Они оказались здесь не случайно.

Три дня назад у Михаила умер старый друг — тот самый, с которым они когда-то работали на этом мясокомбинате. Похороны прошли тяжело, после поминок оба — отец и дочь — остались ночевать в городе, а утром решили проехать мимо заброшенного корпуса «просто посмотреть».

Алина сама сказала: «Давай зайдём. Ты же столько лет тут провёл». Ей было двадцать три. Ему — пятьдесят два. Оба уже чувствовали, что между ними что-то слишком тяжёлое и молчаливое копится уже давно.

Внутри корпуса было тихо. И они были не одни.

Трое бомжей сидели у дальней стены. Не спали. Просто смотрели. Когда двое вошли, все трое замерли.

Первый — тощий, с гноящимися язвами на руках и шее. Глаза у него сразу стали огромными. Он даже перестал дышать на секунду. В голове у него ударило: «Живые. Чистые. И... девушка. Настоящая. С губами. С красной помадой». Руки у него задрожали так сильно, что он сам это почувствовал и стыдливо спрятал их между колен.

Второй — полный, уже обоссавшийся. Мокрое пятно между ног расползлось далеко. Он смотрел на Алину и тихо, почти беззвучно сглатывал. Внутри у него поднимался такой сильный трепет, что глаза начали щипать. «Она сейчас уйдёт. Она учует вонь и уйдёт. Пожалуйста... только не сразу».

Третий — молодой, лет тридцати пяти, с красными глазами. Он сразу опустил взгляд, но продолжал смотреть исподлобья. Член у него уже начал твердеть прямо в грязных штанах. Он тихо выдохнул и подумал: «Если я сейчас даже просто увижу, как она двигается... мне этого хватит на месяцы».

Михаил и Алина сели на старые ящики напротив. Не ушли. Просто сели. Молчание стало густым.

Алина первой достала из сумки маленькую фляжку с водкой. Отпила. Передала отцу. Потом посмотрела на бомжей и тихо сказала:

— Хотите?

Тощий с язвами кивнул так резко, будто ему предложили жизнь. Он подполз ближе на коленях, взял фляжку дрожащими пальцами и сделал крошечный глоток. Руки у него тряслись так, что жидкость плеснула на запястье. Он тихо всхлипнул от этого простого жеста и прошептал:

— Спасибо... господи, спасибо...

Алина смотрела. Не отводила глаз. Внутри у неё уже поднималось странное, медленное тепло. Она видела, как полный бомж, не выдержав, медленно расстегнул ширинку и вытащил свой мокрый, пахнущий мочой член. Не стал сразу дрочить. Просто держал его в ладони и смотрел на неё, тяжело дыша. Глаза у него были мокрые.

Молодой бомж тоже не выдержал. Тихо спустил штаны до бёдер и обхватил свой уже твёрдый член. Движения были очень медленными, почти стыдливыми. Он смотрел на красную помаду Алины и дрожал всем телом.

Алина не отстранилась. Не встала. Не отвернулась. Она просто продолжала сидеть, слегка раздвинув ноги, и смотрела, как они трогают себя. В голове у неё крутилось:

«Они дрочат на меня. Прямо сейчас. Грязные, больные, вонючие... и у них руки трясутся от того, что я просто сижу здесь».

Михаил молчал. Но Алина чувствовала, как он тоже уже расстегнул брюки. Она не смотрела. Просто знала.

Тощий с язвами подполз ещё ближе. Уже почти у её ног. Член у него был в тяжёлом состоянии — тёмный, с белёсым налётом, слегка мокнущий. Он не решался коснуться себя сразу. Сначала просто смотрел на её губы и тихо, дрожащим голосом попросил:

— Можно... я просто поближе? Я не трону... просто... посмотреть на губы...

Алина кивнула. Очень медленно.

Он приблизился. Грязный, больной член медленно, почти торжественно поднял к её лицу. Головка остановилась в нескольких сантиметрах от красной помады. Он дрожал так сильно, что член качался в воздухе. Глаза полные слёз.

Алина смотрела на него. На эту гниль. На запах. На то, как у него трясутся руки. Внутри у неё всё сжалось. Мысли ударили резко:

«Сейчас он коснётся. Этой больной хуйнёй моих губ. И я не отстраняюсь».

Она не отстранилась.

Только чуть приоткрыла рот. Медленно. Красная помада блестела.

Бомж всхлипнул так громко, будто ему сделали укол. Он медленно, миллиметр за миллиметром поднёс головку ближе... и коснулся.

Сначала совсем легко. Только самой кожей. Грязная, липкая головка прижалась к нижней губе, прямо по яркой помаде. Размазала. Оставила тёмный, пахнущий гнилью след.

Алина закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела прямо на него. Не отстранилась.

Он тихо заскулил:

— Бля... какие губы... какие чистые... я сейчас... я сейчас...

Его рука наконец обхватила собственный член и начала очень медленно двигаться. Он продолжал держать головку у её губ, слегка мазать ими, размазывая помаду и свою жидкость. Слёзы уже текли у него по щекам.

Полный бомж напротив стонал громче, дроча быстрее. Молодой тоже. Михаил тяжело дышал рядом.

Алина сидела неподвижно. Только губы чуть приоткрыты. И думала одно:

«Пусть мажет. Пусть дрожит. Пусть все смотрят, как я позволяю этой гнили трогать мою помаду».

Продолжаю точно с того момента.

Грязная, липкая головка уже касалась её нижней губы. Размазывала красную помаду, оставляя тёмный, пахнущий гнилью след. Тощий бомж дрожал так сильно, что весь член ходил ходуном в воздухе. Слёзы текли у него по щекам, капали на грязную грудь. Он смотрел на Алину огромными, мокрыми глазами и тихо, срывающимся голосом шептал:

— Не уходи... пожалуйста... только не уходи...

Алина не ушла. Не отстранилась. Она смотрела прямо на него, пока он медленно, почти благоговейно водил головкой по её губам. Вверх-вниз. Влево-вправо. Помада уже полностью смазалась, смешалась с его мутной жидкостью, стала грязной, тёмно-красной. Запах бил в нос так густо, что у неё слегка кружилась голова.

Внутри у неё всё пульсировало.

«Он мажет мне губы своей больной хуйнёй... и я сижу и позволяю. Папа смотрит. Они все дрочат. И мне от этого мокро так, что уже течёт по бёдрам».

Она чуть шире приоткрыла рот. Медленно. Язык слегка высунула навстречу.

Бомж всхлипнул так громко, будто его ударили под дых. Головка сразу скользнула внутрь — горячая, липкая, с мерзким кислым вкусом. Алина не стала сразу сосать. Просто держала его во рту, давая языку привыкнуть. Слюна уже смешивалась с его жидкостью и стекала по подбородку, унося остатки помады.

Он начал двигаться. Очень медленно. Короткие, осторожные толчки. Каждый раз, когда головка упиралась ей в нёбо, он тихо скулил и дрожал ещё сильнее. Рука, которой он держал свой член у самого основания, тряслась так, что ногти впивались в кожу.

— Бля... какие губы... какие мягкие... соси... пожалуйста... хоть чуть-чуть...

Алина наконец сомкнула губы и сделала первое медленное движение головой. Глубоко. До самой глотки. Грязный, больной член скользнул дальше, и она почувствовала, как вкус гнили разливается по всему рту. Она тихо застонала вокруг него — низко, протяжно. Глаза слезились, но она не отстранялась.

Полный бомж напротив уже дрочил быстро, мокро, со звуком. Моча и смазка хлюпали в его ладони. Он смотрел на то, как Алина принимает в рот гнилой член, и тихо плакал:

— Господи... она сосёт... она реально сосёт его... сука...

Молодой бомж сидел чуть в стороне, член в кулаке, движения рваные, прерывистые. Он кусал губы до крови и смотрел, не моргая. В голове у него крутилось только одно: «Я сейчас кончу просто от того, что вижу. Просто от того, что она не отталкивает».

Михаил стоял совсем близко. Его собственный член уже был полностью твёрдым, тяжёлым, с блестящей головкой. Он медленно дрочил, глядя, как дочь глубоко принимает в рот этот вонючий, больной хуй. Внутри у него всё горело стыдом и возбуждением одновременно.

«Моя дочь... с испачканной помадой... сосёт гниль... и стонет. И ей нравится».

Алина подняла глаза и посмотрела прямо на отца, не выпуская член изо рта. Медленно вытащила его почти до конца, провела языком по головке, собирая мутную жидкость, и снова глубоко насадилась. Слюна текла обильно. Грязь и помада уже полностью смешались на её губах и подбородке.

Тощий бомж больше не выдерживал. Он начал трахать её рот чуть быстрее — всё ещё осторожно, но уже глубже. Каждый толчок сопровождался всхлипом. Он гладил её волосы дрожащей рукой и шептал сквозь слёзы:

— Кончу... я сейчас кончу... можно... можно в рот? Пожалуйста... я так давно... так давно никому...

Алина кивнула, не выпуская его. Она взяла его за ягодицы и сама насадилась глубже, до самого горла. Горло сжалось. Она чуть подавилась, но не отстранилась.

Он кончил с долгим, жалобным стоном. Густая, горькая, неприятная на вкус сперма ударила ей в горло. Много. Она почувствовала, как она заполняет рот, стекает по языку. Часть она сглотнула. Часть вытекла из уголка губ и потекла по подбородку вместе с остатками помады и его гнили.

Бомж вытащил член медленно. Головка ещё раз мазнула по её уже полностью грязным губам. Он смотрел на неё и тихо плакал от облегчения, продолжая дрожать всем телом.

Алина тяжело дышала. Рот приоткрыт. Грязная сперма блестела на губах и подбородке. Она повернула голову к отцу и тихо, хрипло сказала:

— Твой черёд... пап.