01. ТАЙНА

Ночь спускалась на элитный португальский колледж медленно, словно тяжёлый бархатный занавес. За высокими каменными стенами, увитыми плющом, уже погасли последние огни в учебных корпусах. В женском крыле интерната — длинном двухэтажном здании с арочными галереями, запахом старого дерева и лаванды — воцарилась та особенная тишина, которая бывает только перед сном.

Мия Колуччи стояла у узкого зеркала в общей спальне. Золотистые волосы, тяжёлые и шелковистые, она медленно расчёсывала серебряной щёткой с монограммой. Голубые глаза смотрели на отражение с привычной, чуть отстранённой оценкой — будто рассматривала не себя, а дорогое произведение искусства. Высокий рост, длинные ноги, узкая талия, кожа, будто политая молоком и золотом. Фотомодельная внешность, которую природа и деньги семьи Колуччи отточили до совершенства.

Она происходила из тех кругов, где состояние измерялось не цифрами на счету, а количеством поколений, владевших виноградниками, особняками и влиянием. Колледж был элитным — старинные стены, строгие правила, преподаватели с европейскими именами. Но Мия прекрасно знала: не все здесь такие, как она. Кто-то держался за место благодаря кабальному кредиту родителей, кто-то — выигранному конкурсу или благосклонности далёкого родственника. Она не презирала их открыто. Просто не подпускала близко.

В спальне уже лежали или готовились ко сну другие девушки. Фелиситас Митре, толстенькая, смуглая, с густыми чёрными волосами и мягкими чертами лица, тихо переговаривалась с кем-то через два ряда кроватей. Лухан Линарес, светлокожая, с короткими русыми волосами, заплетёнными в мелкие извилистые косы, сидела на краю своей постели и выглядела так, будто вот-вот услышит плохую новость. Виктория Паз — короткостриженая брюнетка — уже устроилась под одеялом, явно довольная собой после очередного дня. Девочки привыкли к высокомерию Мии. Не обижались. Просто знали своё место.

Пилар Дунофф, дочь директора, с её металлически-холодным лицом и короткой чёрной стрижкой, лежала молча у дальней стены. Марисса Спирито — низенькая, язвительная, с игривой и чуть стервозной улыбкой — когда-то пыталась потеснить Мию, превратив их отношения в тихую холодную войну. Сейчас война утихла, но тёплой дружбы так и не появилось.

Мия сняла лёгкий халат, оставшись в тонкой ночной рубашке, и легла на свою кровать у окна. Погасила маленькую ночницу у изголовья. Комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый лишь слабым светом из коридора под дверью. За окном шелестели кипарисы. День, казалось, был закончен.

Она закрыла глаза.

Но это была лишь видимость.

В тишине общей спальни, когда все вокруг уже дышали ровно или делали вид, что спят, Мия Колуччи собиралась сделать кое-что ещё.

То, о чём не ведал никто.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Мия открыла глаза.

В общей спальне уже давно не слышно было ни шёпота, ни скрипа матрасов. Только ровное дыхание и редкий тихий всхлип во сне. Она лежала неподвижно ещё несколько минут, прислушиваясь, а потом медленно, почти беззвучно откинула одеяло. Босые ноги коснулись прохладного пола. Халат она не взяла — только тонкая ночная рубашка и лёгкие домашние туфли, которые она держала в руках, пока шла.

Коридоры женского крыла были знакомы до последней трещинки в плитке. Мия двигалась по заученной схеме: три шага влево у лестницы, мимо двери, за которой иногда дежурила Пилар, затем резкий поворот направо, вниз по узкой служебной лестнице, ещё один длинный коридор с выцветшими портретами основателей колледжа. Сердце билось ровно, почти спокойно. Она делала это уже не первый раз.

Пустая комната находилась в дальнем конце старого административного флигеля. Когда-то здесь, судя по пыльным шкафам и свёрнутым коврам у стены, хранили мебель. Теперь никто сюда не заглядывал — ни днём, ни тем более ночью. Мия обнаружила её случайно несколько месяцев назад. Тогда она поссорилась с Фелиситас и Лухан из-за какой-то ерунды, и ей отчаянно захотелось побыть одной, вдали от чужих дыханий и чужих глаз. Ночью, босая, она бродила по коридорам, пока не наткнулась на незапертую дверь. Вошла. Села на старую кушетку в центре. Просто сидела в темноте и думала. Потом пришла ещё раз. И ещё. А потом мысли изменились.

Теперь она закрыла за собой дверь, не включая света. Лунный свет сквозь пыльное окно едва очерчивал контуры. Мия легла на кушетку — жёсткую, с потёртой обивкой — и медленно прижала ладони через тонкую ткань ночной рубашки и трусиков к промежности. Жест почти невинный. Она закусила губу.

Мануэль Агирре.

«Наглый мексиканец» — так она называла его вслух, когда говорила о нём с другими, и даже про себя иногда. Высокий, бледноватый, с тёмными глазами, которые слишком прямо смотрели, и с улыбкой, в которой всегда чувствовалась лёгкая насмешка. На публике их отношения были прохладными, местами даже колкими — не до уровня Мариссы, но достаточно, чтобы никто не заподозрил ничего лишнего. А наедине... Бывали разговоры. Длинные. Почти дружеские. Иногда казалось, что вот-вот начнёт завязываться что-то лёгкое, тёплое. Но каждый раз не хватало какого-то толчка. Какой-то глупости. Какого-то жеста.

Мия закрыла глаза и начала вспоминать.

Автобус, возвращавшийся с экскурсии в Лиссабон. Они сидели рядом — случайно, мест не хватало. Его колено касалось её колена через ткань брюк. Она не отодвинулась. Он — тоже. Разговаривали о чём-то пустом, а касание оставалось.

Что было бы, если бы он тогда положил руку ей на колено. Просто так. И медленно провёл выше, под юбку.

Библиотека. Поздний вечер. Он помогал ей найти какую-то редкую книгу по истории искусства. Стоял слишком близко. Запах его одеколона — древесный, тёплый. Когда она потянулась за томом на верхней полке, его грудь почти коснулась её спины.

Если бы он не отступил. Если бы обхватил её за талию и прижал сильнее.

Столовая. Он протянул ей соль через стол, и пальцы случайно соприкоснулись. Он улыбнулся уголком рта и сказал что-то наглое. Она ответила ещё наглее. А потом всю ночь думала об этих пальцах.

Двор. Дождь. Он предложил свою куртку. Она отказалась, но он всё равно накинул её на плечи, и рука задержалась на секунду дольше, чем нужно.

Если бы он не убрал руку. Если бы провёл ею по плечу вниз, к ключице.

Коридор у спортзала. Она выходила из душа, волосы ещё влажные. Он шёл навстречу, остановился, посмотрел. Долго. Потом сказал только: «Красивая». И прошёл мимо.

Если бы остановился. Если бы взял за запястье и увёл куда-нибудь в пустую раздевалку.

Сад за часовней. Они спорили о политике — громко, резко. Потом вдруг замолчали. Он стоял близко. Слишком близко. Она чувствовала его дыхание.

Если бы он наклонился и поцеловал её в шею вместо того, чтобы отвернуться.

Урок верховой езды. Он помог ей слезть с лошади, держал за талию дольше, чем требовалось. Пальцы впились чуть сильнее.

Если бы не отпустил. Если бы притянул к себе прямо там, в конюшне, пахнущей сеном и кожей.

Вечерний просмотр фильма в актовом зале. Темнота. Он сел рядом — снова «случайно». Рука лежала на подлокотнике между ними. Мизинцы почти касались.

Если бы он переплёл пальцы. Если бы потом провёл рукой по её бедру.

Курилка для старшекурсников (хотя курить там почти никто не курил). Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел, как она курит. Молчал. Потом сказал тихо: «Ты опасная, Колуччи».

Если бы после этих слов притянул её к себе за волосы и поцеловал жёстко, без предупреждения.

И ещё десяток обрывков — взгляд через весь двор, случайное столкновение плечами в узком проходе, его смех, когда она сказала что-то особенно язвительное, и то, как этот смех отдавался где-то низко в животе.

Мия тихо застонала, не открывая глаз. Пальцы сильнее прижимались сквозь ткань, круговыми, медленными движениями. Тело слегка извивалось на жёсткой кушетке. Ей было жарко. Тонкая рубашка липла к коже. Мысль о том, что она делает это не в своей кровати среди спящих девушек, а здесь — в ничьей комнате, куда в любой момент может зайти кто угодно, — заводила сильнее любой фантазии. Риск. Тишина. Чужой воздух.

После очередного образа — Мануэль, прижимающий её к стене в тёмном коридоре, рука под юбкой — Мия скользнула ладонью под резинку трусиков. Пальцы коснулись горячей, влажной кожи. Она тихо, почти шёпотом произнесла:

— Мануэль...

И ещё раз, чуть громче:

— Мануэль...

И в третий раз, уже с дрожью в голосе:

— Мануэль...

Из темноты у двери раздался низкий, чуть хрипловатый голос:

— Мия.

Её сердце остановилось.

02. РАСКРЫТИЕ

Мия резко села на кушетке, сердце колотилось так, будто сейчас выскочит из груди. Рука всё ещё была под тканью, и она поспешно выдернула её, будто обожглась. Глаза привыкли к полумраку достаточно, чтобы разглядеть силуэт у двери — высокий, знакомый, с чуть растрёпанными тёмными волосами.

— Ты... ты что здесь делаешь?! — голос сорвался на шёпот, полный ужаса и ярости. — Ты подглядывал?! Мануэль, ты... ты...

Слёзы хлынули сразу, горячие, злые. Она схватила края ночной рубашки, пытаясь хоть как-то прикрыться, хотя ткани и так хватало. Дыхание сбилось, плечи задрожали. Всё тело сжалось в комок стыда и паники.

Мануэль не сделал ни шага вперёд. Он стоял у двери, руки слегка приподняты, ладонями наружу — жест человека, который хочет показать, что не опасен.

— Мия... — голос был тихим, тёплым, почти осторожным. — Прости. Правда, прости. Я не хотел... Я просто шёл мимо, услышал, как кто-то... и дверь была не до конца закрыта. Я не успел почти ничего увидеть. И услышать — только имя. Своё. Клянусь.

Он говорил медленно, мягко, будто успокаивал испуганное животное.

— В этом нет ничего плохого, слышишь? Ты ничего плохого не сделала. Я... я правда не хотел тебя напугать.

Мия всхлипнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёзы всё равно текли.

— Не был бы ты таким спокойным, — выдохнула она сквозь зубы, — если бы с тобой случилось что-то подобное. Если бы я стояла и смотрела, как ты...

Мануэль на мгновение замолчал. Потом тихо, почти виновато ответил:

— Я делал подобное. Не раз. В том числе... думая о...

Он резко осекся, будто язык сам остановился.

В тишине комнаты было слышно только её прерывистое дыхание. А потом на губах Мии медленно появилась кривая, странная улыбка. Слёзы ещё блестели на щеках, но глаза уже изменились — в них появилось что-то острое, цепкое.

Она вытерла лицо окончательно и села ровнее.

— Договаривай, — тихо приказала она. — Думая о ком?

Мануэль молчал.

— О ком, Мануэль?

Он сглотнул.

— О тебе.

Мия кивнула, будто ожидала именно этого.

— Расскажи. Как именно. Какие фантазии. Подробно.

Он попытался отшутиться, но её взгляд не позволил. Голос дрожал, когда он начал говорить — скомканно, с паузами, краснея даже в темноте. О том, как представлял её в библиотеке, прижатую к стеллажу. О том, как вспоминал её мокрые волосы после душа и думал, каково было бы провести по ним рукой, а потом ниже. О том, как однажды ночью в своей комнате закрывал глаза и слышал её голос, который говорил его имя именно так, как она только что произнесла.

Мия слушала, не отводя глаз.

— А сейчас, — сказала она ровно, когда он замолчал, — покажи мне. Здесь. При мне.

Мануэль застыл.

— Мия...

— Ты виноват передо мной. Ты подглядывал. Значит, сейчас будешь слушаться. Раз ты уже столько раз делал это, думая обо мне, — сделай это ещё раз. При мне.

Ему было неловко до предела. Щёки горели, пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на брюках. Он делал это медленно, будто надеясь, что она передумает. Но Мия только смотрела — холодно, внимательно, с той же кривой улыбкой.

Он начал. Сначала неловко, почти механически. Потом быстрее. Дыхание сбивалось. Глаза то закрывались, то открывались, встречаясь с её взглядом. Она не помогала, не комментировала — только наблюдала. Когда он кончил, тихо простонав сквозь зубы, всё тело напряглось, а потом обмякло, он стоял, тяжело дыша, не зная, куда деть глаза.

Мия подождала несколько секунд.

— Часто ты так поступаешь? — спросила она презрительно. — Гадость.

Он молчал, всё ещё виноватый, всё ещё потрясённый тем, что только что сделал по её приказу.

Она встала с кушетки, подошла ближе — не касаясь, но достаточно близко, чтобы он чувствовал её дыхание.

— Поклянись мне. Священной клятвой. Что больше никогда — ни разу — не будешь заниматься ничем подобным без моего разрешения. Ни с мыслями обо мне, ни о ком-то другом. Только если я разрешу. Понял?

Мануэль поднял глаза. Для него, как она прекрасно знала, такие слова не были пустым звуком.

— Клянусь, — сказал он тихо и твёрдо. — Священной клятвой. Никогда без твоего разрешения.

Мия кивнула. Улыбка стала чуть мягче — но только чуть.

— Хорошо. А теперь... вытрись и уходи. Пока я не передумала.

03. ИСПЫТАНИЕ

Первый день после той ночи начался для Мануэля Агирре обычным звонком колокола. Он открыл глаза в общей спальне мужского крыла, уставился в потолок с трещинами и ещё несколько секунд просто лежал, чувствуя, как тело наполняется странной, тяжёлой теплотой. А потом воспоминания обрушились сразу.

Он подглядывал.

Он стоял в дверях и видел, как Мия Колуччи — эта золотоволосая, голубоглазая, недосягаемая — лежит на кушетке и трогает себя, произнося его имя.

А потом... он сам. По её приказу. Кончил у неё на глазах, краснея, дрожа, не в силах отказать.

Рука сама потянулась вниз, под одеяло, к уже твёрдому члену. Пальцы почти коснулись — и тут память выстрелила второй очередью.

Клятва.

Священная клятва.

«Никогда без твоего разрешения».

Мануэль замер. Пальцы сжались в кулак. Он медленно выдохнул через зубы и убрал руку. Сердце стучало гулко. Вчера ночью, стоя перед ней, он произнёс эти слова почти автоматически — из вины, из шока, из желания хоть как-то загладить свою наглость. А сейчас, в утреннем свете, до него начало доходить: обещание может оказаться куда тяжелее, чем казалось.

День тянулся как обычно. Завтрак в шумной столовой, где Пабло Бустаманте сидел напротив с чашкой чёрного кофе и смотрел на всех своим фирменным холодным взглядом. Русые волосы идеально уложены, светлая кожа, интеллигентные черты лица, спортивная фигура под строгой рубашкой. Ходили слухи, что у его семьи какие-то связи с мафией — никто не проверял, но никто и не шутил на эту тему вслух. Ещё говорили, что он встречается с Мариссой Спирито. Пабло никогда не подтверждал и не опровергал.

Томас Эскурра громыхал подносом рядом, улыбаясь своей широкой, простоватой улыбкой. Растрёпанные каштановые волосы, чуть смуглая кожа, огромные ладони, манеры человека, который мог бы таскать брёвна вместо портфеля. «Хагрид в студенчестве» — так его за глаза называли младшекурсники, и Томас только добродушно хмыкал.

— Ты сегодня какой-то тихий, Мексика, — заметил Томас, запихивая в рот огромный кусок хлеба с сыром. — Неделя тяжёлая?

Мануэль пожал плечами.

— Не выспался.

Пабло лишь скользнул по нему взглядом и вернулся к своему кофе. Больше вопросов не было.

Уроки, спортзал, библиотека. Мануэль ловил себя на том, что смотрит на девушек дольше обычного — на длинные ноги в форме, на изгибы под блузками, на чужие улыбки. Каждый раз тело отзывалось слишком быстро, слишком охотно. И каждый раз он вспоминал клятву и сжимал зубы.

К вечеру он уже понимал: легко не будет.

На второй день стало хуже.

Утром он проснулся с такой эрекцией, что пришлось лежать неподвижно несколько минут, прежде чем осмелиться встать. Воспоминания о Мие жгли изнутри — её голос, произносящий его имя, влажный блеск между её пальцами, приказ, от которого невозможно было отказаться. Он снова потянулся рукой... и снова остановился.

Клятва.

В столовой Вико Паз прошла мимо их стола, слегка покачивая бёдрами, и Мануэль почувствовал, как низ живота тяжелеет. Потом увидел Фелиситас — мягкие формы под форменной блузкой — и снова та же реакция. Даже Лухан с её тревожным лицом и короткими косичками вызвала предательский отклик. Не то чтобы он не мог контролировать себя. Просто хотелось. Очень. Постоянно.

На тренировке по футболу он играл жёстче обычного, срывая злость и напряжение на мяче. Пабло, стоя в воротах, сухо заметил:

— Если продолжишь в том же духе, сломаешь кому-нибудь ногу. Или себе.

Томас хлопнул его по плечу огромной ладонью:

— Баба какая-то, да? Видок у тебя как у человека, которому не дают.

Мануэль только отмахнулся. Рассказывать было нечего. Да и некому.

Вечером в душевых он стоял под холодной водой дольше всех, глядя в стену. Руки чесались. Тело требовало. А в голове крутились одни и те же кадры: Мия на кушетке, Мия, смотрящая, как он кончает, Мия, говорящая «гадость» с такой презрительной мягкостью, что от неё становилось ещё горячее.

Он не прикоснулся к себе. Ни разу.

На третий день утром Мануэль понял, что больше так не может.

Воспоминания жгли уже не только тело — они жгли гордость. Он, Мануэль Агирре, дал клятву девчонке, которая даже не потрудилась поцеловать его или хоть как-то коснуться. И теперь ходил по колледжу с постоянным тяжёлым теплом внизу живота, боясь своего собственного касания.

За завтраком он почти не ел. Пабло в очередной раз бросил на него холодный взгляд, но промолчал. Томас что-то рассказывал про вчерашний матч, но Мануэль почти не слышал.

К середине дня решение созрело окончательно.

Он будет искать Мию.

Поговорит с ней.

Попросит... разрешения. Или хотя бы объяснения. Или чего угодно, лишь бы эта пытка закончилась.

Он ещё не знал, где и когда её найдёт.

Но уже знал, что сегодня вечером обязательно попробует.

04. РАЗГОВОР

Найти Мию для разговора наедине оказалось куда сложнее, чем Мануэль предполагал.

В первый раз он подошёл к ней после урока истории искусств. Она стояла в коридоре с Вико и Фелиситас, смеялась над чем-то, слегка запрокинув голову, и золотые волосы блестели в полоске солнечного света из окна. Мануэль чуть замедлил шаг, собираясь с духом.

— Колуччи, можно на минуту?

Мия обернулась, голубые глаза вспыхнули весёлой насмешкой.

— Опять ты, наглый мексиканец? — протянула она звонко, чтобы слышали подруги. — У тебя что, расписание специальное — преследовать меня каждый день? Иди, иди. У нас девчачьи дела.

Вико прыснула. Фелиситас прикрыла рот ладонью, но глаза смеялись. Мануэль стиснул зубы и отошёл.

Во второй раз он поймал её у библиотеки. Снова не одна — рядом Вико, которая что-то оживлённо жестикулировала.

— Мия...

— Мануэль, ты серьёзно? — она вздохнула театрально. — Я же просила отстать. Или тебе мало вчерашних колкостей? Беги, пока я добрей.

Третий раз случился после обеда. На этот раз Мия шла одна — но только до угла. Там её уже ждали Фелиситас с какой-то книжкой и Вико с яблоком. Мануэль всё же рискнул.

— Мне нужно поговорить. Наедине.

Мия остановилась, посмотрела на него долгим взглядом, потом криво улыбнулась.

— Ладно. Две минуты. Не больше.

Она кивнула подругам:

— Подождите у лестницы. Я быстро.

Они отошли в пустой учебный кабинет в конце коридора — тот самый, где иногда оставляли проектор. Мия присела на край парты, скрестив длинные ноги, и сложила руки на колене.

— Ну? Выкладывай. Что там у тебя на уме?

Мануэль стоял, чувствуя, как слова застревают в горле. «Пожалуйста, разреши мне подрочить» звучало по-идиотски даже внутри его головы.

— Я... насчёт той ночи, — начал он осторожно.

— Какой ночи? — невинно переспросила Мия, чуть наклонив голову. В глазах плясали искорки.

— Ты же понимаешь.

— Я много чего понимаю. Но ты говори конкретнее, а то я могу неправильно истолковать.

Он сглотнул.

— То, что ты... попросила меня сделать. Это было... сильно.

Мия приподняла бровь.

— Сильно? — она тихо рассмеялась. — Ты извращенец, Мануэль. Признайся.

Он молчал несколько секунд, а потом скорбно кивнул.

— Да. я... может быть. Нельзя... это как-нибудь повторить?

В её глазах что-то сверкнуло — остро, хищно, довольно. Она медленно выпрямилась.

— Раз ты такой извращенец и тебе нравятся подобные вещи... — голос стал мягче, почти бархатным, — то будешь повиноваться моим условиям. Согласен?

— Согласен, — выдохнул он без раздумий. Другого выхода не было.

Мия подняла правую руку и сложила большой и указательный пальцы в аккуратное колечко. Остальные пальцы слегка изогнулись. Жест был простым, почти невинным — и от него у Мануэля резко тяжелело внизу живота. Он невольно представил, как эти же нежные пальцы смыкаются вокруг него.

Она заметила его взгляд и улыбнулась шире.

— Это будет условный знак. Если увидишь, что мои пальцы сложены вот так, — она чуть пошевелила колечком, — значит, можешь начинать. Но только в моём присутствии. И только пока пальцы остаются в таком положении. Как только разомкну — сразу останавливаешься. Понял?

Мануэль не до конца уловил, зачем ей вся эта игра, но кивнул быстро, почти жадно.

— Понял.

В этот момент дверь распахнулась. Вико и Фелиситас ввалились внутрь, громко переговариваясь.

— Мия, нам надоело ждать! — заявила Вико, плюхаясь на соседнюю парту. — Ты там что, секретные переговоры ведёшь?

— Да ну вас, — отмахнулась Фелиситас, но тоже устроилась рядом. — Рассказывай, чего он от тебя хотел.

Мия обернулась к подругам, уже начиная какой-то лёгкий, быстрый разговор — про предстоящий вечерний просмотр, про новую блузку Вико, про то, как Пилар снова «шпионила» на уроке. Она говорила громко, живо, перетягивая на себя всё внимание. А пальцы правой руки, лежавшей на колене, по-прежнему были сложены в аккуратное колечко.

Мануэля обдало холодным ознобом, который тут же сменился жаром. Он понял. Она хотела именно этого. Здесь. Сейчас. При них.

Если он сейчас откажет — если просто уйдёт или сделает вид, что не заметил, — она может оскорбиться. А оскорблённая Мия Колуччи способна закрыть любые послабления навсегда.

Дыхание участилось. Пальцы сами расстегнули пуговицу на брюках, скользнули внутрь. Он начал — медленно сначала, потом быстрее, стараясь не издавать ни звука. Стоял чуть боком, прикрываясь партой, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот услышат. Вико смеялась над чем-то, Фелиситас жестикулировала, Мия продолжала говорить, время от времени бросая на него короткий взгляд искоса. Пальцы её не размыкались.

Он не успел кончить.

Через пару минут Вико вдруг хлопнула себя по лбу:

— Блин, нам же к четырём в спортзал! Мия, ты идёшь?

— Иду, — спокойно ответила та.

Пальцы мгновенно разошлись. Мия встала, оправила юбку и бросила на Мануэля быстрый взгляд — он всё ещё не успел убрать руку. Белозубая, почти невинная улыбка тронула её губы.

— Увидимся, мексиканец, — бросила она весело и вместе с подругами вышла из кабинета, оставив его стоять посреди пустой комнаты с тяжёлым дыханием и незавершённым желанием.

05. МУКИ

Мия дразнила его малыми порциями. Точечно. Жестоко. С той самой лёгкой, почти невинной улыбкой, которая сводила с ума сильнее любой пошлости.

Первый раз случился на уроке литературы. Она стояла у доски, отвечая на вопрос преподавателя о символизме в поэзии Пессоа. Голос ровный, уверенный, золотые волосы слегка падали на плечо. А пальцы правой руки, лежавшей вдоль бедра, были аккуратно сложены в колечко.

Мануэль сидел за третьей партой слева и увидел это не сразу. Когда заметил — дыхание перехватило. Она даже не смотрела в его сторону. Просто стояла, отвечала, а пальцы медленно, почти незаметно потирали друг друга внутри кольца.

Он мог не подчиниться. Мог сделать вид, что не видит. Но тело уже горело. Три дня воздержания, три дня постоянных воспоминаний, три дня этой новой, странной власти, которую она над ним получила... Он скользнул рукой под парту, расстегнул молнию и начал. Медленно, стараясь не двигаться всем корпусом. Сердце колотилось так громко, что казалось — сосед справа вот-вот услышит. Преподаватель что-то спрашивал дальше, Мия отвечала, а он сидел и трогал себя, глядя на её профиль, на длинные ноги в тёмных чулках, на то, как она слегка переминается с ноги на ногу. Кончить он, разумеется, не успел. Звонок прозвенел раньше. Пальцы Мии разомкнулись в ту же секунду, когда она вернулась на место. Она даже не взглянула на него.

В столовой было ещё хуже.

Они сидели за разными столами. Мия — с Вико, Фелиситас и ещё парой девчонок. Мануэль — с Пабло и Томасом. Он уже почти забыл о знаке, когда случайно поднял глаза и увидел: её правая рука лежит на краю стола, пальцы сложены в то самое колечко. Как давно? Минуту? Пять? Десять?

Злость вспыхнула мгновенно — на себя, на неё, на потерянное время. Он резко отодвинул стул, бормотнув что-то Пабло про «сейчас вернусь», и ушёл в сторону туалетов. Но даже там, заперев кабинку, он понимал: знак был дан в её присутствии. А она сейчас далеко. Правила она установила сама. Он стиснул зубы, прислонился лбом к холодной двери и просто ждал, пока эрекция спадёт сама. Не полностью. Но хотя бы достаточно, чтобы выйти.

Вечером того же дня он шёл по пустому коридору третьего этажа — большинство уже были в своих крыльях. И увидел её.

Мия стояла в дверном проёме какого-то кабинета, спиной к коридору, и о чём-то тихо разговаривала с человеком внутри. Правая рука была заведена за спину. Пальцы сложены в колечко. Ясно. Намеренно. Она знала, что он сейчас пройдёт именно здесь.

Предложение было очевидным и издевательским одновременно: подрочи на мои ноги. Сзади. Прямо сейчас. Посреди колледжа.

Мануэль остановился в нескольких шагах. Коридор был пуст, но это ничего не гарантировало — дверь любой комнаты могла открыться в любую секунду. Шаги могли раздаться с лестницы. Кто-то мог выглянуть из-за угла.

Он всё равно сделал это.

Прислонился спиной к стене чуть в стороне, чтобы её фигура закрывала его от возможного взгляда из кабинета. Расстегнул брюки. Начал. Глаза не отрывались от её ног — длинных, стройных, в тонких тёмных чулках, от изгиба икры, от того, как она слегка покачивала ногой, слушая собеседника. Пальцы за спиной продолжали держать форму колечка. Она даже чуть развела их, будто проверяя, смотрит ли он.

Он дрожал. Дышал ртом. Двигался быстрее. Уже почти... почти...

Голоса внутри кабинета стали громче. Кто-то засмеялся. Мия кивнула, сказала «хорошо, договорились» — и пальцы мгновенно разошлись.

Мануэль замер с рукой на члене, пульсирующем, мокром от смазки, на самом краю. Она обернулась через плечо, бросила на него короткий взгляд — и улыбнулась уголком рта. Потом спокойно пошла по коридору в противоположную сторону, будто ничего не произошло.

Он остался стоять, прижавшись к стене, с тяжёлым, незавершённым возбуждением, которое уже не отпускало часами.

И с каждым таким разом понимал всё яснее: эти «разрешения» не освобождают его. Они только сильнее делают его рабом. Рабом её жестов. Рабом собственного тела. Рабом той самой клятвы, которую он дал в тёмной комнате, даже не подозревая, во что она превратится.

06. ЗАДАНИЕ

Мануэль поймал её на следующий день после ужина, когда она одна шла по галерее, ведущей к женскому крылу. Солнце уже садилось, длинные тени ложились на каменный пол, и золотые волосы Мии в этом свете казались почти огненными.

— Колуччи. Минуту.

Она остановилась, чуть повернув голову, и бросила на него взгляд искоса — усталый, но уже с привычной искоркой насмешки.

— Снова ты. Что на этот раз?

Он подошёл ближе, но не слишком. Говорил тихо, стараясь звучать спокойно, почти восхищённо. Показывать злость определённо было бы контрпродуктивно.

— Ты очень круто всё придумала. Правда. Захватывает дух. Эти... знаки. Условия. Я не думал, что так можно. Но... нельзя ли сделать ещё круче?

Мия медленно улыбнулась. Улыбка вышла саркастической, почти снисходительной.

— Знаю кое-что, — протянула она, — что тебе точно понравится. Вопрос только... выдюжишь ли ты это сделать?

Мануэль нахмурился. Покупать кота в мешке не хотелось.

— Если это не опасно... можно попробовать.

Она тихо рассмеялась, качнув головой.

— «Можно попробовать» — так себе гарантия, Агирре. Мне нужно больше. Поклянись той же священной клятвой, что точно выполнишь то, о чём я скажу. И потом подробно расскажешь о результате. Всё. До последней детали.

Она загнула пальцы, перечисляя своим обычным скучающим тоном:

— Со своей стороны гарантирую: это не опасно. Это достаточно легко выполнимо. Это не угрожает репутации, если всё сделать правильно. И это не больно и не противно физически. Больше ничего не обещаю.

Мия замолчала и просто смотрела на него. Пас был на его стороне.

Мануэль стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается. Нарушить клятву он не мог — даже мысль об этом вызывала глухой, почти суеверный дискомфорт. Она держала его именно этим. И знала, что держит.

Он выдохнул.

— Клянусь. Священной клятвой. Сделаю. И расскажу.

Мия кивнула, будто ожидала именно этого. Помедлила ещё пару секунд, глядя ему прямо в глаза, и наконец произнесла спокойно, почти буднично:

— Ты должен подсмотреть, как переодевается Марисса Спирито. И при этом подрочить. До конца. Кончить.

Мануэль застыл.

Мир на секунду словно сбился с ритма. В голове одновременно вспыхнуло слишком много всего.

Марисса.

Её врагиня. Та самая низенькая, язвительная, стервозная Марисса, с которой у Мии до сих пор тлела холодная война. Та, что когда-то пыталась потеснить её влияние.

А он... Он всегда пикировался с Мией на людях, да. Но внутри всё было куда сложнее. Он так и не понял до конца, кем является для неё — врагом, игрушкой, почти-бойфрендом, который так и не случился. «Бойфренд Шрёдингера» — вот кем он себя иногда чувствовал рядом с ней. И теперь она сама толкает его... к своей сопернице?

Это издёвка?

Проверка?

Месть за что-то, о чём он даже не догадывается?

Или ей просто нравится смотреть, как он унижается?

Все эти вопросы рвали сознание молча, не находя выхода в слова. А Мия лишь усмехнулась уголком рта, глядя на его лицо.

— Что? — тихо спросила она. — Она же тебе нравится. Я видела, как ты иногда смотришь. И ты так хотел кончить... Вот тебе возможность. Пользуйся.

Она слегка наклонила голову, золотые пряди скользнули по плечу.

— Только не забудь потом рассказать. Подробно. А теперь ступай. У меня ещё дела.

Мия развернулась и спокойно пошла дальше по галерее, оставляя его стоять среди длинных вечерних теней с новым, ещё более тяжёлым обетом на плечах.

07. ИСПОЛНЕНИЕ

Мануэль несколько дней присматривался.

Марисса Спирито меняла одежду после спортивных занятий в маленькой подсобке при женском спортзале — той, что выходила окном во внутренний двор, а второй дверью — в узкий служебный коридор. Окно было узким, но достаточно высоким: если встать на старый ящик из-под инвентаря, можно было видеть почти всю комнату, оставаясь снаружи, в тени плюща. Коридор в это время обычно пустел — девчонки уже расходились, а преподаватели ещё не начинали вечерний обход.

Он выбрал четверг. Дождался, пока Марисса зайдёт внутрь с сумкой, подождал ещё минуту и тихо поднялся на ящик. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот услышат.

Марисса стояла спиной, уже стягивая спортивную футболку. Короткая чёрная стрижка, узкие плечи, почти мальчишеская фигура... и под формой — кружевной чёрный комплект, которого Мануэль от неё совсем не ожидал. Тонкие бретельки, глубокий вырез лифчика, кружевные трусики, которые обтягивали ягодицы куда откровеннее, чем можно было предположить по её обычной одежде. Она бросила футболку на скамейку, потянулась, посмотрела на себя в узкое зеркало на стене — и чуть улыбнулась. Не той язвительной улыбкой, которой она раздавала всем вокруг, а другой, более мягкой, почти нарциссической. Повернулась боком, провела ладонью по талии, поправила бретельку, снова посмотрела. Ей явно нравилось то, что она видела.

Мануэль уже был твёрдым. Он расстегнул брюки, спустил их чуть ниже и обхватил себя прямо через трусы. Потом, не выдержав, запустил руку внутрь. Двигался медленно, стараясь не издавать звуков, глядя, как Марисса снимает спортивные шорты и остаётся только в этом кружеве. Она снова встала перед зеркалом, чуть прогнулась, поправила волосы. Зрелище было неожиданно горячим — именно из-за контраста с её обычной стервозной, почти мальчишеской манерой.

Он ускорился.

И в этот момент услышал шаги в коридоре.

Знакомые. Тяжёлые, уверенные. Пабло.

Мануэль замер на секунду, потом паника ударила холодом. Если он сейчас остановится — всё. Знак Мии требовал кончить. Если не кончит сейчас, пока Марисса ещё переодевается, возможности может больше не быть. А клятва...

Он начал двигаться быстрее. Жёстче. Почти яростно. Глаза то возвращались к Мариссе, которая как раз стягивала лифчик, то метались в сторону коридора. Шаги приближались. Потом — голос. Кто-то из одноклассников задержал Пабло прямо у поворота, заведя какой-то долгий, нудный разговор про завтрашний зачёт.

Мануэль кончил именно в этот момент — резко, с глухим выдохом сквозь зубы, прямо в трусы. Тёплая сперма залила ладонь и ткань, потекла ниже. Он дрожал, всё ещё глядя, как Марисса натягивает обычную рубашку, совершенно не подозревая, что за ней только что наблюдали.

Шаги Пабло снова послышались — уже ближе. Мануэль быстро вытер руку о внутреннюю сторону брюк, застегнулся как мог и в ту же секунду, когда дверь в подсобку со стороны коридора начала открываться, соскользнул с ящика и нырнул за угол плюща.

Они разминулись.

Пабло зашёл внутрь — проверял, не забыла ли Марисса сумку, как выяснилось потом. А Мануэль уже шёл по другому коридору, чувствуя, как с каждым шагом трусы мерзко хлюпают. Тёплая, липкая влага расползалась, ткань липла к коже. И к этому физическому дискомфорту добавлялся другой, куда более тяжёлый: он только что дрочил на девушку Пабло. Кончил, глядя, как она красуется перед зеркалом в кружевном белье. А Пабло — холодный, опасный, со слухами о мафии за плечами — был буквально в нескольких метрах.

Мануэль стиснул зубы и ускорил шаг, мечтая только об одном — поскорее добраться до душа. И уже понимая, что вечером ему придётся рассказывать Мии всё. Подробно.

08. ДОКЛАД

Мия выбрала место сама — тот же пустой кабинет в конце коридора, где когда-то дала ему первый знак. Вечер. За окном уже темнело. Она сидела на парте, слегка покачивая ногой, и смотрела на него с выражением человека, который готовится получить долгожданный подарок.

— Ну? — сказала она тихо. — Рассказывай. Всё. Как обещал.

Мануэль стоял, чувствуя, как снова поднимается жар к щекам. Клятва не оставляла выбора. Он начал скомкано, потом всё ровнее, подробнее — потому что она останавливала его короткими «дальше» и «и что потом?», не позволяя ускользнуть от деталей.

Он рассказал про ящик под окном. Про то, как Марисса сняла футболку. Про кружевной чёрный комплект, которого он от неё совсем не ждал. Про то, как она поворачивалась перед зеркалом, поправляла бретельки, улыбалась себе — не язвительно, а почти довольно. Про шаги Пабло. Про то, как пришлось ускориться. Про то, что кончил прямо в трусы. Про хлюпанье на каждом шагу по дороге обратно.

Мия слушала, а потом начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, запрокидывая голову, пока золотые волосы не рассыпались по плечам. Смех был лёгкий, почти звонкий, без злости.

— Боже... — выдохнула она, вытирая уголок глаза. — Кружева. Марисса. И ты там, на ящике, с рукой в штанах. Это даже лучше, чем я думала.

Она чуть наклонилась вперёд, глядя на него снизу вверх.

— Знаешь, зачем я тебя туда отправила? — голос стал мягче, но насмешка никуда не делась. — Хотела поставить её примерно в то же положение, в каком сама была... ну, дня три-четыре назад. Не одной же мне быть объектом чужой грязной дрочки. Справедливость, понимаешь?

Мануэль молчал. Мия улыбнулась шире.

— А тебе понравилось? Дрочить на неё. Честно.

Он почувствовал, как внутри поднимается инстинктивное предупреждение: говорить девушке, что тебе дико понравилось дрочить на её врагиню — плохая идея. Очень плохая. Но всё происходящее уже давно вышло за рамки здравого смысла. Инстинкт здесь был плохим помощником. А клятва требовала подробностей.

— Да, — сказал он наконец. — Дико понравилось. Я... не ожидал. От неё. И от себя.

Мия кивнула, будто получила именно тот ответ, которого ждала. Потом вдруг протянула руку и легко коснулась пальцами его лба — короткий, почти невесомый жест. Словно ставила невидимую печать. Или признавала что-то, чему он ещё не знал имени.

— Хороший мальчик, — тихо сказала она с улыбкой и убрала руку. — На сегодня всё. Иди.

Она спрыгнула с парты, оправила юбку и спокойно направилась к двери. Мануэль смотрел ей вслед.

Внутри впервые за много дней разлилось странное, тёплое умиротворение. И благодарность — за то, что она выслушала, за то, что рассмеялась, за то, что этот конкретный кошмар закончился. Он даже почти улыбнулся.

Но где-то на самом краю сознания уже шевелилась другая, более трезвая мысль.

Это не конец.

Не может быть концом.

Основная клятва — та самая, данная в тёмной комнате про «никогда без твоего разрешения» — никуда не делась. Она по-прежнему висела над ним. Тонкая. Невидимая. И абсолютно нерушимая.

09. ТЕТРАДЬ

Прошло пять дней.

Мия больше не складывала пальцы в колечко. Не бросала на него тех коротких, тяжёлых взглядов. Будто забыла. Или ждала. Мануэль пытался использовать передышку с умом. Утром — пробежки вокруг старого парка. Днём — дополнительные часы в спортзале. Вечером — холодный душ и попытки заснуть, думая о чём угодно, только не о ней. Первые три дня получалось почти сносно. Тело уставало, голова была занята. На четвёртый стало хуже. На пятый — невыносимо.

Ночью ему приснился сон.

Вико сидела на краю стола, покачивая ногой, и ехидно улыбалась. Рядом Фелиситас, мягкая, смуглая, с чуть приоткрытым ртом. А между ними — Мия. Золотые волосы, голубые глаза, та самая кривая улыбка.

— Ну же, — сказала Мия во сне. — Покажи. Раз уж так хочешь.

Он повиновался. Прямо при них. Снимал с себя, трогал себя, стонал, пока они смотрели и перешёптывались. Вико хихикала. Фелиситас прикусывала губу. Мия только кивала, будто принимала работу.

Мануэль проснулся с рукой в трусах и уже начавшимся движением. Осознание ударило холодом. Он резко отдёрнул пальцы, сел на кровати, тяжело дыша. «Это не считается, — убеждал он себя. — Во сне я думал, что есть разрешение. Это не нарушение. Не настоящее».

Но внутри уже было ясно: дальше так нельзя. Ещё одна такая ночь — и клятва треснет по-настоящему.

Он нашёл Мию после обеда у фонтана во внутреннем дворе. Подошёл прямо, уже не стараясь казаться случайным.

— Колуччи. Можно... поговорить.

Она подняла глаза, чуть прищурившись от солнца.

— Снова дипломатия, наглый мексиканец? Ну?

— Тогда... тогда всё было очень круто, — начал он осторожно. — Правда. Захватывало. Ты не могла бы... придумать ещё чего-нибудь?

Мия медленно улыбнулась.

— Не против. Но только если ты снова заранее свято поклянешься, что выполнишь поручение. До конца. И потом расскажешь, если я попрошу.

Он кивнул сразу.

— Клянусь. Священной клятвой.

Она чуть наклонила голову.

— Тебе точно это надо? Прямо сейчас?

Мануэль выдохнул.

— Иначе я рискую нарушить самую первую. Ту, про разрешение. Сегодня ночью... мне снилось. Вико, ты и Фелиситас. Вы просили, чтобы я... при вас. И я сделал. Проснулся уже с рукой. Чуть не...

Мия вскинула брови. В глазах появился живой, почти любопытный блеск.

— Правда? И тебе... нравилось? Во сне. Мастурбировать перед ними. Приятно об этом думать сейчас?

Он помолчал, выбирая слова. Врать не хотелось — и смысла уже не было.

— Вико... симпатичная. Фелиситас тоже, если не зацикливаться на... ну. А я сейчас... сверхозабочен. Очень. Так что да. Нравилось. И думать об этом... тоже.

Мия закусила губу, задумчиво прикрыла глаза на пару секунд. Потом открыла их — уже спокойные, чуть тяжёлые.

— Тогда слушай новое задание. И поклянись, что подчинишься.

— Клянусь.

Она говорила медленно, чётко, будто диктовала правила игры, из которой выхода уже нет.

— Ты заведёшь особую тетрадь. На обложке напишешь: «Тетрадь тайных фантазий Мануэля Агирре». Будешь таскать её с собой всюду. Внутри — записывать сексуальные фантазии о сверстницах из колледжа. Вико. Фелиситас. Пилар. Лухан. Марисса — тоже можно. Если фантазий нет — придумывай. Можно фантазировать прямо в процессе письма. Писать не обязательно. Можешь оставить тетрадь пустой. Но ласкать себя тебе разрешено только во время работы над этими сочинениями. И только над ними. Кончать просто так нельзя. Кончить можно лишь после того, как заполнишь текстом ровно десять страниц. Жульничать запрещено: слишком крупный почерк, лишние интервалы, рисунки, однообразные реплики, пустые повторы — всё это не считается. Каждый новый оргазм оплачивается ещё десятью страницами. И в любой момент, по первому моему требованию, ты должен быть готов показать мне эту тетрадь. Или насовсем отдать её мне.

Мия замолчала, глядя на него.

— Вопросы?

Мануэль покачал головой. Горло было сухим.

— Нет.

— Тогда ступай, — мягко сказала она. — И начинай писать. Пока ещё можешь.

10. СОЧИНЕНИЕ

Мануэль сидел на нижней койке в пустом углу мужской спальни — большинство уже ушли на вечерние занятия. Тетрадь лежала на коленях. На обложке крупными буквами, чуть кривовато: «Тетрадь тайных фантазий Мануэля Агирре». Левая рука уже была в брюках. Правая сжимала дешёвую шариковую ручку.

Он начал с простого.

«Хотел бы увидеть Вико голой».

«Хотел бы увидеть Фелиситас без одежды».

«Хотел бы, чтобы Лухан разделась».

Строчки выходили короткими, почти стыдными в своей примитивности. Щёки горели. Ему было неловко от собственного убожества — и именно от этого стыда член становился ещё твёрже. Странно. Болезненно. Возбуждающе.

Он заставил себя писать чуть кучерявее.

«Хотел бы, чтобы Лухан однажды на уроке подсела ко мне, запустила руку под парту и начала дрочить. Медленно сначала, потом быстрее, глядя прямо в глаза своим настороженным взглядом, пока я не кончу ей в ладонь. Чтобы эта предельно прямая, простонародная девчонка вдруг делала со мной такое».

На самом деле такой фантазии у него раньше не было. Но Мия разрешила выдумывать на ходу — значит, можно. И в энергичной, будто вечно встревоженной внешности Лухан действительно было что-то, отчего мысль становилась горячей.

Дальше.

«Хотел бы найти на Пилар компромат. Что-то, что опозорит её перед отцом-директором. Тогда она станет моей сексуальной рабыней. На каждом уроке будет прятаться под партой и делать мне минет своими холодно-машинными губами. Без эмоций. Без слов. Просто послушно.»

Потом — про Вико.

«Хотел бы встретить её ночью на стоянке в центре города. Чтобы оказалось, что самые злые языки правы. Что Вико — проститутка. Что её ротик можно купить за пять евро. И я бы купил. Заставил бы встать на колени прямо между машинами.»

Он писал, трогая себя левой рукой, но страницы заполнялись слишком медленно. Краткие описания. Сухие фразы. Из него действительно был плохой писатель. Десять страниц казались недостижимыми.

В отчаянии он начал комбинировать.

«Взял бы компромат на Пилар и сделал бы её тоже ночной бабочкой. Купил бы её вместе с Вико. Заставил бы обеих отлизывать друг другу, пока я смотрю. Пилар с её холодным лицом и Вико с её вечной готовностью...»

Всё ещё мало. Страниц едва набралось семь.

Тогда он перестал фильтровать. Любая хаотичная мысль, если она касалась девчонок и была хоть немного эротической, шла на бумагу.

«Прокрасться ночью на женскую половину. Найти кровать Фелиситас. Разбудить её светом ночника. Кончить ей на лицо. На пухлые щёки, на губы, на закрытые глаза. Чтобы она открыла их и увидела...»

Именно на этой несуразной, почти болезненной фантазии он дописал десятую страницу.

Рука в брюках задвигалась быстрее. Он смотрел на последние строки, на собственный почерк, на то, какой извращённый бред только что вывел, и думал: что сказала бы Фелиситас, если бы увидела это. Как посмотрела бы.

От этих мыслей он кончил.

Резко, с глухим стоном сквозь зубы. Часть спермы попала на пальцы, часть — прямо на раскрытые страницы тетради, оставляя мутные, быстро впитывающиеся пятна поверх только что написанных слов о Фелиситас.

Мануэль сидел, тяжело дыша, глядя на испорченные листы. В груди мешались облегчение, стыд и странное, липкое удовлетворение.

Десять страниц были заполнены.

Клятва — пока — соблюдена.

11. НОВАЯ МИССИЯ

Мия листала тетрадь медленно, почти нежно. Пальцы скользили по страницам, глаза с хищным блеском пробегали строки. Иногда уголки губ чуть поднимались. Иногда она останавливалась дольше.

Когда дошла до записи про Фелиситас — про ночник, про лицо, про то, как кончить прямо на спящую смуглую девчонку, — она тихо рассмеялась.

— Ого... — протянула она, проводя пальцем по мутному пятну на бумаге. — А это, видимо, следы особого вдохновения. Тебе и правда хотелось бы так сделать, да? Прямо на неё. На пухлые щёки. На закрытые глаза.

Мануэль молчал, чувствуя, как снова поднимается жар к лицу. Мия ещё раз провела по пятну, потом захлопнула тетрадь и на какое-то время словно ушла в себя. Взгляд стал задумчивым, далёким. Она сидела молча почти минуту, прежде чем снова посмотреть на него.

— Я заберу это, — сказала она просто и спрятала тетрадь в сумку.

— Но... как же тогда...

— Обойдёшься пока, дурашка, — ласково ответила она, чуть наклонив голову. — Подойди ко мне, когда будешь готов к следующему испытанию. Не раньше.

Она ушла, оставив его стоять посреди кабинета с пустыми руками.

Мануэль понял сразу: тетрадь она забрала не случайно. Канал, который она сама же ему открыла, снова был перекрыт. Теперь даже писать было нельзя. Даже трогать себя под предлогом «работы над фантазиями».

Следующие четыре дня желание копилось медленно, тяжело, почти физически ощутимо. Оно возвращалось в самые неожиданные моменты — на уроках, в столовой, в душе. Он ловил себя на том, что снова сочиняет в уме. Короткие сцены. Длинные. Грязные. Однажды посреди лекции по истории он вдруг ясно представил, как Лухан и Пилар касаются друг друга под партой, как настороженные глаза одной встречаются с холодными глазами другой, как их ноги... Он резко мотнул головой, прогоняя картинку, и понял: хватит.

Вечером он нашёл Мию у старой каменной скамейки во дворе. Подошёл прямо.

— Я готов. К испытанию. Что ты придумала?

Мия посмотрела на него, потом медленно провела пальцами по его предплечью — лёгкое, почти ласковое касание. Глаза были спокойные, чуть тёмные.

— Мне понравилась идея насчёт Фелиситас, — сказала она тихо.

Мануэль побледнел.

— Мия, нет...

— Не целиком, — перебила она мягко. — Не обязательно воплощать всё. Я заранее дам тебе ключ от женских покоев. Ты проникнешь туда ночью. Полностью голый — это обязательно. Ночника там на самом деле нет, так что если будешь двигаться тихо, никто ничего не заметит. По возможности попробуешь кончить куда-то в район изголовья постели Фелиситас. Я нарисую тебе карту, чтобы ты знал, куда идти в темноте. Если не получится... — она пожала плечами, — достаточно будет кончить на пол. Прямо посреди комнаты девочек.

Они ещё немного спорили. Он пытался торговаться — хотя бы насчёт одежды, хотя бы насчёт места. Мия слушала спокойно, иногда кивала, иногда качала головой, но уступать не собиралась. В конце концов Мануэль замолчал.

Выбора почти не было.

Священная клятва всё ещё висела над ним.

А желание уже жгло изнутри сильнее страха.

12. ПРОНИКНОВЕНИЕ

Мануэль стоял в полной темноте женской спальни, совершенно голый, и слушал.

Ключ Мия отдала ему ещё днём — маленький, холодный, с короткой запиской: «После полуночи. Карта внутри». Карту он успел рассмотреть при свете туалета мужского крыла: ряд кроватей у стены, Фелиситас — третья от окна. Теперь бумага была свёрнута и зажата в потной ладони, но разглядеть её здесь было невозможно. Шуршать тоже нельзя.

Он двигался медленно, босиком, почти не дыша. Пол был прохладным. На третьем шаге он наткнулся пальцами ног на чью-то туфлю — мягкую, вероятно домашнюю — и замер, ожидая, что сейчас кто-то всхрапнёт или сядет. Никто не шевельнулся. Только ровное, разное по тембру дыхание заполняло комнату.

Где-то слева кто-то тихо всхлипнул во сне. Справа размеренно сопел, вероятно, Томас сказал бы — «как добрый великан», но это была, скорее всего, одна из более крупных девчонок. Мануэль сделал ещё шаг. Потом ещё. Пытался удержать в голове карту: окно... первая кровать... вторая... третья.

Он думал о Мие. Спит ли она сейчас? Лежит ли где-то здесь же, в этой же темноте, и слушает, как он крадётся? Или она в другой комнате? Или вообще не спит?

Над третьей кроватью он остановился. По прикидкам — именно здесь. В темноте едва угадывался силуэт: более мягкие очертания плеч, чуть более тяжёлое дыхание. Фелиситас. Симпатичная смугленькая пухляшка. Он уже почти всё время слегка трогал себя — похоть была единственным, что позволяло перебороть страх. Нужно было быть готовым.

Он нависает над кроватью, ускоряет движения. Пальцы скользят быстро, почти яростно. Оргазм близко... и вдруг ускользает. Тело напряжено, но финальный толчок не приходит. Секунды тянутся. Он стискивает зубы.

И тогда из темноты, совсем рядом, раздаётся тихий-тихий, ехидный-ехидный шёпот:

— Фелиситас... Фели, а, Фели?

Мануэль издаёт невнятный звук — что-то между всхлипом и стоном. Пошатывается. Дикая вспышка ужаса, стыда и вместе с тем жгучего вожделения ударяет одновременно. Опасность. Сейчас. Любой может проснуться.

Он ускоряет дрочку втрое. Ещё несколько резких движений — и с тихим, сдавленным стоном кончает. Брызги выплёскиваются куда-то вперёд, на подушку, возможно — на лицо. Он не видит. Только чувствует, как тело выгибается и обмякает.

Тот же странный девичий шёпот, всё такой же тихий и ехидный:

— Надо бы включить свет.

Сердце колотится так громко, что он уже не слышит чужого дыхания. Мануэль отступает на два шага, разворачивается и уже без всякой осторожности быстро, почти бегом, выскальзывает из комнаты. Коридор. Лестница. Мужское крыло. Холодный пол под босыми ногами. Только в своей постели он позволяет себе задрожать по-настоящему.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Утром он почти не ел. Слушал. Смотрел по сторонам. Никто не смотрел на него слишком долго. Никто не перешёптывался подозрительно. Но страх сидел под рёбрами тяжёлым комом.

У раковины в общем туалете он краем уха поймал обрывок разговора — две девчонки стояли у зеркала и тихо, но возбуждённо переговаривались.

—. ..я тебе говорю, на подушке было что-то. Липкое. Фелиситас сама чуть не закричала, когда увидела.

— Может, ей приснилось?

— Приснилось?! Она говорит, будто кто-то ночью... ну. И шёпот какой-то. Я ничего не слышала, но она клянётся.

— Бред. Кто бы рискнул...

Они отошли, а Мануэль ещё долго стоял, глядя на свою трясущуюся руку.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Мия поймала его после обеда в том же пустом кабинете. Закрыла дверь, села на парту и просто сказала:

— Рассказывай. Всё. Подробно.

Он рассказал. Про темноту. Про туфлю. Про дыхание. Про то, как не мог кончить. Про шёпот. Про то, как в последний момент тело всё-таки сдалось.

Мия слушала внимательно, иногда кивая.

— А что именно помогло? — спросила она мягко. — В самом конце. Когда уже почти сдался.

Мануэль молчал несколько секунд, потом выдавил:

— Опасность. То, что меня могли... все. Обнаружить. Это... дико завело. В последний момент.

Мия тихо улыбнулась. Протянула руку и медленно, почти нежно провела ладонью по его волосам, задержавшись на мгновение у виска.

— Хороший мальчик, — сказала она тихо.

И только когда она уже направлялась к двери, Мануэль наконец понял.

Тот тихий, ехидный шёпот во мраке.

Тот самый голос, который позвал Фелиситас.

И потом предложил включить свет.

Это была она.

13. КОНЦЕРТ

Они сидели в дальнем углу старого сада за часовней — месте, куда редко кто заглядывал после ужина. Мия полулежала на каменной скамье, а Мануэль устроил голову у неё на коленях. Её пальцы лениво перебирали его тёмные волосы.

— Мне... дико нравится всё это, — признался он тихо, глядя вверх, в вечернее небо между ветвями. — Правда. Но одновременно страшновато. Быть на крючке клятвы. Это как-то... неустойчиво. Вдруг с тобой что-то случится. И ты уже никогда не сможешь дать мне разрешение. На... скабрёзное.

Мия тихо рассмеялась. Смех вышел лёгкий, почти тёплый.

— О господи, мальчики... — она слегка наклонила голову, глядя на него сверху. — Ты правда можешь оказаться в тупике из-за такой мелочи? Забавно.

Она помолчала, продолжая гладить его волосы, потом игриво прищурилась.

— Ладно. Слушай внимательно. Я даю тебе разрешение на неограниченную дрочку... если мы расстанемся больше чем на месяц. И если это расставание произойдёт не по твоей инициативе. Даже косвенной. Но если потом снова встретимся — разрешение сразу отменяется. Всё возвращается на круги своя.

Мануэль представил месяц. Тридцать дней без возможности... даже просто... Холодный страх пробежал по спине.

— Неделя, — быстро сказал он. — Сократи до недели. Пожалуйста.

Мия хихикнула, будто он предложил что-то совсем детское.

— Хорошо. Неделя. Договорились.

Мануэль закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, как внутри чуть отпускает. Теперь он не окажется на всю жизнь в невидимом поясе целомудрия, если вдруг... что-то случится. Хотя бы на этот случай лазейка была.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Через два дня в большом актовом зале колледжа дали концерт в честь местного праздника святого. Сцена была украшена гирляндами, свет приглушён, а девчонки из старших классов выступали в откровенных, почти театральных костюмах — короткие юбки, блестящие топы, чулки, открытые плечи. Мия стояла в центре, золотые волосы распущены, голубые глаза сияли под софитами. Она пела чисто, уверенно, и двигалась так, будто сцена принадлежала только ей.

Мануэль сидел в середине зрительного зала, среди десятков студентов. Рядом Томас Эскурра время от времени наклонялся и бормотал какие-то замечания про «ого, посмотри на Вико» или «а эта вообще огонь». На коленях у Мануэля лежала сумка — единственная защита.

Во время второго куплета Мия поймала его взгляд. Чуть прищурилась. И будто бы едва заметно подмигнула. Правая рука, лежавшая вдоль бедра, медленно сложилась в колечко.

Сигнал.

Мануэль сглотнул. Рука уже скользнула под сумку, расстегнула молнию, обхватила твердеющий член. Он двигался осторожно, стараясь не раскачивать плечами, не привлекать внимания. Но глаза не отрывал от сцены. От Мии. Она пела, танцевала, иногда бросала на него короткие, тяжёлые взгляды — будто отмечала свою собственность среди толпы.

— Эй, Мексика, — наклонился Томас. — Ты чего притих? Нравится, да? Вон та, рыжая слева...

— Угу, — выдавил Мануэль, не переставая двигать рукой.

— А помнишь, в прошлом году они в ещё более коротких были? Я тогда чуть...

Мануэль кивал, отвечал односложно, а внутри уже нарастало сладкое, неотвратимое давление. Мия снова посмотрела прямо на него — и улыбнулась уголком рта, всё ещё держа пальцы колечком.

Ещё несколько секунд. Ещё.

Томас снова наклонился с каким-то новым глупым вопросом про «а ты ставки делал, кто красивее?» — и именно в этот момент Мануэль с тихим, почти беззвучным выдохом кончил. Прямо во время ответа. Пальцы сжались, тело напряглось на долю секунды, тёплая влага разлилась по ладони и трусам. Он продолжал смотреть на сцену, на Мию, которая всё ещё держала жест, будто знала.

Только когда песня закончилась и пальцы на сцене медленно разошлись, он позволил себе откинуться на спинку кресла и закрыть глаза.

Сумка на коленях всё ещё маскировала всё.

А внутри было тепло, стыдно и очень, очень хорошо.