые и липкие.

— Боже... — простонала она в подушку. — Боже, прости...

Она кончила, разговаривая с сыном. Со своим маленьким сыном. И это было самое сильное наслаждение в ее жизни.

Когда спазмы стихли, Ольга вытащила игрушку, отбросила в сторону. Лежала голая, опустошенная, с раздвинутыми ногами, и смотрела в потолок. Стыд пришел не сразу. Сначала было только изнеможение и темное, животное удовлетворение. Потом — осознание.

— Я дрянь, — прошептала она. — Я грязная извращенка.

Но в этом шепоте не было раскаяния. Было что-то другое — страх пополам с восхищением. Она не знала, что способна на такое. И, обнаружив эту способность, не могла от нее отказаться.

С одной стороны — ужас. Она мастурбировала практически при сыне. По видеосвязи, издалека, он ничего не видел, но это ничего не меняло. Она использовала собственного ребенка как часть сексуальной фантазии. Нормальные люди так не делают. Нормальные матери так не делают.

С другой стороны — восторг. Запретный, темный, но восторг. Ощущение, что она жива. Что она не просто «Ольга Андреевна, учительница», не просто «мама» и «жена». Она — женщина. Со своими желаниями. Грязными, стыдными, настоящими.

— Что со мной? — спросила она пустоту.

Пустота не ответила.

Ольга встала, спрятала игрушку обратно в коробочку, под белье, в тумбочку. Пошла в ванную — не в ту, где был Александр, а в гостевую. Там она долго стояла под горячей водой, смывая с себя пот и липкие соки.

Когда она вышла, Александр уже сидел на кухне с кружкой кофе. Алиса — с чаем. Оба молчали, глядя в стол, и между ними ощущалось какое-то напряжение. Ольга не стала спрашивать. У нее было свое напряжение.

— Доброе утро, — сказала она, наливая себе чай. — Алёшка звонил. У него все хорошо. Мама купила ему новую книгу про динозавров. Теперь хочет стать палеонтологом.

— Ясно, — отозвался Александр, не поднимая глаз.

Алиса промычала что-то невразумительное.

Обычное утро. Обычная семья. Тайна на тайне, извращение на извращении. И каждый думал, что он один такой.

— --

5 июня, 09:30. Кондитерская «Сладкий дом»

Дождь за окном усилился — теперь это был не моросливый пшик, а настоящий ливень, колотивший по стеклам и отскакивавший от асфальта мелкими фонтанчиками. В кондитерской царил полумрак, рассеянный теплым светом ламп над витриной. Посетителей в такую погоду не ждали, и Александр решил посвятить утро обучению.

Инга стояла у рабочего стола, завязав фартук двойным узлом, как он ее научил. Рукава блузки засучены по локоть. Перед ней — кондитерский мешок с насадкой-звездочкой, противень, застеленный пергаментом, и миска с заварным тестом, которое они вместе замесили — оно как раз остыло до нужной кондиции.

— Сегодня ты делаешь профитроли сама, — объявил Александр. — Я стою рядом и подсказываю, но руки — твои. Поняла?

Инга кивнула. В карих глазах плескался страх пополам с восторгом.

— Давление в мешке должно быть равномерным, — продолжал он. — Насадку держи перпендикулярно противню, не под углом. Отсаживаешь шарики — примерно с грецкий орех. Между ними — два пальца расстояния, не меньше. В духовке они раздуются.

Она взяла мешок. Пальцы дрожали. Первый шарик вышел кривоватым — слишком сильно надавила. Второй — лучше. Третий, четвертый, пятый — рука стала тверже, движения увереннее. На противень легли ровные ряды будущих профитролей.

— Неплохо, — кивнул Александр. — Теперь в духовку. Сто восемьдесят градусов. Двадцать минут. Дверцу не открывать — осядут. Поняла?

— Поняла. Не открывать.

Она поставила противень и замерла у дверцы, словно часовой на посту. Александр усмехнулся про себя — так и стояла, не отрывая глаз от стекла. Ему пришлось дважды окликнуть ее, чтобы она отошла и занялась кремом.

— --

09:50. Крем

Крем заварной — дело тонкое. Александр выложил перед ней ингредиенты: молоко, яичные желтки, сахар, муку, ванильный экстракт, сливочное масло.

— Технология простая, но требует точности. Желтки растираешь с сахаром до бела — видишь, масса должна посветлеть и стать пышной. Потом добавляешь муку — аккуратно, не взбиваешь, а вмешиваешь лопаткой. Параллельно греешь молоко с ванилью — до первых пузырьков, не до кипения. Потом тонкой струйкой вливаешь горячее молоко в желтковую смесь, непрерывно помешивая. Поняла зачем?

— Чтобы желтки не свернулись, — ответила Инга, не задумываясь. — Если влить кипяток сразу — будут хлопья.

— Умница. Возвращаешь смесь в кастрюлю и на слабый огонь. Мешаешь постоянно. Как только начнет густеть — не отходишь ни на шаг, иначе пригорит. Когда станет консистенции густой сметаны — снимаешь. Остужаешь до теплого и вмешиваешь масло.

Инга занесла ручку над блокнотом, но Александр покачал головой.

— Не записывай. Делай.

Она сделала.

И ошиблась.

Желтки с сахаром растерла отлично — пышно, до бела. Муку вмешала правильно. Молоко нагрела как надо. Но когда вливала горячее молоко в желтковую смесь — поспешила. Струйка оказалась слишком толстой, и в креме пошли мелкие, едва заметные крупинки свернувшегося белка.

Она не заметила. Поставила смесь на огонь, мешала старательно. Крем загустел. Сняла. Остудила. Добавила масло. И только когда Александр зачерпнул ложку и попробовал, сказал:

— Жидковат. И структура не та — чувствуешь, крупинки?

Инга попробовала сама. Лицо ее вытянулось.

— Я... я все делала, как вы говорили...

— Горячее молоко слишком быстро влила, — он говорил спокойно, без тени упрека. — Желтки частично свернулись. Крем потерял однородность и не загустел как надо. Плюс — видишь, немного расслоился? Это значит, что температура была чуть выше нужного на финальном этапе.

Инга смотрела в миску с испорченным кремом, и губы ее начали дрожать. Глаза наполнились слезами — не капризными, а настоящими, горькими, отчаянными. Она вцепилась в край стола, побелевшими пальцами.

— Я испортила, — прошептала она. — Там же яйца, масло, молоко... это все денег стоит. Вычтите у меня из зарплаты. Или... я отработаю. Бесплатно.

— Инга...

— Нет, правда. Я понимаю. За брак надо платить. Я привыкла. Дома всегда так — если разбила или испортила, вычитают. Или ремнем. Вы скажите сколько, я...

— Инга! — Александр взял ее за плечи, заставил посмотреть на себя. — Послушай меня. Послушай внимательно.

Она замерла, глядя на него огромными, мокрыми глазами. В них стоял страх — старый, привычный, въевшийся в подкорку страх наказания.

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Понимаешь? Ты учишься. Ты делаешь это первый раз в жизни. Да, крем получился неидеальным. Но мы его не выбрасываем — он вполне годится для начинки в торт, просто не такой красивый. А в следующий раз ты будешь знать, куда смотреть.

— Но вы... вы не сердитесь?

— Я не сержусь.

— И не... — она запнулась. — Не ударите?

У Александра внутри что-то оборвалось. Он знал, что у Инги неблагополучная семья, но это «не ударите», сказанное буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, ударило под дых.

— Я никогда тебя не ударю, Инга, — сказал он тихо. — Никогда. Ты слышишь? Ни за испорченный крем. Ни за что другое. Здесь так не принято. Я тебя учу, а не наказываю.

Она молчала. По щеке скатилась слеза — она быстро смахнула ее ладонью, оставив на коже мучной след.

— Давай еще раз, — сказал Александр. — Я стою рядом и подсказываю каждый шаг. И ты сделаешь его идеально. Потому что ты способная. Ты уже доказала это с профитролями. И с тестом. И с рисунком. Просто тебе нужна практика. И поддержка.

Инга шмыгнула носом, вытерла лицо и кивнула.

— Хорошо. Давайте еще раз.

— --

10:25. Вторая попытка

На этот раз она работала медленно, тщательно, проговаривая про себя каждое действие. Желтки с сахаром — до бела. Мука — лопаткой, аккуратно. Молоко нагрела, сняла с огня, дала секунду постоять. Вливала тонкой-тонкой струйкой, непрерывно помешивая венчиком, как показывал Александр.

— Хорошо, — комментировал он. — Не спеши. Ровно. Вот так.

Смесь вернулась на слабый огонь. Инга мешала без остановки. Лицо ее было сосредоточенным до суровости — между бровей залегла та самая складочка, которую Диана видела в своих фантазиях. Крем начал густеть.

— Достаточно, — сказал Александр. — Снимай.

Она сняла. Остудила. Вмешала масло. Зачерпнула ложку, попробовала — и зажмурилась, как тогда, с эклером в первый день.

— Ну как? — спросил он.

— Гладкий. Плотный. Не растекается. И крупинок нет.

Александр попробовал. Крем действительно был почти идеальным — шелковистым, упругим, с ярким ванильным вкусом. Немного не хватало сладости, но это уже нюансы.

— Зачет, — сказал он. — Профитроли готовы?

Инга кинулась к духовке — и охнула.

— Они... они темные!

Первая партия действительно потемнела сильнее, чем нужно. Александр глянул на часы.

— Ты засекала?

— Я... кажется, нет. Я так боялась крем испортить, что забыла про них.

— Достаем. Быстро.

Она выхватила противень. Профитроли были темно-золотыми, почти коричневыми — еще пара минут, и действительно сгорели бы. Александр проткнул один ножом, посмотрел срез.

— Нормально. Пропеклись. Цвет темноват, но для учебной партии — более чем.

— Я их чуть не сожгла, — выдохнула Инга.

— Но не сожгла же. В следующий раз ставь таймер. Всегда. Даже если кажется, что помнишь.

— Таймер. Поняла.

Она отсадила вторую партию — на этот раз идеально. Поставила таймер на телефоне. Через двадцать минут из духовки вышли ровные, золотистые, полые внутри шарики — загляденье.

— Вот это другое дело, — Александр улыбнулся. — Теперь начиняем. Крем в кондитерский мешок. Снизу прокалываешь дырочку и выдавливаешь внутрь, пока не почувствуешь, что наполнился. Сверху — сахарная пудра.

Инга начинила десять штук, и каждый следующий получался лучше предыдущего. В какой-то момент она поймала ритм и даже начала улыбаться.

— Дядь Саш, — сказала она, не оборачиваясь. — А можно я их сфотографирую? На память?

— Фотографируй.

Она достала старенький телефон с треснутым экраном и сделала снимок. Профитроли лежали на тарелке, присыпанные пудрой, как первым снегом. Инга смотрела на них так, будто это не еда, а дипломная работа.

— Я сама сделала, — прошептала она. — Сама!

— --

12:40. Обед. Визит Дианы

Дверной колокольчик звякнул, и в кондитерскую вошла Диана. С порога она отряхнула мокрый зонт, скинула капюшон ветровки — рыжие волосы рассыпались по плечам, влажные от дождя, но все равно яркие, как осенние листья.

— Пап, привет.

— Диана? — Александр удивился. — Ты чего здесь? Что-то случилось?

— Нет. Просто мимо проходила. Думала, может, помочь надо.

Это была неправда, и Александр, кажется, это почувствовал. «Мимо» кондитерской до спортзала идти сорок минут пешком в другую сторону. Но он не стал допрашивать. Кивнул на столик у окна.

— Садись. Как раз обед. Инга тут профитроли приготовила — будешь дегустатором?

— С удовольствием.

Инга вышла из подсобки с тарелкой — и замерла, увидев Диану. Глаза ее расширились.

— Ой. Здрасьте, Диан.

— Привет, Инга. Зови меня просто Дина.

— Хорошо, Дина, — Инга произнесла имя медленно, будто пробовала на вкус.

Диана опустилась за столик, стараясь, чтобы движения были плавными, а не дергаными — так, как она отрабатывала в кикбоксинге: контроль над телом. Но внутри все сжималось и разжималось в хаотичном ритме.

Инга подошла к столику. В фартуке. С чуть растрепанными от кухонного жара волосами. С мучным пятном на щеке, которого она, кажется, не замечала. И с горящими глазами — темными, возбужденными не чем-то неприличным, а простым счастьем от того, что у нее что-то получилось.

У Дианы перехватило дыхание.

— Ты... ты выглядишь по-другому, — сказала она.

— Правда? — Инга опустила глаза, но уже не в пол — просто в сторону. — Я сегодня профитроли испекла. Сама. И крем. Со второй попытки.

— Сама? — Диана улыбнулась. — Ничего себе. Ты раньше не готовила?

— Только картошку. И макароны иногда. А тут... — она оглянулась на кухню. — Это другое. Это как рисовать. Только едой.

Она поставила тарелку перед Дианой. Три профитроля, присыпанные пудрой, с капелькой шоколадного соуса сбоку — Александр разрешил украсить.

Диана взяла один. Откусила. Заварное тесто — легкое, чуть хрустящее снаружи и мягкое внутри — и нежный, ванильный крем, который таял на языке. Она зажмурилась.

— Боже, Инга. Это объедение.

— Правда? — голос Инги дрогнул.

— Правда. Ты сама это сделала? Вот этими руками? — Диана взяла ее за запястье, перевернула ладонью вверх. Узкая ладонь, длинные пальцы, след от кондитерского мешка на сгибе большого пальца. — Серьезно. Это очень вкусно.

Инга стояла, не смея отнять руку. Краска медленно заливала ее щеки, уши, шею. Она не привыкла к похвале. Не умела ее принимать. От этого становилась еще более трогательной.

— Я... я боялась, что испорчу. Первый крем вышел жидким. Но дядя Саша сказал, что не ошибается только тот, кто ничего не делает. И я переделала. И получилось.

— Пап, — Диана повернулась к отцу. — Ты у меня философ, оказывается.

— Я кондитер, — отозвался Александр из-за прилавка. — Это примерно одно и то же.

Диана снова повернулась к Инге. Та все еще стояла рядом с тарелкой, не решаясь отойти, и ждала — то ли разрешения уйти, то ли еще какой-то похвалы.

— А что дальше будешь учиться готовить? — спросила Диана, откусывая второй профитроль.

— Дядя Саша обещал показать муссовый торт. Но это не скоро. Сначала надо освоить бисквит.

— Приходи к нам как-нибудь вечером. Попробуешь сделать бисквит у нас дома. У нас духовка хорошая.

Инга подняла глаза. В карих зрачках мелькнуло что-то — удивление, робкая надежда, может быть, даже немного страха.

— Ты зовешь меня готовить?

— Да. Если хочешь.

— Хочу, — выпалила Инга и тут же осеклась, будто испугавшись собственной смелости.

Александр, делавший вид, что занят упаковкой круассанов, молча слушал этот диалог. Он видел, как смотрит Диана на Ингу. Видел, как закусывает губу, как поправляет волосы слишком часто, как пальцы ее чуть подрагивают на столе. Он ничего не сказал. Но где-то в глубине души почувствовал: в его семье все немного не такие, какими кажутся. И это касается не только его.

Диана доела третий профитроль. Вытерла пальцы салфеткой.

— Мне пора на тренировку вообще-то, — сказала она, не двигаясь с места.

— Ага, ты же просто «мимо проходила», — поддел Александр.

— Ну... Как бы да... Пап, дай, пожалуйста, с собой парочку? Я вечером поем.

— Бери.

Инга метнулась к витрине, выбрала четыре самых ровных профитроля, уложила в коробочку. Протянула Диане. Их пальцы соприкоснулись на мгновение — и обе замерли, будто между ними проскочила искра.

— Спасибо, — сказала Диана тихо.

— Пожалуйста, — ответила Инга еще тише.

Диана развернулась и вышла под дождь. Зонт она забыла на столике, но не вернулась. Просто побежала к остановке, прижимая к груди коробочку с профитролями, и дождь хлестал ее по лицу, по рыжим волосам, а она улыбалась, не в силах остановиться.

Она влюблялась. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем во сне. Сильнее, чем когда-либо могла себе представить.

В кондитерской Инга стояла у окна и смотрела ей вслед. Александр тихо подошел сзади.

— Ты чего?

— Ничего, — ответила Инга. — Просто... она красивая. И добрая. Вся в вас.

Александр промолчал. Его терзания сегодня были особенно острыми — утренняя сцена в коридоре стояла перед глазами, как заноза. Но сейчас, глядя на задумчивую Ингу, которая смотрела вслед его старшей дочери, он чувствовал что-то похожее на умиротворение. Словно в его странной, изломанной семье зарождалось что-то светлое.

— Ладно, — сказал он. — Обед закончен. Пойдем учиться делать карамель.

— Карамель? — Инга обернулась. Глаза загорелись. — Это сложно?

— Очень. Но ты справишься.

И она справилась.

— --

5 июня, 08:10. Дом, спальня Ольги и Александра

После завтрака, прошедшего в странном, напряженном молчании — Александр ковырял яичницу, Алиса прятала глаза, — Ольга вернулась в спальню собираться на работу.

Она открыла ящик с бельем. Взгляд упал на аккуратно сложенные трусики — белые, черные, бежевые, кружевные и простые хлопковые. Рука потянулась к ним по привычке и замерла.

«А что, если не надевать?»

Мысль была простой и одновременно ошеломляющей. Она уже делала так вчера в своей фантазии — представляла, что задирает юбку перед учениками, а под ней ничего нет. Но то была фантазия. А сегодня она могла превратить ее в реальность.

— Нет, это безумие, — прошептала она.

Но рука уже закрыла ящик. Трусики остались лежать нетронутыми.

Ольга надела летнюю юбку — светло-серую, чуть ниже колена, из тонкой струящейся ткани — и белую блузку. Лифчик выбрала самый легкий, почти прозрачный: если не присматриваться, он был незаметен, но грудь держал. Повертелась перед зеркалом. С виду — обычная учительница. Никто не догадается, что под юбкой.

Она вышла из дома, чувствуя, как легкий ветер проникает под подол, касается голых бедер. Ощущение было странным, почти невесомым. Свобода. Запретная, пьянящая свобода.

В автобусе она села у окна, плотно сжав колени, и всю дорогу боялась, что кто-то заметит. Но никто не смотрел. Люди клевали носом в телефоны. И от этого ощущение тайны становилось только острее.

«Я еду в школу без трусиков, — думала она, глядя в залитое дождем стекло. — Я — мать троих детей, учительница с двадцатилетним стажем — еду голой под юбкой. Что со мной?»

Ответа не было. Только возбуждение, которое медленно, неотвратимо разгоралось внизу живота.

— --

5 июня, 09:00. Школа, кабинет истории

Занятия с отстающими были назначены на девять. Четверо учеников из параллели десятых классов, которые завалили итоговую контрольную по истории России. Им дали шанс пересдать, но для этого нужно было прийти на дополнительные консультации. Пришли, конечно, не все. Только двое: Кирилл Сомов и его приятель Мирон. Остальные, видимо, решили, что лето важнее.

Ольга сидела за учительским столом и проверяла их тесты. Напротив, за первой партой, развалились Кирилл и Мирон — лениво листали учебники, перебрасывались записками, тихо ржали над чем-то в телефоне.

Она чувствовала сквозняк на коже. Юбка казалась слишком короткой, хотя была самой обычной. Каждое движение отдавалось в теле: когда она наклонялась над тестами, когда поправляла очки, когда поворачивалась к доске.

— Ольга Андреевна, а можно вопрос? — Кирилл поднял руку.

— Да, Сомов.

Он подошел к столу — не с учебником, а так, будто просто хотел оказаться ближе. Высокий, плечистый, с тем особым подростковым нахальством, от которого Ольгу всегда бросало в дрожь.

— Я не понял про Столыпинские реформы. Вот это — переселение в Сибирь. А смысл?

— Смысл в том, чтобы разгрузить аграрный центр и дать крестьянам землю, — она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Но это есть в учебнике. Ты читал?

— Читал, но вы лучше объясняете.

Он стоял слишком близко. Его бедро почти касалось края стола. Ольга сидела, глядя на него снизу вверх, и чувствовала, как под юбкой становится горячо. Ей казалось: еще чуть-чуть — и он заметит. Что-то в ее позе, в том, как она сжала ноги, в том, как побелели костяшки пальцев на ручке, выдаст ее.

— Садись, Сомов, — сказала она сухо. — Я объясню всем вместе.

Он ухмыльнулся и вернулся за парту. Ольга выдохнула. Сердце колотилось. Она провела ладонью по лбу, стирая испарину, и снова уткнулась в тесты.

Вторая половина занятия прошла спокойнее. Она объясняла реформы, диктовала даты, отвечала на вопросы. Но под столом, где ее никто не видел, она чуть раздвинула колени. Просто чтобы почувствовать воздух на голой коже. Просто чтобы проверить, насколько она влажная.

Очень влажная. Ткань юбки в том месте, где она сидела, стала чуть заметно теплой и липкой. Ольга сжала бедра и постаралась думать о Столыпине.

Получилось не очень.

Когда занятие закончилось и парни ушли, она осталась в кабинете одна. Прислонилась к доске, закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял Кирилл — его наглая улыбка, его плечи, его голос. «Вы лучше объясняете». Если бы он знал, как «хорошо» она сейчас выглядит под юбкой.

Она представила, что он знает. Что заметил отсутствие белья, когда она наклонилась. Что остался после урока. Подошел сзади.

«Ольга Андреевна, а вы сегодня... необычная».

«Что ты имеешь в виду, Сомов?»

«Я всё видел. У доски. Вы без трусиков».

Она краснеет, пытается отстраниться, но он уже близко. Его рука ложится ей на бедро, задирает юбку.

«Я хочу пятерочку, Ольга Андреевна. Я отработаю!».

Ольга резко выдохнула и открыла глаза.

— Хватит, — сказала она себе. — Сейчас не время.

Но время уже настало.

— --

5 июня, 12:20. Школа, мужской туалет на втором этаже

Она выдержала еще два часа — методическое совещание, болтовня с завучем, заполнение журналов. А потом, когда школа окончательно опустела, ноги сами понесли ее на второй этаж.

Та же кабинка. Тот же погнутый шпингалет. Та же ржавая капля из крана.

Ольга заперлась, скинула юбку, оставшись в одной блузке. Под ней действительно ничего не было. Она стояла босая на холодном кафеле и чувствовала себя героиней собственного порнофильма.

Рука нырнула между ног. Пальцы скользнули по влажным складкам — она была готова даже без дополнительной стимуляции. Фантазия развернулась ярко, как всегда: Кирилл, Мирон, еще кто-то — они заходят в класс, запирают дверь, окружают ее. Но сегодня в фантазии было кое-что новое.

Кто-то снимает ее на телефон.

«Смотрите, историчка голая! Ща в тикток сольем!»

Она пытается прикрыться, но они держат ее за руки. Камера приближается к ее груди, к лобку, к тому месту, где пальцы сечас терзали плоть. Ее руки бессильно сжимаются в кулак. Они смеются. Оскорбляют. А она течет еще сильнее.

Эта мысль — что кто-то смотрит через объектив, — вдруг показалась особенно острой. Ольга рывком достала телефон из портфеля. Открыла камеру.

— Я хочу увидеть, — прошептала она. — Как это выглядит. Как я выгляжу.

Она поставила телефон на полку, на уровне бедер. Включила запись видео и отошла на пару шагов. Свет из мутного окошка падал сбоку, рисовал на теле длинные тени.

Кадр первый: «Та, что ждет»

Она села на унитаз, широко раздвинув колени. Юбка задралась до талии, блузка расстегнута на три верхние пуговицы — ровно настолько, чтобы была видна ложбинка груди, но не лицо. Лифчик она стянула вниз, обнажив соски. Левую руку положила на бедро, правую занесла к промежности, но не касалась — замерла в миллиметре.

Щелчок таймера.

На получившемся снимке женщина была неузнаваема. Возраст не читался. Только тело — зрелое, полное, жаждущее. Тяжелая грудь с темными ореолами. Гладкий лобок, блестящий от смазки. Пальцы, застывшие в ожидании. И свет, который делал кожу почти мраморной.

Ольга посмотрела на экран и не узнала себя. Это была не учитель истории, не мать, не жена. Это была шлюха. Грязная, похотливая, прекрасная в своем падении.

Она перевела дыхание и сменила позу.

Кадр второй: «Подглядывание из-за двери»

Она встала лицом к кафельной стене, прижалась к ней ладонями. Юбка задрана на талию. Ноги расставлены, поясница прогнута. Через плечо — только шея и подбородок, лицо не в кадре. Камера смотрела сзади и чуть сбоку, будто кто-то приоткрыл дверь кабинки и замер, боясь спугнуть.

Ольга нажала на спуск и представила: это смотрит Кирилл. Или Мирон. Или случайный школьник, зашедший в мужской туалет и услышавший странные звуки. Он видит ее — голую, выставленную на всеобщее обозрение. Видит ее ягодицы. Видит влажное отверстие, которое поблескивает в тусклом свете лампы. Видит, как напряжены бедра.

Она почувствовала, как сжимаются внутренние мышцы. Еще немного — и она кончит прямо так, без всякой стимуляции, от одной мысли.

Но она хотела большего.

Кадр третий: «Пальцы»

Она снова села, но теперь максимально раздвинула ноги, открывая себя камере насколько это возможно. Телефон держала в левой руке, вытянув его вперед и чуть вверх — имитация того, что снимает кто-то, стоящий над ней. Правая рука нырнула между ног.

Щелчок.

Губы раздвинуты пальцами. Клитор напряжен, выглядывает из-под капюшона, влажный и темно-розовый. Указательный и средний пальцы внутри, и это видно — на фото запечатлен момент, когда они входят, растягивая плоть.

Ольга застонала в голос, уже не сдерживаясь. Она бросила телефон в сумку, схватилась обеими руками за края сиденья и принялась трахать себя пальцами — быстро, грубо, без нежности. Перед глазами плыли снимки, которые она только что сделала. Она представила, что кто-то уже выложил их в сеть. Что они расходятся по школьным чатам. Что ученики пересылают их с подписями: «Ольга Андреевна, 41 год, любит дрочить в мужском туалете».

— Да, — прошептала она. — Да, я такая. Я такая, смотрите.

Оргазм ударил ее, как волна о бетонный пирс. Она содрогнулась всем телом, ноги разъехались, из горла вырвался хриплый, животный крик. Внутренние мышцы ритмично сжимались, выдавливая соки ей на ладонь, на юбку, на холодный кафель под ногами.

Когда спазмы стихли, Ольга сползла на пол и легла, раскинув руки. Кафель холодил спину. Сердце колотилось где-то в горле. В голове был туман.

Она пролежала так минуту. Потом села, дрожащими руками поправила одежду, вытерла пальцы салфеткой. Достала из сумки телефон, открыла последнее фото: ее разведенные губы, мокрые пальцы внутри.

— Я психопатка, — прошептала она. — Полная.

Но в голосе не было привычного ужаса. Только констатация факта. Да, психопатка. Да, извращенка. И что? Мир не рухнул. Солнце не погасло. Дети не заболели.

Она сохранила все три фото в скрытую папку с безобидным названием «Уроки. Методичка». К тем, что уже там лежали — старым, еще с прошлого месяца, когда она только начинала. Ее коллекция росла.

— --

5 июня, 14:30. Дом

Возвращение домой было спокойным. Ольга переоделась в домашнее, заварила чай, села в гостиной с книгой. На столе лежали тетради, которые она принесла проверить, но мысли были далеко.

Она думала о том, как это было — встать утром, не надеть трусики, пойти в школу, сидеть перед Кириллом Сомовым, зная, что под юбкой ничего нет. Как потом, в мужском туалете, она снимала себя на камеру и чувствовала себя... свободной. Живой. Настоящей.

Перед ней проносились лица: Александр с его вечной усталостью, Алиса с ее странной, слишком пристальной манерой смотреть на отца, Диана с ее напряженным молчанием. Все они что-то скрывали. У всех были свои тайны.

«Может, мы все такие», — подумала Ольга. — «Может, в каждой семье так. Просто никто не говорит вслух».

Где-то в комнате зазвонил телефон — Алёшка, наверное, опять хочет показать динозавров. Ольга улыбнулась и пошла отвечать. Обычная мама. Обычный вечер. Обычная тайная жизнь, о которой не узнает ни одна душа.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале коридора — светлые волосы, голубые глаза, усталое, но все еще миловидное лицо. И подмигнула себе. Легко, игриво, как девчонка.

Никто не догадается. Никто никогда не догадается.

— --

5 июня, 21:00. Дом

Вечер опустился на дом густыми сиреневыми сумерками. Дождь наконец стих, оставив после себя мокрый блеск асфальта и запах озона в открытых окнах. Семья разбрелась по своим комнатам — каждый под своим одеялом, каждый со своими мыслями. Внешне дом был тих и умиротворен, но под этой тишиной бурлили скрытые течения.

— --

Александр. Спальня

Он лежал на своей половине кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Ольга что-то читала в гостиной — слышался шелест страниц. Девочки разошлись. Можно было делать вид, что все хорошо.

Но все не было хорошо.

Утренняя сцена в коридоре встала перед глазами с яркостью галлюцинации. Алиса. Голая. В двух шагах. Ее грудь — небольшая, юная, с твердыми розовыми сосками, которые смотрели прямо на него. Ее живот, плоский, с тонкой полоской света от окна. Ее лобок — гладкий, влажный после душа. Он видел ее всю, и это зрелище впечаталось в мозг, как ожог.

А потом она нагнулась. И показала ему все. Случайно, конечно. Или нет? В ее взгляде, в той короткой секунде, когда она стояла не шевелясь, было что-то похожее на приглашение. Или ему показалось?

Он не знал. Но тело знало.

Александр почувствовал знакомую тяжесть в паху. Кровь приливала медленно, неотвратимо, и он ненавидел себя за это. Сжал кулаки, вдавив ногти в ладони.

— Прекрати, — прошептал он. — Прекрати думать о ней.

Но память уже подбрасывала новую картину. Инга в подсобке, несколько дней назад. Приоткрытая дверь. Худая спина с выступающими позвонками. Маленькая грудь с бледными ореолами. Он тогда отвернулся. Сделал вид, что ничего не видел. Но он видел. И помнил.

Он представил их рядом. Алису и Ингу. Дочь и ее подругу. Юные, нежные, запретные. Обе тянутся к нему — за помощью, за защитой, за теплом. А он, вместо того чтобы быть просто хорошим взрослым, превращает эту помощь в грязь в своей голове.

— Я чудовище, — прошептал он в темноту.

Член стоял так, что было больно даже лежать. Александр перевернулся на бок, зажмурился, попытался думать о работе. О креме для завтрашних эклеров. О поставщиках муки. О новых витринах. О расширении производства.

Не помогало.

Перед глазами снова всплыла Алиса — как она стояла в коридоре, растерянная, прекрасная, беззащитная. И ее лицо, когда она поняла, что произошло. Паника. Стыд. И что-то еще. Что-то, от чего его сердце пропускало удар.

«Она тебя хочет. Ты видел. Она специально».

«Нет. Это случайность. Ты придумываешь».

«Ты придумываешь отмазки. Ты кончил на нее в душе. Ты хочешь свою дочь».

Александр резко сел на кровати. Схватился за голову. Ему хотелось пойти и выпить. Или ударить себя. Или поговорить с кем-то — но с кем? С женой? «Дорогая, я возбудился на нашу дочь и теперь не могу перестать думать об этом». С дочерью? «Алиса, давай обсудим то, что случилось утром». С психологом? «Доктор, я извращенец, выпишите таблеток».

Он лег обратно и уставился в потолок. Возбуждение не проходило. Стыд не проходил. И самое страшное — он уже знал, что завтра, послезавтра, через неделю все повторится. Он будет смотреть на Алису. На Ингу. Украдкой. И ненавидеть себя. И хотеть снова.

Так было проще, чем что-то менять.

— --

Ольга. Гостиная

Она перевернула страницу и поймала себя на том, что не понимает ни слова. Буквы расплывались перед глазами. Роман был скучным — какая-то производственная драма, — но дело было не в нем.

Она думала о туалете.

О том, как лежала на холодном кафеле после оргазма и не могла пошевелиться. О том, как дрожали ноги. О том, как сильно, бешено, почти до потери сознания она кончила — сильнее, чем когда-либо в постели с мужем.

И о том, что сделало этот оргазм таким мощным. Мысль, что за ней подглядывают. Что ее снимают. Что она — не просто Ольга Андреевна, учительница, а грязная шлюха в мужском туалете, которую любой может увидеть.

Она отложила книгу и задумалась.

Быть блядью. Что это вообще значит? Общество говорило: это плохо. Блядь — это женщина, которая не соблюдает правил. Которая спит с кем попало. Которая получает удовольствие от секса вне брака, вне любви, вне морали. Блядь — это грязно, стыдно, низко.

Но общество также говорило: будь хорошей. Будь правильной. Храни верность мужу. Рожай детей. Готовь борщи. Проверяй тетради. Не думай о сексе, ты уже не девочка. У тебя семья, обязанности, ответственность.

И что? Правильная Ольга была несчастной. Она уставала так, что не хотелось жить. Она лежала ночью рядом с мужем и не чувствовала ничего, кроме тоски. Она смотрела на себя в зеркало и видела стареющую женщину, которая никому не нужна.

А блядь Ольга была счастлива. Она дрожала от возбуждения в мужском туалете. Она снимала себя на телефон и чувствовала себя желанной. Она лежала на кафеле с раздвинутыми ногами и улыбалась.

Так что же лучше? Быть правильной, но мертвой внутри? Или быть блядью, но живой?

— Может, блядь — это не оскорбление, — прошептала она. — Может, это просто слово. Для женщины, которая берет свое.

Она откинулась в кресле, закрыла глаза. Перед внутренним взором снова всплыла та фотография — ее разведенные губы, мокрые пальцы внутри. Она представила, что кто-то смотрит на этот снимок прямо сейчас. Какой-нибудь мужчина. Или мальчик. Или даже Александр.

И от этой мысли внизу живота снова потеплело.

Нет, она не была блядью в классическом смысле. Она не изменяла мужу (пока). Не спала с кем попало (пока). Но она уже поняла: это вопрос времени. Рано или поздно она переступит черту. Рано или поздно фантазии станут реальностью.

И когда это случится, она не будет плакать. Она будет смеяться.

— --

Алиса. Своя комната

Алиса лежала на кровати поперек одеяла в одной майке. Трусиков не было — она вообще перестала носить их дома после того, как поняла, что это добавляет остроты каждому движению. Волосы раскиданы по подушке, наушник в одном ухе играет что-то медленное, тягучее. Телефон в руке.

Она вспоминала утро.

Как полотенце упало. Как она стояла перед ним — голая, мокрая, дрожащая. Как его глаза скользнули по ее телу. Это был быстрый взгляд — на долю секунды, — но она успела уловить. Шок. А потом — желание. Настоящее. Она видела, как расширились его зрачки, как дернулся кадык, как он замер, не в силах отвести глаза.

— Ты смотрел на меня, папа, — прошептала она. — Ты меня хотел.

От этих слов, произнесенных вслух, по телу побежали мурашки. Она села, взяла телефон. Открыла камеру.

Сегодня никаких «папиков». Сегодня только для себя.

Кадр первый: «Утренняя»

Она встала у двери — ровно в той позе, в которой стояла в коридоре. Майка задрана до груди. Одна рука опущена, вторая прикрывает лобок, но не полностью — пальцы раздвинуты, розовая плоть проглядывает между ними. Свет от ночника рисовал тени под ключицами.

Щелчок.

Она посмотрела на экран. Хорошо. Но не идеально.

Кадр второй: «Случайность»

Она повернулась спиной к зеркалу. Нагнулась — так, как тогда, за полотенцем. Но теперь медленно, осознанно. Поясница прогнута. Ягодицы раздвинуты. И между ними — все, что он мог бы увидеть, если бы она не убежала. Если бы он подошел ближе.

Щелчок.

На этом снимке она выглядела не просто голой — она выглядела доступной. Готовой. Приглашающей. Она представила, что это фото попадет к отцу. Что он откроет его ночью, пока мама спит. Что его пальцы сожмутся на...

Алиса сделала еще три кадра — на кровати, с раздвинутыми ногами, с пальцами во рту, с капелькой слюны на губах. Она никогда никому их не покажет. Эти фото не для сайта. Эти фото — только для нее. И для него. Если когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — прошептала она, откладывая телефон. — Я тебе покажу. Все, что ты не увидел утром.

И она снова легла, глядя в потолок, улыбаясь в темноту.

— --

Диана. Ее комната

Диана лежала в кровати, глядя в телефон. На экране горела фотография — та самая, которую сегодня сделала Инга: профитроли, присыпанные пудрой. Инга скинула ей это фото вечером с подписью: «Мои первые. Для тебя».

Для тебя.

Два простых слова, от которых у Дианы внутри все переворачивалось. Конечно, Инга имела в виду просто угощение. Конечно, это не было признанием. Но Диана не могла перестать прокручивать эти слова в голове, ища в них второй, третий, десятый смысл.

Она вспоминала, как Инга выглядела сегодня. В фартуке. С мучным пятном на щеке. С горящими глазами — темными, почти черными от счастья, что у нее что-то получилось. Она была такой красивой, что у Дианы перехватывало дыхание.

«Приходи к нам как-нибудь вечером. Попробуешь сделать бисквит у нас дома».

«Ты меня приглашаешь?»

«Да!».

Этот короткий диалог был самым смелым, что Диана сделала за последние месяцы. И самым страшным. Потому что за ним стояло обещание. Потому что если Инга согласится прийти, они останутся наедине. И что тогда?

Диана закрыла глаза и позволила себе помечтать.

Она представила, как Инга приходит вечером. В доме тихо. Родители ушли в гости, Алиса на каком-нибудь концерте. Они вдвоем на кухне. Инга в том же фартуке, который ей так идет. Она учится делать бисквит, а Диана стоит рядом — слишком близко.

— У тебя мука на носу, — говорит Диана.

— Где? — Инга смеется, трет лицо, но только размазывает муку. — Покажи.

Диана протягивает руку и осторожно стирает муку с ее щеки. Пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно. Инга замирает и смотрит на нее — не в пол, а прямо в глаза, как в том сне.

— Диана... — ее голос дрожит.

— Я должна тебе кое-что сказать, — Диана слышит свой голос со стороны. — Я давно хотела.

— Я знаю, — отвечает Инга. — Я все знаю. И я тоже.

Диана наклоняется. Их губы встречаются — легко, почти невесомо, как крылья бабочки. Инга пахнет мукой и ванилью. Ее губы мягкие, теплые, податливые. Она не отстраняется. Она отвечает. И в этом поцелуе — все несказанные слова, все страхи, вся надежда.

Диана открыла глаза. Сердце колотилось. Фантазия была такой яркой, что на секунду показалась реальностью. Но только на секунду.

— Это просто мечты, — прошептала она в подушку. — Она никогда...

Она замолчала на полуслове. Потому что «она никогда не согласится» было легче сказать, чем «я никогда не осмелюсь». Но оба этих утверждения были правдой.

Инга не согласится. Она гетеро (наверное) или би (но не факт). Она подруга Алисы. Она младше. У нее и так проблем хватает, не хватало еще навязчивой влюбленной дуры.

А если даже согласится? Если даже ответит взаимностью? Что тогда? Признаться семье? «Мам, пап, я лесбиянка, а это моя девушка — Инга, ей шестнадцать, она подруга Алисы, благословите». Немыслимо.

— Я никогда не скажу, — прошептала Диана. — Никогда.

Она выключила телефон, перевернулась на бок и натянула одеяло до самого носа. В комнате было тихо. За стеной Алиса играла на пианино — что-то медленное, минорное, под стать настроению.

Диана не плакала. Она уже выплакала свое в предыдущие ночи. Сейчас была только тупая, ноющая пустота. И крошечная искорка надежды, которая отказывалась гаснуть, что бы она ни делала.

— --

Инга. Ее дом

Инга сидела за старым кухонным столом, покосившимся, с вытертой клеенкой, над которой горела голая лампочка на кривом проводе. Родителей не было дома — то ли на работе, то ли в загуле, она не спрашивала. Им было все равно, где она и чем занята. Ей тоже. Даже лучше, что их нет.

Перед ней лежал скетчбук. Тот самый — потрепанный, с загнутыми уголками, купленный на деньги, которые она копила с обедов. Рядом — коробка новых карандашей, которые дядя Саша купил вчера. Она берегла их, как сокровище. Точила медленно, аккуратно, собирая стружку в отдельную баночку — жалко выбрасывать.

Сегодня она рисовала Диану.

Это был не просто портрет. Это был момент. Диана сидит за столиком в кондитерской, мокрая от дождя, с рыжими волосами, которые разметались по плечам. Надкусывает профитроль и жмурится от удовольствия. Красивая. Очень красивая.

Карандаш скользил по бумаге — Инга работала быстро, как всегда, когда вдохновение брало верх. Линии ложились легко, воздушно.

Вот скула — четкая, но смягченная светом из окна.

Вот ресницы — длинные, рыжеватые, с золотыми искорками.

Вот губы — чуть приоткрытые, на нижней губе крошка сахарной пудры.

Инга прикусила язык, прорисовывая глаза. Это было самое сложное. Зеленые, как мох, как лесная глубина, как что-то живое и теплое. Она хотела передать в них тот самый свет, который видела сегодня — когда Диана сказала «это объедение» и улыбнулась.

— У нее красивые глаза, — прошептала Инга. — И она меня похвалила. Она сказала «этими руками».

Она вспомнила, как Диана взяла ее за запястье, перевернула ладонью вверх. Это прикосновение до сих пор ощущалось на коже — теплое, осторожное, почти нежное. Инга не привыкла к такому. К ней прикасались только чтобы ударить или оттолкнуть. А тут — так мягко. Так бережно.

Рисунок оживал. На листе Диана улыбалась — не ей конкретно, а просто, светло, и от этой улыбки Инге становилось хорошо. Она добавила блик на волосах, тень под подбородком, складку на рукаве ветровки.

Когда рисунок был почти закончен, Инга отстранилась и критически оглядела работу. Получилось... красиво. Даже лучше, чем она ожидала. Она поймала выражение лица Дианы — то самое, когда человек пробует что-то вкусное и на секунду забывает обо всем.

— Я подарю ей этот рисунок, — решила Инга. — Завтра. В кондитерской.

Она улыбнулась, представляя, как Диана будет смотреть на портрет. Может, снова улыбнется. Может, снова скажет что-то хорошее. А Инга будет смотреть, в её изумрудные глаза. И это будет лучшая награда.

Сердце ее билось спокойно. Это не было влюбленностью — влюблена она была в Алису, давно и безнадежно. Когда Алиса в школьной столовой просто сказала: «Садись со мной», — Инга пропала. Алиса была смешной, острой, иногда грубоватой, с этими яркими розовыми волосами и громким смехом. Она не боялась ничего. Она делилась завтраками, отдавала свои вещи, придумывала дурацкие истории про то, что «жутко растолстела». Инга любила ее так, как любят недостижимое — без надежды, но и без горечи.

А Диана была другой. Спокойной, сильной, задумчивой. Она смотрела на Ингу не так, как все — без жалости, без оценивания. Будто видела в ней что-то, чего Инга сама в себе не видела. И сегодня, когда она взяла ее за руку и сказала «объедение», Инга почувствовала что-то новое. Не влюбленность. Благодарность. И желание сделать ей приятное.

— Она будет рада, — сказала Инга рисунку. — Я хочу сделать ей приятно.

Завтра она подарит ей этот портрет.

Она не знала, что для Дианы этот рисунок станет первым по-настоящему драгоценным подарком. Что Диана будет хранить его, в рамке, как драгоценность, а потом, когда вырастет — на стене своей квартиры. Что каждое утро она будет просыпаться и видеть себя глазами Инги — и чувствовать себя красивой.

Сейчас Инга думала только о том, что завтра нужно прийти пораньше. Завтра выходной, кондитерская закрыта, но дядя Саша разрешил ей поработать в подсобке. Она хотела закончить рисунок лимонного тарта красками. Того самого, который он попросил для оформления витрины.

Она спрятала скетчбук под подушку, выключила свет и легла. Где-то в соседней комнате гремел телевизор — кажется, вернулся отец. Инга зажмурилась, притворяясь спящей. Шаги протопали мимо. Обошлось.

Она улыбнулась в темноте и провалилась в сон. Первый за долгое время сон без кошмаров.

— --

6 июня, 09:30. Кондитерская «Сладкий дом»

Выходной. Кондитерская была закрыта для посетителей — жалюзи на окнах опущены, дверь заперта, вывеска повернута стороной «Закрыто». Но на кухне горел свет, и воздух уже наполнялся запахом горячего шоколада.

Александр стоял у рабочего стола, раскладывая перед собой ингредиенты для нового пирожного. Он задумал сложную конструкцию: миндальный бисквит, прослойка из малинового кули, мусс на белом шоколаде с нотками лайма и тонкая глазурь с зеркальным эффектом. Идея пришла ночью, когда он лежал без сна и пытался не думать об Алисе — в итоге, чтобы отвлечься, начал придумывать рецепт.

В подсобке, в своем углу, сидела Инга. Она пришла раньше него — ждала у дверей с рюкзаком и термосом чая. Сегодня ей предстояло закончить рисунок лимонного тарта. Того самого, что она начала карандашом три дня назад, а теперь переводила в акварель на плотной бумаге. Мольберт стоял у окна, ловя солнечный свет, на палитре уже подсыхали первые мазки желтого и охры.

Александр поглядывал на нее через дверной проем. Инга работала с полной самоотдачей — брови сведены, кончик языка зажат между зубами, рука с кистью движется точно и легко. Он заметил, что она надела старую футболку поверх блузки — чтобы не испачкать красками новую одежду. Забота о вещах, которых у нее никогда не было, трогала его до щемящей боли где-то под сердцем.

— Инга, — окликнул он. — У меня вопрос.

— М-м? — она не обернулась, продолжая выписывать тень под безе.

— Лайм и белый шоколад. Сочетание нормальное? Или лайм перебьет?

Она на секунду задумалась, не отрывая глаз от бумаги.

— Лайм кислый. Если сделать мусс очень сладким, они будут спорить. А если добавить чуть-чуть соли в бисквит — подружится.

Александр удивленно поднял бровь. Он думал о том же.

— Откуда знаешь про соль?

— Из ваших уроков, — Инга наконец повернулась. — Вы говорили, что соль в десерте — как рамка для картины. Держит вкус, чтобы не разваливался.

— Умница, — он улыбнулся, и она на секунду расцвела, но тут же снова склонилась над рисунком, пряча смущение.

— --

10:45. Рисунок закончен

Инга отложила кисть и отошла на шаг. Лимонный тарт на бумаге выглядел почти настоящим — хотелось протянуть руку и отломить кусочек подрумяненного безе. Акварель легла прозрачными, многослойными мазками, точно повторяя текстурные особенности песочного теста, глянец лимонного курда, воздушность белковой шапки с подпалинами от горелки. В углу листа Инга мелко, каллиграфически вывела: «Лимонный тарт. Моя первая работа красками».

— Дядь Саш, — позвала она.

Александр вытер руки полотенцем и подошел. Замер.

— Инга... — он покачал головой. — Это... это великолепно. Я серьезно. Это уровень кондитерской иллюстрации для журнала.

— Правда? — она закусила губу. — Я старалась.

— Вижу. Давай оставим подсыхать, а потом я закажу рамку. Повесим над витриной с лимонными тартами.

Инга часто закивала, пряча счастливую улыбку. Потом посмотрела на свои руки — пальцы были перепачканы желтой и коричневой акварелью, под ногтями застряла охра.

— Пойду отмоюсь, — сказала она. — А то так и буду ходить, как леопард.

Она скинула старую футболку и направилась в крошечную туалетную комнату, где был кран с раковиной. Дверь за собой прикрыла, но не плотно — старая щеколда вечно заедала, и Инга, видимо, решила не возиться с ней.

Александр вернулся к своему пирожному. Но через минуту ему понадобилось пройти в подсобку за дополнительной формой для выпечки — одна дала трещину. Маршрут лежал мимо туалетной комнаты.

Он не хотел смотреть.

Он не собирался смотреть.

Но дверь была приоткрыта на узкую щель, и в этой щели, в отражении маленького зеркала над раковиной, он увидел Ингу.

Она стояла к нему спиной — голая до пояса. Футболка и блузка лежали на бортике. Худая спина с выступающими позвонками, как нитка бус. Узкие плечи, острые лопатки. Она наклонилась над раковиной, отмывая руки, и в отражении зеркала мелькнула ее грудь — маленькая, девичья, с бледно-розовыми ореолами сосков, твердыми от прохладной воды.

Александр замер.

Кровь ударила в виски, потом в пах. Перед глазами на секунду встала Алиса — в коридоре, голая и мокрая после душа. Потом снова Инга — ее худоба, ее беззащитность, ее необычная красота.

Она не знала, что он смотрит. Она терла пальцы с мылом, тихо напевая что-то себе под нос — какой-то мотив из поп-песни, которую крутили по радио.

Александр должен был отойти. Должен был отвернуться. Но рука уже скользнула в карман за телефоном.

— Я извращенец, — прошептал он одними губами. — Я грязный, больной извращенец.

И нажал спуск.

Камера телефона щелкнула почти беззвучно. Один кадр. Второй. Он поймал ее спину, ее профиль в зеркале, ее грудь — нечетко, но узнаваемо. Третий кадр — она выпрямляется, поправляя волосы, и на секунду ее тело открывается почти полностью.

Инга повернула голову, будто что-то услышала. Александр прижался к стене, сердце колотилось где-то в горле. Но она просто закрутила кран и потянулась за полотенцем.

Он быстро и беззвучно отступил в кухню, спрятал телефон в карман. Руки дрожали. К горлу подкатывала тошнота. Он только что тайком сфотографировал обнаженную девушку. Подругу своей дочери. Девочку, которая доверяет ему, как отцу.

— Чудовище, — прошептал он. — Ты чудовище.

Но когда Инга вышла из подсобки, чистая и улыбающаяся, Александр уже стоял за рабочим столом и спокойно размешивал ганаш. Никто бы не догадался.

— Я закончила, — сказала Инга. — Рисунок сохнет. Можно я пойду? У меня еще дела.

— Конечно. Ты сегодня хорошо поработала. Спасибо.

Она кивнула, собрала рюкзак и вышла, звякнув дверным колокольчиком. Александр остался один в пустой кондитерской.

Он достал телефон. Посмотрел на снимки. Три фотографии. Худая спина. Отражение в зеркале. Грудь. Он занес палец над кнопкой «Удалить» — и замер. Палец не нажимал.

Вместо этого он создал новую скрытую папку в телефоне, назвал ее «Подсобка». Сбросил туда снимки. Запаролил.

Потом отложил телефон, уперся лбом в холодную столешницу и долго стоял так, пытаясь понять, в какой момент он превратился в того, кем стал. Ответа не было. Только стыд, возбуждение и темное, вязкое любопытство — что будет дальше.

— --

6 июня, 19:00. Спальня Александра

Вечером, когда Ольга еще не вернулась из магазина, а девочки сидели по своим комнатам, Александр снова открыл ноутбук.

Он зашел на сайт. Тот самый, где нашел анкету «Киры» неделю назад. Семь дней. А кажется, прошла вечность.

Регистрация заняла пять минут. Имя: «Андрей». Возраст: 43 (почти правда). Город: тот же. Фото: нейтральное, без лица — просто мужчина в костюме, сидящий в кресле, кадр из интернета. Описание: «Вдовец. Одинок. Люблю красивых девушек. Ищу для приятного общения онлайн».

Пальцы дрожали, когда он заполнял анкету. Сердце билось где-то в горле. Он понимал, что переступает черту — окончательно, бесповоротно. Но что-то тянуло его вперед, как течение — утопленника.

Он нашел анкету «Киры». Она была в сети. Статус: «Открыта для новых знакомств».

Александр нажал «Написать сообщение».

«Привет. Понравилась твоя анкета. Ты очень красивая. Можно познакомиться?»

Ответ пришел через минуту:

«Привет, Андрей. Можно. Что именно понравилось?»

Он закрыл глаза. Потом открыл.

«Фигура. Поза. Глаза. То, как ты смотришь в камеру»

«Ты не похож на других папиков. Они сразу просят фото, а ты говоришь о взгляде»

«Я люблю смотреть. Не торопясь. Ты разрешишь просто смотреть?»

Пауза. Три точки. Ответ:

«Смотри, Андрей. Мне нравится, когда на меня смотрят»

И Александр понял, что пропал окончательно. Он вел диалог со своей дочерью. С собственной дочерью. Под вымышленным именем. И не мог остановиться.

— --

6 июня, 11:30. Дом Ольги, ванная

Утром, когда Александр ушел в кондитерскую, а девочки еще спали, Ольга стояла перед зеркалом в ванной и сжимала в руке сиреневый силиконовый фаллоимитатор. Сегодня ей предстояло идти в магазин за продуктами. Но обычный поход за хлебом и молоком она решила превратить в приключение.

Она выдавила лубрикант на пальцы, смазала игрушку. Потом задрала подол легкого летнего платья, раздвинула ноги и медленно ввела фаллоимитатор внутрь. Он вошел легко — она уже была влажной от предвкушения. Мышцы сжались вокруг силиконового ствола, и Ольга прикусила губу, чтобы не застонать.

Трусики она не надела. И лифчик тоже. Только легкий сарафан на голое тело и сандалии на босу ногу.

Из дома она вышла, чувствуя каждый шаг. Игрушка двигалась внутри при ходьбе, задевая самые чувствительные точки. Ольга шла медленно, стараясь держать спину прямо, но колени предательски подгибались. Любой прохожий мог заметить ее румянец, ее расширенные зрачки, ее сбитое дыхание.

В магазине она механически кидала в корзину продукты — хлеб, молоко, сыр, помидоры. Очередь на кассе. Старушка с тележкой. Подросток с жвачкой. Никто не знал, что прямо сейчас, стоя у прилавка, она медленно сходит с ума от возбуждения. Игрушка не вибрировала, но сам факт ее присутствия внутри, в общественном месте, среди людей, заставлял тело дрожать.

На обратном пути Ольга не выдержала. Свернула в парк. Нашла скамейку в глухом углу, за кустами сирени, где почти никто не ходил. Села, поставила сумку с продуктами на землю. Раздвинула ноги, выставив себя на показ.

Рука скользнула вниз. Она нащупала основание игрушки и начала двигать ее — медленно, почти незаметно для случайного наблюдателя. Но внутри все горело.

«Сейчас кто-нибудь пройдет мимо, — думала она. — Увидит. Поймет, что я делаю. Вызовет полицию. Или снимет на телефон».

От этой мысли возбуждение стало невыносимым. Она представила, как из-за кустов выходит мужчина. Или мальчик. Или пара подростков. Они смотрят на нее, на то, как она трахает себя на скамейке в общественном парке. Она пытается прикрыться, но поздно. Они уже все видели.

«Тетя, вы что делаете?» — спрашивает звонкий голос.

«Давай поможем, — говорит второй. — Мы умеем».

И они подходят ближе. Тянут руки. Один задирает ей платье, второй вытаскивает игрушку и заменяет ее чем-то настоящим — горячим, живым...

Ольга кончила беззвучно, сжав зубы и вцепившись пальцами в скамейку. Игрушка пульсировала внутри, и каждая волна оргазма была острее предыдущей. Перед глазами плыли зеленые пятна листвы. Сердце колотилось где-то в горле.

Никто не прошел. Никто не увидел.

Но ей казалось, что видели все.

Она посидела еще минуту, восстанавливая дыхание. Потом встала, поправила платье, подхватила сумку и пошла домой — с все еще находящейся внутри игрушкой. Она вытащила ее только в подъезде, перед своей дверью, и спрятала в сумку.

Решение пришло, пока она поднималась по лестнице. Ей нужна симка. Отдельная. Левая. Для регистрации на сайтах, для общения, для всего того, что стыдно делать с личного номера. Она оставила дома покупки и пошла в ларёк сотовой связи на углу, купила дешевый стартовый пакет и сунула в карман.

Дома ее ждал обычный вечер. Но теперь у нее был секрет, с которого могло начаться что-то новое. Запретное.

— --

6 июня, 14:00. Кафе «Кофе & Книги»

Диана сидела за большим столом в углу кафе, заваленном учебниками, конспектами и ноутбуками. Напротив нее — три подруги-однокурсницы: Лиза, Катя и Женька. Все — спортивные, смешливые, шумные. Сессия приближалась, но заниматься в такую жару было невозможно, поэтому подготовка к экзаменам плавно перетекла в разговоры о жизни.

— Так, девки, — Женька хлопнула ладонью по столу. — Предлагаю перерыв. Играем в «Правду или действие». Вопросы только откровенные. Кто не отвечает — тот проставляется всей группе пиццей.

— Давай, — Катя отложила конспекты. — Я первая. Диан, правда или действие?

Диана пожала плечами.

— Правда.

— Ого, смелая! — Женька прищурилась. — Тогда вопрос: ты когда-нибудь мастурбировала в общественном месте?

Диана поперхнулась латте. Вспомнила душевую в спортзале — ту женщину, их молчаливую параллельную разрядку. Щеки запылали.

— Да, — сказала она коротко.

Девчонки загоготали.

— Где?! — хором выдохнули Лиза и Катя.

— Это уже второй вопрос, — Диана улыбнулась, стараясь выглядеть беззаботно. — Моя очередь. Кать, правда или действие?

— Действие! — выпалила Катя. — Боюсь правды.

— Тогда поцелуй вон ту книгу «История государства и права» и скажи, почему ты ее не читала.

Это было глупо, безопасно, и все смеялись, пока Катя, краснея, чмокала учебник. Но Диана выдохнула — пронесло.

Игра продолжалась. Вопросы становились все откровеннее. Лизу спросили, о ком она фантазирует перед сном, и она честно призналась: о тренере по плаванию. Женька рассказала, что у нее был секс на крыше, и это было ужасно неудобно, но она не жалеет. Катя призналась, что тайно влюблена в однокурсницу, но никогда ей этого не скажет.

Диана слушала и чувствовала, как внутри что-то разжимается. Она не одна. У всех есть тайны. У всех есть стыдные желания. Может, и ее тайна — не такое уж чудовищное отклонение?

Когда очередь снова дошла до нее, она выбрала «правду». И Катя, глядя ей прямо в глаза, спросила:

— Ты когда-нибудь была хотела того, кого хотеть аморально?

Диана замерла. Инга. Шестнадцать лет. Почти на два года младше. Подруга сестры. Девочка, которая благодарит за комплименты так, будто ей подарили луну.

— Да, — сказала она тихо. — Хотела. И до сих пор...

За столом повисла тишина. Девчонки переглянулись.

— Это кто-то, кого мы знаем? — осторожно спросила Женька.

— Это второй вопрос, — Диана улыбнулась, отводя глаза.

Подруги не стали настаивать. Кто-то перевел тему, кто-то заказал еще кофе. Но когда Диана вышла из кафе и пошла к остановке, на душе было легко. Она сказала это вслух — пусть не имя, но факт. Призналась. И мир не рухнул. И подруги не отвернулись. Может, однажды она сможет сказать больше.

— --

6 июня, 20:30. Комната Алисы

Алиса сидела в кровати с ноутбуком на коленях. День прошел лениво — она смотрела сериал, играла на пианино, помогала маме с ужином. Но вечером, как всегда, наступало ее время. Время «Киры».

Почта на сайте ломилась от сообщений. Она открывала их одно за другим и удаляла большую часть, едва прочитав первые строки.

«Привет, секси. Покажи сиськи». — В корзину.

«Сколько за встречу? У меня есть бабки». — В корзину.

«Мне 19, спортсмен, давай обменяемся фото». — Слишком молод. В корзину.

Большинство писем были однообразными до зевоты. Фотографии членов — крупным планом, с дурацкими ракурсами, иногда на фоне грязных ковров или офисных стульев. Алиса просматривала их равнодушно, как спам. Некоторые даже смешили ее: «Посмотри, какой у меня тигр» — и фото члена, приставленного к морде спящей кошки.

Но было несколько интересных.

Письмо первое — от мужчины, который представился как «Фотограф, 45». Он не просил голых снимков. Он писал: «У тебя очень выразительные руки на фото. Ты играешь на музыкальном инструменте? Я хотел бы видеть твои пальцы на клавишах. Это может быть очень красиво».

Алиса задумалась. Фотограф с эстетическим чутьем. Может, стоит ответить. Она переслала письмо в папку «Интересные».

Письмо второе — от мужчины, который писал длинные, почти литературные послания. «Я хочу не просто смотреть на тебя. Я хочу знать, о чем ты думаешь. Что ты чувствуешь. Что для тебя стыд, а что — наслаждение. Расскажи мне».

Она скопировала и его в «Интересные».

Третье письмо заставило ее замереть.

Без подписи. Без фото. Только текст:

«Привет. Я не буду врать и говорить, что я хороший человек. Я плохой. Я живу со своей дочерью, ей 19. Мы спим вместе уже два года. Это не насилие — она сама этого хотела. И я хочу, чтобы кто-то увидел. Не для порно. Для того, чтобы знать: есть кто-то еще, кто поймет. Ты кажешься... понимающей. Если захочешь, я покажу. Не здесь — в другом месте. Только ответь, что тебе интересно».

Алиса перечитала письмо дважды.

Инцест. Настоящий. Отец и дочь.

Фантазия, которая жила в ней с восьми лет, была для кого-то реальностью. Где-то прямо сейчас мужчина спал со своей дочерью, и она «сама этого хотела». Как Алиса хотела своего отца.

Она почувствовала, как между ног становится горячо.

«Я должна ответить? — подумала она. — Это же... это совсем за гранью».

И палец уже завис над кнопкой «Ответить». Но она не нажала. Пока. Сохранила письмо в папку «Интересные».

В уведомлениях мигал новый значок. Сообщение от некоего «Андрея, 43». Алиса открыла переписку.

«Привет. Понравилась твоя анкета. Ты очень красивая. Можно познакомиться?»

Она пробежала глазами его профиль. Вдовец. Одинок. Фото — мужчина в костюме, без лиц. Минималистично, но не пошло.

Она ответила машинально, но что-то в его словах зацепило. «Я люблю смотреть. Не торопясь». Она привыкла, что от нее сразу требуют обнаженки. А этот... он не торопился. Он смотрел.

Она написала ответ и стала ждать. Что-то в этом «Андрее» было цепляющим. Что-то в интонации. Но она не могла понять, что именно. Или ей показалось.

За стеной играло радио. В соседней комнате Диана тихо разговаривала с кем-то по телефону. В гостиной мама смотрела телевизор.

Алиса сидела в темноте с ноутбуком на коленях и чувствовала: что-то начинается. Что-то, что изменит все.

— --

7 июня, суббота. Дом, утро

Выходной накрыл дом мягкой тишиной. Никто никуда не спешил. Ольга спала допоздна — вчерашний поход в магазин с игрушкой внутри вымотал ее до предела. Диана ушла на тренировку еще затемно, стараясь не шуметь. Алиса валялась в кровати до десяти, листая ленту в телефоне. Александр встал рано и уехал, никому не сказав куда.

Обычный субботний день. На первый взгляд.

— --

Александр. Багетная мастерская, 10:15

Мастерская располагалась в цокольном этаже старого дома на соседней улице — крошечное помещение, пропахшее деревом, клеем и лаком. Седой мастер в фартуке до пола долго рассматривал Ингин рисунок, прежде чем что-то сказать.

— Хорошая работа. Живая. Кто автор?

— Моя ученица, — Александр произнес это с гордостью, которая удивила его самого. — Шестнадцать лет. Первая работа красками.

— Талант, — резюмировал мастер. — Рамку советую простую, белую, с тонким профилем. Не перебивать изображение. Стекло антибликовое. Паспарту не нужно — акварель любит дышать.

Александр согласился. Пока мастер подбирал багет, он сидел на скрипучем стуле у окна и ждал. В кармане завибрировал телефон.

«Кира» была в сети.

Он открыл переписку. Ночью они попрощались около полуночи — она написала, что хочет спать, и он пожелал ей доброй ночи. Просто. Без грязи. Утром он отправил короткое: «Доброе утро. Хорошего дня». И вот теперь она ответила.

«Привет. Ты всегда такой вежливый?»

«Не всегда. Но с тобой — хочется»

«Почему?»

Александр задумался. Пальцы зависли над экраном. Что он мог написать? «Потому что ты моя дочь»? «Потому что я знаю, кто ты на самом деле»? Нет. Только то, что положено говорить незнакомцу.

«Потому что ты красивая. Не просто тело — а то, как ты держишься. Как смотришь. У тебя очень выразительные глаза на тех фото, где их почти не видно»

«Ты заметил? Там же лицо скрыто»

«Глаза можно увидеть и без лица. По позе. По наклону головы. Ты умеешь говорить телом»

Пауза. Потом:

«Ты странный, Андрей»

«В хорошем смысле?»

«В хорошем. Ты не просишь фото. Всегда просят, а ты — нет»

Александр сглотнул. Она говорила о себе — о «Кире», не зная, что «Андрей» знает гораздо больше. Знал ее настоящий возраст. Знал, как она выглядит без этих анонимных ракурсов. Знал, как упало полотенце в коридоре.

«Я хочу видеть тебя не потому, что ты голая. А потому, что ты — это ты. Разница есть»

«Есть. Приятно, когда понимают разницу»

Мастер позвал его — примерять рамку. Александр спрятал телефон и пошел смотреть. Рисунок Инги в белом багете выглядел профессионально — будто так и должно быть. Лимонный тарт, пропеченный солнцем, казался готовым упасть со стены прямо в руки. Он представил, как Инга увидит его в кондитерской, и улыбнулся.

— Беру.

Пока мастер упаковывал заказ, он снова достал телефон.

«Можно вопрос?» — написала Кира.

«Конечно»

«Что бы ты хотел увидеть? Если бы я показала тебе что-то особенное?»

Сердце пропустило удар. Она предлагала ему — «Андрею» — показать себя. Своей дочери. Под вымышленным именем.

Он должен был отказаться. Должен был свернуть переписку, удалить аккаунт, забыть этот сайт навсегда.

Вместо этого он написал:

«То, что ты сама считаешь красивым. Не для других. Для себя. Я хочу увидеть тебя твоими глазами»

Ответ пришел не сразу.

«Ты точно странный, Андрей. Но мне это нравится. Я подумаю»

Александр убрал телефон и поехал в кондитерскую вешать картину. Внутри все дрожало. Но это была не дрожь стыда — это была дрожь предвкушения.

— --

Александр. Кондитерская «Сладкий дом», 12:00

Он повесил рисунок над витриной с лимонными тартами. Отошел на несколько шагов. Идеально. Свет из окна падал на стекло ровно так, чтобы не бликовать, а подчеркивать теплые оттенки курда и безе.

В пустом зале было тихо. Завтра сюда придут посетители, увидят картину и захотят купить Тарт, хотя и не планировали.

Он достал телефон, сфотографировал витрину с рисунком и отправил Инге. Короткое сообщение: «Твоя работа на своем месте. Завтра все увидят».

Ответ пришел через минуту:

«Спасибо, дядь Саш. Я сейчас заплачу. Это от счастья»

Александр улыбнулся и спрятал телефон. Хоть что-то сегодня было чистым.

— --

Алиса. Ее комната, 11:00

Алиса сидела в кровати с ноутбуком на коленях и смотрела на переписку с «Андреем». Она перечитала ее уже трижды.

«Я хочу увидеть тебя твоими глазами».

Никто и никогда так не писал. Обычно было: «покажи сиськи», «разденься», «я хочу тебя трахнуть». Банально, как меню в забегаловке. А этот... он говорил о ней. Не о ее теле — о ней. О том, как она смотрит, как держится, что считает красивым.

От этого хотелось сделать для него что-то особенное.

Она отложила ноутбук и взяла телефон. Открыла камеру — фронтальную на этот раз, но без лица. Только тело. Только то, что она считала красивым.

Кадр первый: она стоит у окна, солнечный свет рисует полосы на животе. Голая. Но руки прикрывают грудь не из стыдливости, а из кокетства — вот, смотри, но не все сразу. Лобок гладкий, чуть влажный после утреннего душа.

Кадр второй: она лежит на животе поперек кровати, поясница прогнута, ягодицы раздвинуты ровно настолько, чтобы намекать. Лицо утоплено в подушку, видны только кончики розовых волос.

Кадр третий: крупный план — ее ладонь на бедре, пальцы чуть сжаты, ногти с облупившимся розовым лаком. Просто рука. Просто кожа. Но почему-то это казалось самым интимным из всего.

Она не стала отправлять их сразу. Сохранила в отдельную папку — «Андрей». Пусть подождет. Пусть заслужит.

Потом открыла вчерашнюю почту.

«Фотограф, 45». Она перечитала его письмо. «Я хотел бы видеть твои пальцы на клавишах». Это было красиво. Она ответила:

«Я играю на пианино. Если захочешь — я могу записать для тебя видео. Только руки. Только клавиши»

Ответ пришел быстро: «Это будет лучший подарок. Жду»

Второе письмо — от мужчины, который писал длинные послания. «Писатель», как она его про себя назвала. Она ответила и ему:

«Ты спрашиваешь, что для меня стыд. Стыд — это когда ты хочешь того, чего нельзя хотеть. Но продолжаешь хотеть. И однажды перестаешь стыдиться. Вот что для меня стыд»

Третье письмо. Без подписи. Об инцесте.

Алиса открыла его снова и долго смотрела на экран.

«Я живу со своей дочерью... мы спим вместе... она сама этого хотела».

Палец завис над кнопкой «Ответить». Сердце колотилось. Она хотела написать: «Я понимаю». Хотела спросить: «Как это началось?». Хотела узнать: «Ты счастлив? Она счастлива? Вас не мучает совесть?»

Но страх — редкий, непривычный гость — удержал ее.

— Не сегодня, — прошептала она и закрыла письмо.

Но не удалила. Оставила в папке «Интересные». Может быть, завтра.

Она вернулась к переписке с «Андреем» и написала:

«Я подумала над твоим вопросом. И сделала кое-что для тебя. Пока не отправлю — пусть это будет моей тайной. Но ты мне нравишься, Андрей. Ты не такой, как все»

Ответ:

«Ты мне тоже нравишься, Кира. Очень»

Алиса улыбнулась и закрыла ноутбук. День только начался, а он уже был лучше, чем вчерашний.

— --

Ольга. Гостиная, 13:30

Ольга сидела на диване, подобрав ноги, и смотрела на новенькую сим-карту, которую вчера купила в ларьке. Маленький пластиковый прямоугольник. Ключ к другой жизни.

Александр уехал по делам. Девочки занимались своими. В доме было тихо. Можно было решиться.

Она вставила симку в старый телефон — тот, что валялся в ящике стола без дела уже год. Экран загорелся. Сигнал появился. Новый номер. Новая личность.

Сайт знакомств она выбрала тот же, где, как она подозревала, сидела Алиса (хотя точно не знала — просто самый популярный в городе среди молодежи). Регистрация заняла десять минут. Имя: «Лина». Возраст: 36 (сбросила пять лет, но не слишком много). Город: тот же. Статус: «Замужем, но ищу острых ощущений».

Фото.

Она открыла скрытую папку на старом телефоне — «Уроки. Методичка». Там лежали снимки, сделанные в мужском туалете. Та, что с разведенными губами и пальцами внутри. Та, где она стоит на коленях на кафеле. Та, где ее грудь выставлена напоказ.

— Нет, — прошептала она. — Это слишком. Для начала — просто тело. Без лица. Без откровенной порнографии.

Она выбрала один снимок — тот, где она лежит на спине на кровати, снято сверху. Видно все тело: большая грудь, рассыпавшаяся по ребрам, темные ореолы, мягкий живот, гладкий лобок, бедра. Свет падает так, что кожа кажется почти мраморной. Лицо не в кадре — только подбородок и шея. Эстетично. И в то же время абсолютно бесстыдно.

Она загрузила фото в анкету. Палец дрогнул на кнопке «Сохранить». На секунду Ольга представила, что будет, если кто-то из школы увидит этот снимок. Если узнает ее тело. Ее грудь. Ее попу. Позор. Увольнение. Конец всему.

Но она нажала.

Анкета ушла в сеть. Теперь любой мог найти «Лину, 36». Любой мог смотреть на ее обнаженное тело. Любой мог писать ей сообщения. Любой мог дрочить на нее.

Первое сообщение пришло через три минуты.

«Привет, красотка. Офигенная фигура. Я бы тебя так трахнул. Давай встретимся?»

Ольга закусила губу. Грубо. Прямолинейно. Ей не хотелось встречаться. Но то, что кто-то хотел ее «так трахнуть», глядя на ее голое тело, — от этого низ живота налился теплом.

Она не ответила. Просто смотрела, как растет счетчик просмотров. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Сто.

Незнакомцы смотрели на нее. Желали ее. Хотели. И никто не знал, что «Лина» — это Ольга Андреевна, учительница истории, мать троих детей.

Второе сообщение:

«Скажи честно, сколько тебе лет? Фигура зрелая, но очень секси. Обожаю таких»

Третье:

«Мамочка, можно я буду твоим сыночком? Я хочу тебя во все дырки»

Ольга закрыла глаза и сжала бедра. Это было именно то, чего она хотела. Не встреч. Не секса. А желания. Грязного, безымянного, незнакомого желания.

Она отложила телефон и пошла в спальню. Ей снова нужна была игрушка. Срочно.

— --

Диана. Спортзал «Атлант», 11:30

Тренировка была тяжелой. Диана выкладывалась до звона в ушах, до темных кругов перед глазами. Спарринги, груша, отжимания — она прошла полный круг, надеясь, что физическая усталость заглушит мысли.

Не заглушила.

После тренировки она, как и в прошлый раз, пошла в душевую. Сердце колотилось в надежде. Та женщина. Короткая стрижка. Татуировка-лотос на плече. Может, она снова здесь. Может, сегодня что-то будет иначе.

Раздевалка была пуста. Душевая — тоже.

Диана встала под горячую воду и закрыла глаза. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, по плоскому животу, по гладко выбритому лобку. Она провела руками по телу — медленно, так, как делала это та незнакомка. Представила, что на нее смотрят.

Но в фантазии это была не незнакомка. Это была Инга.

Инга стояла в углу душевой — не в своей обычной одежде, а в фартуке на голове тело, Диане показалось это очень эротичным, — и смотрела на нее своими огромными карими глазами. Не в пол. На неё! Прямо. Открыто.

«Ты красивая», — говорила она. — «Ты такая красивая, что я хочу тебя нарисовать. Прямо здесь. Прямо сейчас».

«Рисуй», — отвечала Диана. — «Все, что хочешь».

И Инга рисовала. Карандаш скользил по бумаге, а Диана медленно мылила себя — грудь, живот, бедра, между ног. Показывала себя. Предлагала себя. Ждала, когда карандаш остановится и Инга подойдет ближе.

«Можно я прикоснусь?»

«Можно».

Ее прохладные пальцы ложатся на горячую кожу. Двигаются медленно, изучающе, как тогда — когда она рисовала эклер. Сначала шея. Потом ключицы. Потом грудь — небольшая, упругая, с темными сосками, которые твердели под ее ладонями. Инга сжимает их осторожно, почти благоговейно, и Диана стонет — тихо, чтобы никто не услышал.

Пальцы Инги скользят ниже. По животу. По бедрам. По гладкому лобку. Она раздвигает складочки, изучает их, как изучают новый материал — с вниманием художника, с дотошностью пекаря. «Ты здесь такая нежная», — шепчет она. «Я хочу попробовать».

И она пробует. Губами. Языком. Так же, как пробовала лимонный тарт — закрыв глаза, смакуя каждый оттенок вкуса.

Диана кончила, привалившись спиной к кафелю, зажав рот ладонью. Вода все так же шумела вокруг. В душевой никого не было. Только она, ее пальцы и ее фантазия.

Она открыла глаза и долго смотрела на струи воды, стекающие по стене. Пустота внутри смешивалась с облегчением. Надежды на незнакомку не оправдались. Но, может, это и к лучшему. Незнакомка — это всего лишь замена. Всего лишь тело. А Инга...

Инга была любовью. И от этого было больно.

— --

Инга и Диана. У спортзала, 14:00

Диана вышла из спортзала уставшая и задумчивая. Волосы еще влажные, собраны в небрежный пучок. Спортивная сумка на плече. В голове крутились обрывки фантазии, оставляя после себя горьковатое послевкусие.

У входа, на лавочке под козырьком, сидела Инга.

Диана замерла.

— Привет, — сказала Инга, вставая. — Я тебя жду.

Она была в своих потертых джинсах, блузке и с рюкзаком через плечо. Волосы растрепаны ветром, на щеке — след от карандаша, который она, видимо, не заметила. В руках — лист бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный ленточкой.

— Ты... ты здесь откуда? — Диана растерялась.

— Алиса сказала, где ты тренируешься. Я хотела... — Инга запнулась, опуская глаза. — Я тут кое-что сделала. Для тебя.

Она протянула сверток. Диана взяла его дрожащими руками, развязала ленточку, развернула бумагу.

Рисунок.

Она сама. За столиком в кондитерской, с профитролем в руке. Рыжие волосы. Улыбка. И глаза — живые, сияющие, с бликами, которых, наверное, не было в реальности. Инга нарисовала ее красивее, чем она была. Не просто похожей — особенной.

— Это... — голос Дианы сорвался. — Инга, это...

— Тебе не нравится? — Инга встревожилась. — Я могу переделать. Или вообще выбросить. Просто ты вчера меня похвалила, и я подумала... Я хотела...

— Нравится, — выдохнула Диана. — Очень. Это... это лучший подарок. Лучший.

Инга просияла — той самой улыбкой, от которой у Дианы внутри все переворачивалось.

— Правда?

— Правда. Я... — Диана хотела сказать «я люблю тебя». Хотела сказать «ты даже не представляешь, что для меня значишь». Но вместо этого сказала: — Я хранить его буду...Всегда.

Инга кивнула, довольная. Несколько секунд они стояли молча. Потом Инга спросила:

— Ты сейчас домой? Может, проводить тебя? Заодно погуляем. Сегодня хорошая погода.

— Да, — ответила Диана. — Погуляем.

Они пошли по улице — Инга чуть впереди, Диана рядом. Говорили о пустяках: о погоде, о профитролях, о завтрашней работе в кондитерской. Для Инги это была просто прогулка с сестрой лучшей подруги. Дружеский жест. Ничего особенного.

Но Диана думала иначе.

«Это свидание, — стучало у нее в голове. — Я иду со своей девушкой. Мы гуляем. Она подарила мне рисунок. Это свидание».

Она знала, что это неправда. Знала, что Инга влюблена в Алису, а на нее смотрит как на старшую сестру. Знала, что обманывает себя. Но этот обман был слаще любой реальности.

Они дошли до перекрестка, где их пути расходились. Инга остановилась.

— Дальше ты сама? Или проводить до дома?

— Проводи, — сказала Диана быстрее, чем подумала. — Если хочешь.

Инга пожала плечами и пошла рядом. Еще десять минут. Еще десять минут воображаемого счастья. Диана прижимала к груди рисунок и молчала. Слов не было — только благодарность, от которой хотелось плакать.

У калитки они попрощались. Инга махнула рукой и ушла обратно, к автобусной остановке — легкая, худая, с рюкзаком на плече. Диана смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри все разрывается от нежности и боли.

Дома она прошла в свою комнату, достала рамку из-под старой фотографии, вставила рисунок и повесила над кроватью. Потом легла и долго смотрела на себя — ту, кого видела Инга. Красивую. Особенную.

«Может, когда-нибудь, — думала она. — Может, когда-нибудь она посмотрит на меня не просто как на сестру подруги. Может быть».

И с этой мыслью она уснула — впервые за долгое время с улыбкой.

— --

8 июня, воскресенье. Дом, утро

Выходной тянулся медленно и лениво. За окнами снова моросил дождь — мелкий, нудный, какой бывает только в начале лета, когда природа еще не определилась, плакать ей или смеяться. Дом был погружен в тишину. Ольга спала после бурной ночи с собственными фантазиями. Диана ушла на пробежку, несмотря на дождь — спорт был ее спасением. Алиса завтракала на кухне в одиночестве, ковыряя ложкой творог и глядя в телефон. Александр сидел в спальне с ноутбуком на коленях, делая вид, что смотрит новости.

Все были дома. И каждый был где-то еще.

— --

Александр. Спальня, 10:00

Переписка с «Кирой» стала для него наваждением. Он просыпался с мыслью о ней, засыпал с телефоном в руке, проверял сообщения, пока Ольга чистила зубы. Сегодняшнее утро не стало исключением.

«Доброе утро, Андрей», — написала она первой.

«Доброе утро, Кира. Как спалось?»

«Плохо. Жарко. Снились странные сны»

«Какие?»

«Неприличные. Рассказать?»

Александр сглотнул. Он знал, что ступает на опасную территорию. Но любопытство — темное, жадное, отцовское — пересилило.

«Расскажи»

«Мне приснилось, что я голая. Иду по дому, а там ты. Сидишь в кресле и смотришь. Просто смотришь. А я не могу прикрыться — руки не слушаются. И ты говоришь: "Ты красивая". И у тебя очень добрые глаза. Как у моего отца»

Александр замер. Сердце стучало где-то в горле. Она написала это — «как у моего отца». Знала ли она? Догадывалась? Или это просто совпадение, просто фантазия девочки, ищущей отцовскую фигуру в незнакомцах?

«И что было дальше?» — спросил он.

«Ты протянул мне руку. И я подошла. И села к тебе на колени. И... все. Проснулась. Жалко»

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла она — Алиса, голая, садящаяся к нему на колени. Ее грудь, ее живот, ее гладкий лобок. Фантазия, которая пришла к ней во сне, была его собственной фантазией. Они думали об одном.

«Жалко», — написал он. — «Я бы хотел увидеть этот сон»

«Может, покажу тебе что-то вместо сна? Фото. Не порно. Просто... я. Ты просил то, что я считаю красивым. Я сделала»

«Покажи»

И она прислала.

Первое фото: она стоит у окна, голая, но руки прикрывают грудь. Свет рисует полосы на животе.

Второе: на животе поперек кровати, лицо в подушку, изгиб спины, ягодицы, намек на самое сокровенное.

Третье: просто рука на бедре. Пальцы с облупившимся розовым лаком.

Александр смотрел. Его дочь. Его маленькая Алиса. И эти снимки не были пошлыми. Они были красивыми. Эротичными. Эстетичными. Такими, какие он сам мечтал увидеть.

«Это прекрасно, Кира. Спасибо»

«Тебе правда нравится?»

«Очень. Ты умеешь быть красивой»

Он сохранил все три фото в ту же папку — «Рецепты. Июнь», подраздел «Кира». Туда, где уже лежали ее старые снимки с сайта и куда скопировал фотографии Инги из подсобки. Коллекция росла.

«Знаешь, Андрей, — написала Алиса, — ты единственный, кому я отправила эти фото. Другим — совсем другое. Для "папиков" — просто сиськи и жопа. А тебе... тебе то, что я считаю красивым. Почему-то мне хочется, чтобы ты видел меня такой»

«Я ценю это. Больше, чем ты думаешь»

«Ты странный. Но хороший. Не пропадай»

«Не пропаду»

Он закрыл ноутбук и долго сидел, глядя в стену. Он перешел все возможные черты. Но остановиться уже не мог.

— --

Ольга. Гостиная, 11:00

Ольга сидела на диване со старым телефоном в руках. Сим-карта «Лины» работала отлично. За ночь анкета набрала больше трехсот просмотров и два десятка сообщений. Она открыла вкладку «Комментарии к фото» и закусила губу.

«Боже, какая грудь. Я бы кончил только от одного взгляда»

«Мамочка, можно я буду твоим сыночком? Я все умею»

«Сколько тебе? 36 не похоже. Фигура — огонь. Я б тебя во все щели»

«Телка старая, но жирная. Люблю таких. Как раз для моего члена»

Ольга читала и чувствовала, как внизу живота разгорается знакомый жар. Грубые слова, которые в обычной жизни ее бы оскорбили, сейчас действовали как сильнейший афродизиак. Она провела рукой под легким домашним платьем — сегодня она снова была без трусиков, это уже становилось привычкой.

Пальцы скользнули вниз, нашли влажные складки. Она начала массировать клитор медленно, в такт чтению.

«Жирная». «Старая». «Для моего члена».

Она представила, как все эти мужчины смотрят на ее фото. Как их пальцы сжимаются на собственных членах. Как они дрочат на ее грудь, на ее живот, на ее голый лобок. Незнакомцы. Мальчики. Может, даже ученики — кто-то из старших классов, кто случайно нашел ее анкету и не узнал.

От этой мысли она застонала вслух.

Телефон пиликнул — новое личное сообщение. Она открыла его, продолжая мастурбировать.

«Привет, я Дима, 19 лет. Студент. Ты очень секси. Можно познакомиться?»

Девятнадцать. Почти ровесник ее старшей дочери. Ольга облизала губы и написала в ответ:

«Привет, Дима. Можно. Что именно тебе понравилось в моем фото?»

Ответ пришел быстро:

«Грудь. Очень красивая. И еще — ты выглядишь уверенной. Как будто знаешь, чего хочешь»

Ее пальцы ускорились.

«А чего, по-твоему, я хочу, Дима?»

«Чтобы на тебя смотрели. Чтобы хотели. Чтобы дрочили на тебя. Я прав?»

Ольга всхлипнула. Попал. Попал в точку.

«Ты прав», — написала она и откинулась на спинку дивана, погружая пальцы глубже. Оргазм приближался — быстрый, острый, подстегиваемый грязными комментариями под фото и фантазией о том, что девятнадцатилетний студент дрочит на нее прямо сейчас.

Еще одно сообщение — от другого пользователя:

«Слышь, тетка, а ты глотаешь? Я б тебе в рот дал, пока твой муж на работе»

Грубо. Вульгарно. Отвратительно.

Ольга кончила, зажав рот подушкой, и из ее горла вырвался сдавленный, животный стон. Спазмы сотрясали тело, пальцы горели, и перед глазами плыли строчки чужих сообщений. «Тетка», «дал в рот», «пока муж на работе» — каждое слово било в самую сердцевину ее извращенного желания.

Отдышавшись, она ответила «Диме»:

«Ты угадал. Мне нравится, когда на меня смотрят. И когда хотят. Расскажи, что бы ты со мной сделал!»

Она начала новую переписку. С мальчиком, которому было девятнадцать.

— --

Алиса. Ее комната, 14:00

Алиса сидела в кровати, обложившись подушками. На ноутбуке были открыты три чата одновременно. Дождь барабанил по стеклу — мама называла такую погоду «грибной», но Алиса ее ненавидела. Слишком серо. Слишком скучно. Скуку нужно было разгонять.

Она отвечала «папикам» по очереди.

«Влад, 44» — уже привычный, почти семейный. Сегодня он просил видео. «Сними, как ты раздеваешься. Медленно. Я хочу видеть каждую деталь». Алиса фыркнула — Влад всегда хотел «каждую деталь», но дальше слов не шел. Она сняла короткое видео — как стягивает майку, как расстегивает шорты, как остается в одних трусиках и стоит спиной к камере. Без лица. Элегантно. Отправила. Получила в ответ: «Охренеть. Я кончил. Спасибо». Скучно, но стабильно.

«Алекс, 47» — тот самый, что любил сиськи. Сегодня он захотел большего. «Покажи киску. Только один раз. Я больше ни о чем не попрошу». Алиса закатила глаза — они все так говорили. Но настроение было игривым. Она легла на спину, раздвинула ноги, сняла трусики. Крупный план — гладкие половые губы, влажные от возбуждения, розовая сердцевина показалась ровно на секунду. Она отправила фото и подписала: «Только один раз, Алекс. Лови». Ответ: «Ты богиня. Я буду дрочить на это неделю».

«Георгий, 51» — ее любимчик. Сегодня он прислал длинное, почти поэтичное письмо о том, как он мечтает увидеть ее спящей. «Не для секса. Просто лежать рядом и смотреть, как ты дышишь. Твоя грудь поднимается и опускается. Твои ресницы дрожат. Мне кажется, ты даже во сне прекрасна». Алиса улыбнулась и ответила: «Георгий, ты снова меня растрогал. Держи фото — просто я в кровати, без фильтров». Она сделала селфи — растрепанные волосы, сонный взгляд, майка спущена с одного плеча, одеяло откинуто, лицо она прикрыла рукой. Ничего откровенного. Просто интимность. Георгий ответил: «Я сохраню это как самую большую драгоценность».

Потом она открыла четвертое письмо. То самое, которое висело в папке «Интересные» с позавчера.

«Привет. Я не буду врать и говорить, что я хороший человек. Я плохой. Я живу со своей дочерью, ей 19. Мы спим вместе уже два года. Это не насилие — она сама этого хотела...»

Алиса перечитала его трижды. Сердце колотилось. Она думала об этом два дня. Взвешивала. Боялась. Но любопытство — темное, извращенное, ненасытное — победило.

Она нажала «Ответить».

«Привет. Я прочитала твое письмо. Я не осуждаю. Я... понимаю. Мне девятнадцать (всю правду говорить она пока была не готова), и я тоже хочу кое-кого, кого нельзя хотеть. Не подругу, не парня. Отца. Своего собственного отца. Я мечтаю о нем с восьми лет. Трогаю себя каждую ночь, представляя его. Так что я понимаю и тебя, и твою дочь. Если хочешь — расскажи. Как это началось? Ты счастлив? Она счастлива? Вас мучает совесть? Я хочу знать. Я хочу понять, возможно ли это — не только в мечтах, но и в реальности»

Она перечитала написанное. Слишком откровенно? Может быть. Но если он сам написал ей такое, значит, он не из тех, кто осудит.

Она нажала «Отправить».

Письмо ушло. Алиса откинулась на подушки, чувствуя дрожь во всем теле. Она сделала это. Призналась незнакомцу в том, в чем не призналась бы ни одной живой душе. И от этого признания ей стало легче — как будто тяжелый камень, который она носила в себе годами, чуть сдвинулся с места.

Она закрыла ноутбук и легла, глядя в потолок. Теперь оставалось только ждать ответа.

— --

Вечер, 19:00

Дождь наконец стих. За окнами прояснилось, и косые лучи вечернего солнца позолотили мокрые крыши. Семья собралась за ужином — впервые за несколько дней в полном составе. Ольга поставила на стол запеканку. Диана помогала раскладывать приборы. Алиса сидела, поджав ноги, и что-то смотрела в телефоне. Александр резал хлеб.

Обычный семейный ужин. Обычные разговоры о погоде, о планах на неделю, о том, что пора бы съездить к бабушке. Никто не знал, что Ольга час назад переписывалась с девятнадцатилетним студентом о том, как он хочет ее трахнуть. Никто не знал, что Александр сегодня получил обнаженные фото собственной дочери и сохранил их в скрытую папку. Никто не знал, что Алиса только что отправила письмо незнакомцу, признавшись в любви к отцу.

Они сидели за одним столом, ели одну запеканку, пили один чай. И каждый был в своей вселенной, запертый в собственном секрете.

— Вкусно, мам, — сказала Алиса.

— Спасибо, — Ольга улыбнулась.

— Пап, завтра в кондитерскую? — спросила Диана.

— Да, с утра, — Александр кивнул.

Просто слова. Просто семья. Просто еще один день из странной, извращенной, скрытой от посторонних глаз жизни.

— --

9 июня, 09:00. Кондитерская «Сладкий дом»

Утро понедельника встретило город прохладой и бледным солнцем, пробивавшимся сквозь остатки вчерашних туч. Кондитерская оживала: Александр выставил на витрину свежие круассаны, проверил температуру в холодильниках и повесил на дверь табличку «Открыто». Первые посетители еще не подошли, но он знал — к полудню пойдут.

Инга пришла ровно в девять, как обычно. Сегодня она принесла с собой новый эскиз — набросок муссового пирожного с малиновым кули, которое она пробовала на днях. Александр глянул мельком и одобрительно кивнул, но отложил разговор об искусстве на потом.

— Сегодня учимся делать карамель, — объявил он, закатывая рукава. — Это сложнее, чем крем. Опаснее. И красивее.

Инга сглотнула и завязала фартук двойным узлом.

Александр выставил перед ней ингредиенты: сахар, вода, лимонный сок, сливочное масло, сливки. Отдельно — маленькую бутылочку с глюкозным сиропом.

— Зачем сироп? — спросила она, доставая блокнот.

— Чтобы сахар не кристаллизовался. Кристаллизация — главный враг карамели. Если на стенках кастрюли останутся крупинки сахара, они спровоцируют цепную реакцию, и вся масса пойдет комками. Глюкоза мешает этому. Лимонный сок тоже — он инвертирует часть сахарозы.

Инга записывала быстро, проговаривая про себя. Александр заметил, что она уже не боится переспрашивать — прогресс.

— Технология простая с виду, — продолжал он. — Сначала «мокрой» карамелью: сахар с водой и глюкозой нагреваем на среднем огне, не мешаем лопаткой — только покачиваем кастрюлю. Когда сахар растворится и начнет темнеть — внимание максимальное. От янтарного до горелого — секунды.

— А если мешать?

— Можно спровоцировать кристаллизацию. Или нахватать горячих брызг. Карамель — это расплавленный сахар, температура под двести градусов. Попадет на кожу — ожог до мяса.

Инга побледнела. Александр смягчился:

— Если аккуратно — все будет хорошо. Я рядом.

Первая попытка — под его присмотром. Он велел ей встать у плиты и повторять за ним. Сахар лег в кастрюлю ровным слоем, вода, сироп, лимонный сок. Огонь. Инга держала кастрюлю за ручку и осторожно покачивала, как учили. Сахар таял, превращаясь в прозрачный сироп. Потом по краям пошли золотистые разводы. Потом — янтарные.

— Снимай! — скомандовал Александр.

Инга рванула кастрюлю с плиты и поставила на холодную конфорку. Карамель продолжала темнеть от остаточного тепла — еще немного, и было бы поздно.

— Нормально, — выдохнул Александр. — Слегка передержали, но цвет еще рабочий. Теперь масло и сливки — осторожно, будет шипеть.

Инга добавила масло, помешала лопаткой. Карамель зашипела, вздулась пузырями, потом успокоилась, превращаясь в гладкую, блестящую массу. Она перелила ее в банку и замерла, глядя на золотистый поток, как зачарованная.

— Красиво, — прошептала она.

— Очень, — согласился Александр. — Теперь сама. С нуля.

Вторая попытка была полностью ее. Инга отмерила сахар, налила воду, добавила сироп. Поставила на огонь. Руки дрожали, но она помнила: не мешать. Покачивать. Смотреть на цвет.

На стадии янтаря она замешкалась на секунду — и карамель ушла в темный, почти кофейный оттенок.

— Горькая, — резюмировал Александр, пробуя каплю на ложке. — Для соуса не годится. Но для декора — отлично. Сделаем из нее решетки для украшения.

Он не ругал. Инга выдохнула.

Третья попытка. Четвертая. На пятой карамель получилась идеальной — золотистой, прозрачной, с мягким сливочным вкусом после добавления масла. Александр попробовал и впервые за утро улыбнулся:

— Зачет.

Инга едва не подпрыгнула на месте, но сдержалась. Только глаза сияли, как у ребенка, получившего долгожданный подарок.

После уборки она ушла в подсобку — начинать новую картину. Акварель уже была разложена, бумага закреплена на мольберте. Она выдавила на палитру краски — алый, розовый, охру — и задумалась. Муссовое пирожное с малиновым кули требовало легкости, прозрачности. Она обмакнула кисть и начала с фона — бледно-розового, почти невесомого, как облако.

Александр смотрел на нее через дверной проем и думал о том, какой чистой была эта девочка по сравнению с ним. И о том, что он ее сфотографировал. И о том, что никогда себе этого не простит. Но никогда и не удалит.

— --

9 июня, 10:30. Комната Алисы

Алиса проснулась поздно. Солнце уже заливало комнату, отражаясь от плаката с нотами на стене. Она потянулась, зевнула и первым делом схватила телефон.

Почта на сайте.

Одно новое сообщение. От того самого мужчины.

Она открыла его, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

«Кира. Спасибо за откровенность. Я перечитал твое письмо несколько раз. Ты спрашиваешь, счастлив ли я. Да. Каждый день. Моя дочь, ее зовут Маша, счастлива тоже. Мы прошли через ад сомнений, но в итоге поняли, что не можем иначе. Это началось два года назад, когда ей было семнадцать. Мы жили вдвоем, жена умерла давно. Однажды ночью она пришла ко мне в комнату — просто поговорить. Потом осталась. Потом пришла снова. И как-то так вышло, что мы перестали быть просто отцом и дочерью. Я долго мучился. Она — нет. Она сказала: "Папа, мы никому не делаем больно. Это только наше". И я поверил. Теперь мы вместе. По-настоящему.

Маша прочитала твое письмо (я не прячу от нее ничего). Она хочет с тобой пообщаться. Говорит, что помнит, как страшно было признаваться даже себе. Если хочешь — вот ссылка на приватный чат в другом месте. Там можно говорить свободно. Мы уважаем твои границы: если захочешь только переписываться — хорошо. Если просто читать — тоже хорошо. Мы не извращенцы-коллекционеры. Мы просто пара, которая хочет поделиться с той, кто, кажется, идет по тому же пути. Ждем»

Внизу была ссылка.

Алиса перечитала письмо дважды. Потом еще раз.

Маша. Семнадцать. Пришла сама. «Мы никому не делаем больно».

Она отложила телефон, легла на спину и уставилась в потолок. Внизу живота разливалось знакомое тепло. Они существуют. Реальные люди. Отец и дочь, которые спят вместе. Занимаются сексом. Которые счастливы. Которые предлагают ей поговорить.

Она представила себя на месте Маши. Ночь. Тихий дом. Она идет босиком по коридору — в одной майке, без трусиков. Открывает дверь в спальню отца. Он не спит — ждет. И когда она ложится рядом, он не отталкивает. Он обнимает. И все становится правильно.

Рука Алисы скользнула под одеяло. Пальцы нашли влажные складочки. Она закрыла глаза и представила отца — не «Андрея» из сети, а настоящего, Александра. Его голубые глаза. Его руки, пахнущие мукой и ванилью. Его тихий голос: «Алиса».

— Папа, — прошептала она и начала двигать пальцами.

Оргазм пришел быстро — резкий, почти болезненный, с яркой вспышкой перед глазами. Она выгнулась на кровати и замерла, тяжело дыша. Потом села, откинула липкие волосы со лба и снова взяла телефон.

Она перешла по ссылке.

— --

9 июня, 12:00. Комната Дианы

Диана сидела за письменным столом, обложившись учебниками. История государства и права, конспекты, маркеры, стикеры. Сессия через две недели, а в голове — ничего, кроме Инги.

Рисунок висел на стене прямо над столом. Она сама вставила его в рамку — старую, деревянную, которая раньше была её детская фотография с каких-то соревнований. Теперь оттуда смотрела она — рыжеволосая, улыбающаяся, красивая. «Это я глазами Инги», — думала Диана в сотый раз.

Она заставляла себя читать параграф про судебную систему, но буквы расплывались. Инга. Как она стоит в фартуке. Как радуется, когда у нее получается что-то. Как она улыбалась вчера когда дарила рисунок. Как она расцвела когда Диана её похвалила.

Диана взяла телефон. Открыла чат с Ингой. Написала:

«Привет. У меня твой рисунок висит над столом. Все время на него смотрю и не могу поверить, что это я. Ты правда меня такой красивой видишь?»

Ответ пришел через пять минут:

«Привет, Диана. Я вижу тебя именно такой. Ты красивая. Правда»

Диана перечитала сообщение раз десять. «Ты красивая». Инга написала это. Ей.

Она хотела написать «ты мне нравишься». Хотела написать «давай встретимся вечером». Хотела написать «ты самая лучшая, и я не знаю, что мне делать с этими чувствами».

Вместо этого она написала:

«Спасибо. Удачи на работе. Как там карамель?»

И получила в ответ смайлик и короткое «получилась!». Диана улыбнулась и отложила телефон. Она еще не готова. Но что-то менялось. Медленно, но менялось.

Она снова уткнулась в учебник. На этот раз буквы стали чуть четче.

— --

9 июня, 13:15. Школа, мужской туалет на втором этаже

Занятия закончились, но в школе еще оставались учителя и несколько выпускников на консультациях. Ольга знала это. И все равно пошла.

Она заперлась в дальней кабинке, скинула юбку, оставшись в блузке. Трусиков сегодня снова не было — это становилось привычкой. Она села на холодный пластик унитаза и закрыла глаза.

Фантазия пришла быстро. Девятнадцатилетний Дима из переписки. Его сообщения: «Я хочу тебя трахнуть, пока твой муж на работе». Она перечитывала их ночью, пока Александр спал. Теперь они звучали в голове, как музыка.

Она представляла, как он приходит в школу. Как находит ее в пустом кабинете. Как запирает дверь. «Ольга Андреевна, я вам сейчас покажу, как я учу историю». Она пытается возражать, но он уже задирает ей юбку, обнаруживает отсутствие белья. «Вы ждали меня, да? Ждали, чтобы молодой парень вас трахнул».

Пальцы Ольги двигались быстро, лихорадочно. Она была уже близко, на самом краю, когда...

Хлопнула входная дверь.

Ольга замерла. Сердце ухнуло в пятки. Она не успела зажать рот — рука застыла, пальцы все еще внутри.

Шаги. Тяжелые, мужские. Кто-то зашел в туалет, прошел к писсуарам. Она слышала, как он расстегивает ширинку. Слышала звук мочи, ударяющейся о фаянс.

Она должна была замереть и дождаться, пока он уйдет. Должна была прекратить. Но вместо этого ее палец, словно подчиняясь чему-то более сильному, чем разум, снова двинулся внутрь. Медленно. Бесшумно.

«Сейчас меня увидят, — думала она. — Услышали звуки. Спросят: "Кто здесь?" Я не отвечу. Он заглянет под дверь, увидит мои туфли. Поймет, что здесь женщина. Учительница».

И от этой мысли возбуждение взлетело до предела.

Мужчина закончил, застегнулся, подошел к раковине. Включил воду. Мыл руки долго, тщательно — наверное, физрук, они всегда такие.

Ольга кончала. Прямо сейчас. Беззвучно, закусив губу до боли, содрогаясь всем телом. Пальцы внутри сжались в судороге, и она выгнулась, едва не ударившись затылком о стену кабинки. Из горла рвался стон, но она сдавила его, превратив в беззвучный выдох.

Вода перестала литься. Шаги удалились. Дверь хлопнула.

Тишина.

Ольга сидела, обмякшая, мокрая от пота и соков, и не могла пошевелиться. Она только что кончила в двадцати шагах от коллеги. Возможно, он что-то слышал. Возможно, заметил запертую кабинку. Возможно, уже догадывается.

И ей было все равно.

Она встала, поправила одежду, вытерла пальцы салфеткой. Посмотрела в зеркало. Из отражения глядела женщина с лихорадочным румянцем, растрепанными светлыми волосами и темным, голодным блеском в голубых глазах. Учительница. Жена. Мать. Извращенка.

Она вышла из туалета, прошла по пустому коридору, спустилась на первый этаж. В учительской никого не было. Она села за свой стол, открыла журнал и сделала вид, что проверяет оценки. Никто не узнает. Никто никогда не узнает.

Но где-то внутри нее уже зрела мысль: «А что, если узнают?» И эта мысль была самой возбуждающей из всех.

— --

Вечер, 20:00. Дом

Вечером дом вновь наполнился привычными звуками: стук посуды на кухне, отдаленные гаммы с пианино, шум воды в ванной. Семья собралась за ужином. Александр был молчалив. Ольга улыбалась краешком губ. Алиса ковыряла гречку, глядя в одну точку. Диана рассеянно пила чай, думала о своем.

— Как прошел день? — спросила Ольга.

— Нормально, — ответил Александр. — Инга карамель освоила. Талантливая девочка.

— Пап, передай ей, что я зайду завтра, — вставила Диана, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Хочу ещё профитролей.

— Хорошо.

— Мам, а папа когда-нибудь готовил тебе карамель? — вдруг спросила Алиса, и в ее голосе послышалась странная интонация.

Ольга подняла бровь.

— Готовил. Когда встречались. Карамельные яблоки. Я себе все зубы склеила.

— Романтично, — Алиса улыбнулась, но взгляд ее ушел куда-то в сторону.

Александр кашлянул и потянулся за хлебом. Каждый думал о своем. Каждый скрывал свое. И никто не знал, что завтрашний день принесет им еще больше тайн, еще больше стыда и еще больше странного, темного, неотразимого счастья.

— --

10 июня, 10:00. Комната Алисы

Утро вторника встретило Алису солнечным светом и ворохом непрочитанных сообщений. Она лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на экран ноутбука. Сердце колотилось где-то в горле.

Отец уехал в кондитерскую. Мать — в школу. Диана ушла на пробежку. Дом был пуст и безопасен.

Она открыла приватный чат.

Вчерашнее общение с инцест-парой затянулось до полуночи. Мужчина — он попросил называть его просто Олег — писал спокойно, без грязи, без нажима. Его дочь Маша присоединилась к переписке чуть позже и сразу обрушила на Алису шквал вопросов: «Как ты поняла? Когда? Тебе страшно? Мне тоже было страшно. А потом перестало».

Сегодня утром их ждали новые сообщения.

«Кира, привет. Мы тут подумали: ты нам столько о себе рассказала, что мы хотим быть с тобой честными до конца. Мы не извращенцы-коллекционеры, мы правда пара. И мы хотим, чтобы ты увидела нас такими, какие мы есть. Без масок. Без прикрас. Это не порно — это наша жизнь. Если готова — открой вложения».

Алиса закусила губу и нажала на первое фото.

Первый снимок загрузился медленно, строка за строкой. Они стояли в спальне — обычной, с бордовыми шторами и старой мебелью. Олег, голый, прижимал Машу к себе со спины. Ему было за сорок — видно по седине в волосах, по морщинам у глаз, по чуть рыхлому, но еще крепкому телу. Одна рука лежала на ее груди — маленькой, девичьей, с темными сосками. Другая — на животе, пальцы чуть сжимали плоть. Маша запрокинула голову ему на плечо — худенькая, с короткой стрижкой, с большими глазами, в которых не было ни страха, ни стыда. Только желание. Настоящее. Она улыбалась в камеру — открыто, счастливо.

Алиса увеличила фото. Рассмотрела ее лицо. Ей девятнадцать. Всего на три года старше. Но в ее взгляде было что-то взрослое, осознанное. Она знала, что делает. Знала, чего хочет.

Второе фото. Маша на коленях. Олег стоит перед ней, член у ее лица. Не огромный, обычный, но возбужденный, с влажной головкой. Она держит его у основания двумя руками, а губами касается самой вершины. Взгляд — снизу вверх, прямо в объектив. Покорный. Любящий. Это не было похоже на дешевое порно. Это было похоже на акт преданности.

У Алисы пересохло во рту. Она смотрела, не в силах оторваться. Представляла на месте Маши себя. На месте Олега — отца.

Третье фото. Крупный план: ладони Маши, сложенные лодочкой. В них — густая, белая сперма. Капли стекают по запястьям, блестят на коже. И подпись: «Папа кончил мне в руки. Я хотела в рот, но он сказал — для фото лучше так. Я люблю, когда он кончает. Это значит, что я сделала его счастливым».

Алиса откинулась на подушку. Между ног стало горячо и влажно. Она сжала бедра и почувствовала, как ткань трусиков намокает. У неё не было отвращения. Было возбуждение. Она понимала эту девушку. Понимала ее желание сделать отца счастливым. Понимала, что такое — любить мужчину, который дал тебе жизнь, и хотеть его как женщина.

Четвертое фото. Они лежали в постели — видимо, после секса. Олег обнимал Машу, прижимая к груди. Она уткнулась носом в его плечо. Оба голые, уставшие, счастливые. И подпись: «Вот так мы засыпаем каждую ночь».

Алиса закрыла ноутбук. Сердце колотилось. Внутри все дрожало. Она смотрела на них — и видела себя. Свой сон, в котором отец сидит в кресле, а она голая идет к нему и садится на колени. Свой утренний кошмар-подарок, когда полотенце упало и он смотрел на нее по-настоящему. Свои ночные фантазии, в которых он входит в ее комнату и говорит: «Ты хотела этого?»

Она снова открыла ноутбук и написала:

«Я посмотрела. Это... не знаю, как сказать. Это не пошло. Это красиво. Я увидела вас — и увидела себя. Я тоже хочу этого. Хочу быть на коленях перед ним. Хочу, чтобы он кончал мне в руки. В рот. В меня. Хочу засыпать с ним каждую ночь. Или хоть иногда. Но пока это только мечты. Расскажите, как вы перешли черту? Как вы решились?»

Она нажала «Отправить» и стала ждать.

— --

10 июня, 11:30. Кондитерская «Сладкий дом»

Александр стоял у плиты, помешивая ганаш, но мысли его были далеко.

Недавняя переписка с «Кирой» не шла из головы. Она прислала ему фото — те, что «считала красивыми». Он сохранил их. Пересматривал ночью, пока Ольга спала. И с каждым разом понимал: это только начало.

Сегодня она может прислать что-то еще. Более откровенное. И он хотел этого. Хотел увидеть ее полностью — не в случайном падении полотенца, а осознанно, специально для него.

Но был и страх.

Если она попросит его фото? Что он пошлет? Картинку из интернета? «Кира» не глупа — она проверит, задаст вопрос, поймает на несоответствии. Отказаться? Это будет трусостью и несправедливостью: она раскрывается перед ним, а он прячется за анонимностью. Послать свое реальное фото? Она может узнать его. И что тогда? Как он объяснит, что ее отец притворялся незнакомцем?

Он представил этот момент: она открывает файл. Видит его лицо. Ее пальцы замирают над клавиатурой. «Андрей? Папа?» И все рушится.

Но был и другой сценарий. Тот, от которого в паху теплело. Она видит его фото и не возмущается. Она пишет: «Я знала». Или: «Я надеялась, что это ты». И тогда все границы стираются окончательно.

Александр потер виски. Мысли кружились, как карусель. Он хотел ее. Боялся. Снова хотел. И не знал, что делать.

Телефон пиликнул. Сообщение от «Киры»:

«Андрей, привет. Мне сегодня приснился странный сон. Будто я пришла к тебе домой. Ты сидел в кресле, а я танцевала для тебя стриптиз. А потом ты обнимал меня. Просто обнимал. И это было лучше, чем секс. Почему мне снятся такие сны о тебе?»

Он смотрел на экран. Она видела сны о нем. О «нем», не зная, что «он» — ее отец. И это разбивало ему сердце и разжигало желание одновременно.

«Может быть, потому что тебе не хватает объятий», — написал он.

«Да. Не хватает. Иногда я хочу, чтобы кто-то просто подержал меня. Без условий. Без "покажи сиськи". Просто любил»

«Я бы подержал»

«Я знаю, Андрей. Ты единственный, кто может»

Александр отложил телефон и закрыл лицо ладонями. Он любил ее — как дочь. Хотел ее — как женщину. И эта двойственность разрывала его на части.

— --

10 июня, 13:30. Спортзал «Атлант», душевая

Диана пришла на тренировку позже обычного. Зал был полупустой — рабочий день, все на занятиях или на работе. Она провела интенсивную сессию: кикбоксинг, потом карате, потом еще полчаса на груше. Когда тело гудело от усталости, она направилась в душевую.

В раздевалке никого не было. Горел тусклый свет, пахло хлоркой и чужим шампунем. Диана разделась, бросила форму в сумку и толкнула стеклянную дверь в душевую.

Вода текла по кафелю, пар клубился под потолком. И в этом пару, в дальнем углу, под самой слабой лейкой, стояла она. Та самая женщина. Короткая стрижка. Татуировка-лотос на плече.

Диана замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро. Женщина повернула голову, заметила ее, и на губах мелькнула легкая, едва заметная улыбка. Она здесь. Снова. Ждала?

Диана медленно прошла к своей лейке — той же, что и в прошлый раз. Отделенной от женщины пустым пространством и клубами пара. Встала под горячие струи и закрыла глаза, давая воде смыть пот.

Когда она открыла глаза, женщина уже смотрела. Ее рука снова была между ног. Пальцы двигались медленно, кругами, а взгляд скользил по телу Дианы — по плечам, по груди, по животу, по гладко выбритому лобку.

Диана не стала притворяться, что не замечает. Она ответила тем же — выпрямилась, развернулась чуть боком, давая свету ламп упасть на изгибы тела. Взяла гель, намылила ладони. Провела ими по груди — медленно, как в прошлый раз, но сегодня смелее. Пальцы задержались на сосках, сжали их, и она прикусила губу, глядя на женщину.

Та ответила тем же. Ее пальцы задвигались быстрее. Губы приоткрылись. Она подалась вперед, ближе к свету, и Диана увидела ее тело подробнее — подтянутое, спортивное, с небольшой грудью и узкими бедрами. И татуировка-лотос, которая теперь казалась почти живой от капель воды.

Они стояли в нескольких метрах друг от друга, разделенные только клубами пара, каплями воды и воздухом, пропитанным желанием. Их руки двигались в унисон. Их глаза не отрывались друг от друга.

Диана представляла Ингу. Как всегда. Инга в фартуке, с робкой улыбкой. Инга, которая говорит: «Ты красивая». Инга, которая рисует ее и видит лучше, чем она есть на самом деле. Сегодня в фантазии Инга стояла рядом — не в углу душевой, а прямо перед ней, такая же голая, худая, с острыми плечами и темным треугольником волос внизу. «Я хочу тебя, — говорила она. — Я тебя нарисую. Я тебя поцелую. Я тебя люблю».

Диана кончала, глядя в глаза незнакомке, и видя в них свое отражение. Женщина тоже была на грани — ее пальцы двигались рвано, голова запрокинулась, вода стекала по напряженной шее. Они достигли пика почти одновременно — с разницей в несколько секунд. Диана закусила губу, глуша стон, а незнакомка издала тихий, сдавленный выдох и привалилась спиной к стене.

Снова тишина. Снова только шум воды.

Диана выключила кран, взяла полотенце, обернулась вокруг тела. Женщина сделала то же самое. Они одевались в молчании, но теперь, перед тем как уйти, незнакомка повернулась и коротко кивнула — не прощание, а признание. «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Этого достаточно».

Диана кивнула в ответ и вышла. На улице ярко светило солнце. Она шла домой и думала об Инге. Незнакомка была только телом. Инга была любовью.

— --

10 июня, 20:00. Спальня Ольги

Ольга сидела на кровати перед большим зеркалом. Александр еще не вернулся — задерживался в кондитерской. Девочки занимались своими делами. Дом был тих.

Она достала старый телефон с «левой» симкой. Открыла папку «Личное». Сегодня ей нужно было пополнить коллекцию.

Вчерашние комментарии под ее фото разожгли в ней аппетит. «Жирная», «старая», «дам в рот» — она перечитывала их днем за обедом, пока ела суп с коллегами, и чувствовала, как трусики намокают. Теперь она хотела большего. Более откровенных снимков. Более грязных ракурсов. Чтобы те, кто смотрит, не просто восхищались — чтобы они хотели ее немедленно.

Она скинула халат и встала перед зеркалом, совершенно голая.

Кадр первый: «Раздвинутая». Она села на край кровати, широко раздвинув колени и поставив ступни на матрас. Телефон держала перед собой, чуть сверху — так, чтобы лицо не попало в кадр, но все остальное было видно целиком. Её огромная грудь, с возбужденными сосками. Мягкий живот с тонкой полоской растяжек после родов. Гладкий лобок. Разведенные половые губы, между которыми поблескивала влага. Ольга закусила губу. Это было пошло. Неприлично. Абсолютно возбуждающе.

Кадр второй: «Пальцы внутри». Она легла на спину, раскинув ноги. Телефон поставила на тумбочку, включила таймер. Закинула одну руку за голову, пальцами второй развела половые губы так, что стало видно темное отверстие и напряженный клитор. Потом указательный и средний пальцы медленно вошли внутрь — она сняла это на видео, а потом вырезала стоп-кадр. На получившемся снимке ее пальцы были по самые костяшки в собственном теле, и это выглядело так, будто она предлагает себя кому угодно. Бери. Пользуйся.

Кадр третий: «Сзади, на четвереньках». Она встала на кровати на четвереньки, прогнула поясницу, отклячила зад. Телефон держала в вытянутой руке, ловя отражение в зеркале. Ягодицы раздвинуты, влага блестит на внутренней поверхности бедер, анус — розовый, сжатый — виден так отчетливо, что она сама смутилась. Но не удалила. Наоборот — сохранила.

Кадр четвертый: «Сперма на лице». Она не кончала пока — хотела оставить возбуждение для загрузки. Взяла бутылочку с лубрикантом, который по консистенции напоминал сперму, выдавила немного на пальцы и размазала по губам, по подбородку, по щеке. Потом сфотографировала — только нижнюю часть лица, рот, приоткрытые губы, белые капли, стекающие на шею. Подпись, которая пришла ей в голову: «Мальчики, я грязная. Отмойте меня».

Ольга отложила телефон и перевела дух. Сердце колотилось. Она была мокрой насквозь. Но еще не кончала. Сначала — загрузка.

Она открыла сайт знакомств, зашла в анкету «Лины, 36». Загрузила все четыре фото. Расставила подписи. Для первого: «Хочу, чтобы на меня смотрели». Для второго: «Я уже мокрая, войди в меня!». Для третьего: «Возьми меня сзади, пока муж не видит». Для четвертого: «Кончи мне на лицо».

Палец завис над кнопкой «Сохранить». Это была точка невозврата. Эти снимки увидят сотни людей. Может быть, тысячи. Может быть, кто-то из них узнает ее фигуру, ее грудь, ее растяжки. Может быть, кто-то уже завтра будет дрочить на эти фото и представлять, как трахает немолодую учительницу, пока ее муж-кондитер месит тесто.

Она нажала.

Фото ушли в сеть.

Ольга легла на кровать и наконец позволила себе кончить — пальцами, быстро, грубо, без фантазий. Просто от осознания: она сделала это. Ее тело теперь доступно всем. И от этого она чувствовала себя живой. По-настоящему живой.

— --

Вечер, 21:30. Дом

Диана вернулась домой задумчивая и молчаливая. Прошла в свою комнату, повесила сумку, села на кровать. Рисунок Инги смотрел на нее со стены. Она долго глядела на него, и на душе было странно — одновременно тяжело и легко. Тяжело от того, что она не может признаться. Легко от того, что Инга подарила ей частичку себя.

Александр пришел поздно. Поужинал молча, ответил на пару вопросов Ольги, ушел в спальню. Он думал об Алисе. О «Кире». И о том, что завтра она, возможно, попросит его фото. И что тогда делать?

Алиса допоздна сидела в чате с Олегом и Машей. Они прислали ей еще несколько фото — не таких откровенных, но не менее интимных: как они готовят ужин вместе (Маша в фартуке, Олег ее обнимает со спины), как гуляют в парке (держатся за руки, как обычная пара), как смотрят фильм на диване (она положила голову ему на колени). И подпись: «Это тоже любовь. Не только секс. Просто быть вместе». Алиса смотрела и плакала — сама не зная почему.

Ольга легла в постель с мужем, поцеловала его в щеку и закрыла глаза. Она чувствовала легкую, приятную усталость. Ее новые фото уже посмотрели больше ста человек. Десятки сообщений ждали ответа. Завтра она снова пойдет в школу, снова будет учительницей, снова сделает вид, что она обычная. А ночью — снова станет Линой.

И каждый в этом доме надеялся, что завтрашний день принесет новый шаг за черту. Потому что остановиться они уже не могли. Да и не хотели.