Кабинет Екатерины Дмитриевны находился на втором этаже административного корпуса. Стеклянные стены, белый минимализм, запах дорогого кофе и свежих орхидей на столе. Сейчас, в семь утра, эта стерильная красота казалась Антону раскаленной сковородой.

Он вошел, и ноги его мгновенно налились ватой. Екатерина Дмитриевна стояла у окна, спиной к двери. Ей было сорок пять, но выглядела она на тридцать — подтянутая, с идеальной осанкой и гладкой кожей. Темные волосы были стянуты в тугой узел на затылке, подчеркивая точеную шею. На ней был белоснежный шелковый топ и строгий черный брючный костюм от Brioni, сидевший как вторая кожа. Туфли на шпильке добавляли ей роста, делая фигуру еще более монументальной.

Антон, тридцатипятилетний мужчина, крепкий, с легкой небритостью, сейчас выглядел нашкодившим мальчишкой. Он рухнул на колени прямо у входа, с грохотом ударившись коленями о паркет.

— Екатерина Дмитриевна, умоляю! Не увольняйте меня! — голос его дрожал. — У меня ипотека, двое детей. Я исправлюсь!

Директриса медленно повернулась. Ее глаза — холодного, стального оттенка — прошлись по его сгорбленной фигуре с ледяным презрением. Она щелкнула каблуками, подошла к нему вплотную и остановилась, глядя сверху вниз.

— Исправишься? — переспросила она голосом, от которого стыла кровь. — Антон, я слушаю твои обещания уже полгода. Каждую смену у меня простои, пересортица, идиоты-грузчики бегают как тараканы. Ты — начальник смены или клоун в цирке?

— Я... я не специально, — пробормотал Антон, не смея поднять глаз.

— Заткнись, — отрезала она. Ее ладонь легла ему на макушку, вцепившись в волосы, и запрокинула его голову вверх. — Смотреть на меня, когда я говорю. Ты позволил себе восемь косяков за последние две недели. Восемь! Это не ошибки, это системный саботаж. Слова на тебя не действуют, репрессии в виде лишения премии — тоже. Я же говорила тебе месяц назад: «Антон, я выебу тебя так, что ты запомнишь каждый нервный узел в своем теле».

Она отпустила его волосы и, не оборачиваясь, прошла к встроенному шкафу. Оттуда, со зловещим шелестом, она достала здоровенный черный страпон из медицинского силикона. Он был внушительным — сантиметров двадцать в длину и толщиной в запястье. Она ловко пристегнула его поверх брюк, затянув ремни на тонкой талии.

Антон побледнел. Он не верил, что до этого дойдет. Он был готов к крику, к штрафу, даже к увольнению, но не к этому.

— Екатерина Дмитриевна... вы серьезно? — выдавил он, чувствуя, как в горле пересыхает. — Это же унизительно...

— Унизительно? — она рассмеялась сухим, каркающим смехом. — Антон, милый, ты сейчас узнаешь значение этого слова. Ты приполз ко мне на коленях, молил о пощаде, как собака. Так будь последователен. Снимай штаны. Быстро.

Он замешкался.

— Я сказала, снимай! — рявкнула она, ударив ладонью по столу так, что подскочила чашка с кофе. — Или ты хочешь вылететь за ворота прямо сейчас, без выходного пособия, с волчьим билетом? У меня звонок в службу безопасности займет полсекунды. Решай.

Трясущимися руками Антон расстегнул ремень, спустил брюки до щиколоток. Затем, помедлив, стянул и трусы. Он стоял, ссутулившись, прикрываясь ладонями, чувствуя, как горит лицо от позора.

— Ну что за жалкое зрелище, — протянула она, обходя его кругом. Она щелкнула его по ягодице кончиком страпона. — Стоишь, дрожишь. Я видела у тебя фотки в соцсетях — там ты с гирями, в качалке. А на деле — просто тряпка. Сюда, к столу! Ложись грудью на столешницу, ноги шире. Шире, я сказала!

Он подчинился. Холодный полированный стол обжег его щеку. Он видел перед собой свои же отчеты с ошибками, разбросанные бумаги. Она подошла сзади, и он услышал, как открылась крышка тюбика с лубрикантом. Смазка была холодной, и он вздрогнул, когда ее пальцы, унизанные кольцами, грубо размазали гель по его анусу.

— Екатерина Дмитриевна... не надо, — простонал он.

— Молчать! — приказала она и резко, без предупреждения, вошла в него по самую основу. Антон вскрикнул, вцепившись ногтями в столешницу. Это было больно, глубоко и уничтожающе.

Она не давала ему привыкнуть. Каждый толчок был жестким, поршневым, с глухим ударом ее бедер о его ягодицы. Она трахала его с таким остервенением, будто забивала гвоздь.

— Будешь теперь знать, как работать! — выкрикивала она, усиливая темп. — Я тебя, бездарь, выебу так, что из твоей тупой башки вылетят все глупости! Ты — мой работник! Моя вещь! Скажи, что ты моя вещь!

— Я... я ваша вещь, — выдавил Антон, чувствуя, как слезы стыда и странного возбуждения смешиваются на его лице.

— Громче! Чтобы слышали за дверью! — она вонзилась в него особенно глубоко.

За дверью кабинета действительно собралась толпа. Кладовщицы, логисты, водители прильнули к стеклу, затянутому матовой пленкой, но звуки пробивались наружу.

— Вот блин, — шептала секретарша, прижав ладони к щекам. — Она правда это делает? Ебет его?

— Во дает начальница, — хмыкнул грузчик. — Как мужик... Такую уважать будешь.

Внутри кабинета агония Антона продолжалась. Когда она кончила — в смысле, когда она решила, что наказание свершилось, — она вышла из него резко, оставив его ноющим и опустошенным.

— На колени, — скомандовала она. — Теперь проси прощения по-настоящему.

Антон сполз со стола и упал перед ней. Она стояла над ним, расставив ноги, и вблизи он видел капли смазки на страпоне.

— Простите меня, Екатерина Дмитриевна, — прохрипел он. — Простите...

— Целуй. Туфли. — она выставила вперед свою черную лодочку на десятисантиметровой шпильке. — Оближи мысок.

Он не посмел ослушаться. Он целовал холодную кожу, чувствуя горький вкус уличной пыли и кожи, и в этом было что-то абсолютно освобождающее. Она смотрела на его макушку с презрительной улыбкой.

— Встань, оденься и иди работать. Если сегодня хоть одна жалоба — ты не просто вылетишь. Я вызову тебя завтра и устрою «ковер» с двумя страпонами. Понял?

— Понял, — кивнул он, одеваясь дрожащими руками.

Он вышел из кабинета, шатаясь, с красным лицом, глядя в пол под взглядами коллег. Но внутри него, глубоко в груди, пульсировало нечто странное. Унижение, которое он только что пережил, отозвалось не стыдом, а странным, извращенным теплом. Он чувствовал себя размазанным, растоптанным — и впервые за годы свободным.

Смена прошла идеально. Ни одной ошибки. Он орал на грузчиков, как зверь, но его мозг работал четко, как швейцарские часы.

А через три дня он снова стоял у дверей ее кабинета. На этот раз он не ждал вызова. Он пришел сам, держа в руках папку с отчетом, в котором, конечно же, нашел «исключительно важную ошибку», требующую личного разбора.

Он постучал. Вошел. Закрыл за собой дверь на щеколду.

— Екатерина Дмитриевна, — сказал он, опускаясь на колени прямо перед ее столом, даже не глядя на бумаги. Голос его был твердым, но в глазах горела мольба и желание. — Я опять провинился. Скажите, что я бездарь. Отчитайте меня. Мне нужно, чтобы вы меня снова... проучили.

Директриса откинулась на спинку кресла, сняла очки и, прищурившись, посмотрела на него. Уголок ее губ дрогнул в хищной усмешке.

— Значит, втянулся, мой хороший? — тихо спросила она, вставая и обходя стол. Она провела пальцем по его щеке, заставляя его поднять взгляд. — Узнал, насколько сладко быть ничтожеством под моим каблуком?

— Да... — выдохнул Антон.

— Тогда раздевайся, — приказала она, расстегивая молнию на брюках. — Сегодня я буду учить тебя ползать. И если ты хоть раз скажешь «нет», я выгоню тебя навсегда. Но если будешь хорошим мальчиком... — она достала из ящика новую игрушку, больше предыдущей, и продемонстрировала ее ему. — Ты получишь самое суровое воспитание.

Антон, тридцатипятилетний мужчина, отец семейства, начальник смены, с готовностью расстегнул ремень. Больше он не хотел быть начальником. Он хотел быть ее игрушкой.

— Я весь ваш, Екатерина Дмитриевна, — прошептал он, падая лицом вниз на ковер у ее ног. — Пожалуйста, отымейте меня, как следует.