Первого сентября на Алёну, как и на остальных восемнадцатилетних первокурсников и первокурсниц иняза, обрушился водопад учебных забот, смывая остатки свободного времени. Лекции по истории языка, семинары по стилистике, практика фонетики, лабораторные по переводу — всё это навалилось разом, и Алёна, привыкшая к школьному расписанию, где после обеда можно было вздохнуть, вдруг обнаружила, что в Москве дышать некогда. Она носилась по коридорам с пачкой книг под мышкой, заучивала новые лица преподавателей, пыталась не перепутать аудитории и засыпала на ходу, но упрямо не сдавалась, потому что где-то внутри теплилось чувство, что она должна доказать этому городу, что попала сюда не случайно.

В общагу она возвращалась поздним, когда в коридорах уже затихал гул и слышалось только равномерное гудение старого холодильника на общей кухне. Отпирая дверь ключом, Алёна почти всегда заставала Лилю в одной и той же позе: та сидела по-турецки на своей заваленной книгами койке, уставившись невидящим взглядом в стену, или, наклонившись над толстыми тетрадями, быстро, почти судорожно выводила что-то, не замечая ни входящей соседки, ни звуков за окном. На столе, на подоконнике, на полу лежали раскрытые учебники, словари, листы с какими-то схемами на древнеанглийском, и даже плакат с мускулистым красавцем был наполовину заклеен шпаргалками. Комната больше не пахла духами и сигаретами — теперь здесь стойко держался запах типографской краски, дешёвой бумаги и усталости, который Алёна узнавала с порога.

Иногда они могли просидеть так минут двадцать, не проронив ни слова. Алёна молча вешала пальто, ставила чайник, садилась за свой столик и открывала конспекты, и в тишине слышалось только шелестение страниц. Лиля уже не говорила о парнях и не пыталась затащить Алёну на вечеринку, как раньше; она вообще почти перестала говорить по-русски, часто переходя на французский или испанский, будто тренировалась даже во сне.

Даже разговоры с подружками, раньше неизменно крутившиеся вокруг парней, ночных клубов и откровенных сплетен, теперь полностью переключились на учебные темы. Алёна слышала сквозь тонкую стенку, как Лиля с девчонками горячо спорила о падежах в древнеисландском, о трудностях синхронного перевода, о сроках подачи заявок на стажировку в Европу, и в этих голосах исчезла прежняя лёгкость, появилась какая-то почти болезненная одержимость.

Для встреч с Кириллом оставалось только воскресенье. В субботу, едва отзвенела последняя пара, Алёна, не забегая в общагу, скинув тяжёлый рюкзак с учебниками на плечо, помчалась по знакомому адресу. Она перепрыгивала через ступеньки, взлетела на третий этаж и уже на лестничной площадке увидела, что дверь приоткрыта — Кирилл ждал, услышав её торопливые шаги. Она влетела в прихожую, бросила рюкзак на пол, и в следующее мгновение он уже прижал её к стене, жадно, но не грубо целуя, а его руки скользили по её спине, по талии, сминая тонкую ткань блузки. Они целовались долго, не отрываясь, медленно двигаясь из прихожей в коридор. Алёна чувствовала, как её пальцы сами расстёгивали пуговицы его рубашки, как его ладони гладили её бёдра, поднимая юбку, как горячий шёпот касался её уха. На пол летели блузка, рубашка, юбка, джинсы — они теряли одежду по пути, оставляя её на паркете, на ковре, на пороге спальни.

Когда они наконец упали на кровать, сплетённые, горячие, влажные от возбуждения, Алёна уже не помнила, как оказалась здесь, в этом тёплом полумраке, где было только его дыхание, его руки, его губы на её шее. Он покрывал её тело поцелуями, начиная с ключиц, спускаясь к груди. Алёна выгибалась, когда его губы касались её сосков — сначала осторожно, потом настойчивее, и она запускала пальцы в его кудри, прижимая к себе, чувствуя, как волна тепла разливалась по животу. Она гладила его плечи, его спину, его грудь, проводила пальцами по тёмным волоскам, спускающимся от пупка вниз. Он стонал, когда её ладонь обхватывала его плоть, уже твёрдую, пульсирующую, и она двигала рукой медленно, изучая каждый сантиметр, наслаждаясь его реакцией. Потом он переворачивал её, целовал поясницу, ягодицы, внутреннюю сторону бёдер, и она дрожала, прикусывая губу. Его дыхание становилось всё ближе к самому сокровенному месту, и когда его язык касался её клитора, она вскрикивала, не сдерживаясь, и её тело выгибалось дугой. Он ласкал её долго, умело, то замедляясь, то ускоряясь, пока она не начала умолять его о чём-то невнятном, и тогда он начинал водить членом по её взмокшей щёлке, ощущая, как её руки вцепляются в его спину, как она шепчет его имя.

Они двигались в едином ритме — сначала плавно, потом быстрее. Алёна уже не отличала его стоны от своих, не понимала, где кончается её тело и начинается его. Она только чувствовала нарастающую, сладкую волну, которая поднималась от самого низа живота, заполняла её целиком. Когда она накрыла её с головой, Алёна закричала, прижимая его к себе, впиваясь ногтями в его плечи, чувствуя, как он напрягается и содрогается вслед за ней, падая на неё, обессиленный, счастливый. Они лежали так долго, не разрывая объятий, покрывая друг друга лёгкими, сонными поцелуями, пока за окном не начало сереть и утренний свет не пробился сквозь шторы. Они заснули, сплетённые, укрытые одним одеялом, зная, что завтра — воскресенье и у них есть ещё целый день, чтобы быть вместе.

Сентябрь близился к концу, когда в один из четвергов Алёну вызвали к Владимиру Петровичу. Записка с просьбой зайти была передана через старосту группы, и девушка, недоумевая, отправилась в указанный корпус — тот самый новый, отдельно стоящий, о котором среди первокурсников ходили смутные слухи. Вход туда охраняли не привычные бабушки-вахтёры, а двое подтянутых мужчин в тёмных костюмах, молча и внимательно оглядевших Алёну с ног до головы, прежде чем пропустить внутрь. Она поднялась на второй этаж, постучала, услышала негромкое «Войдите» и шагнула внутрь. За большим письменным столом сидел заместитель ректора, собранный, гладко выбритый, в безупречном тёмно-синем костюме, и, подняв глаза от бумаг, указал ей на стул жестом, не терпящим возражений.

— Садитесь, Алёна Андреевна, — сказал он ровным, деловитым тоном, и Алёна вздрогнула от того, как официально и холодно прозвучало её полное имя. — Рад, что вы нашли время. Дел у первокурсников много, но я решил не откладывать разговор. Вы, несомненно, помните, что ваше поступление на бюджет состоялось при моём непосредственном участии. Обстоятельства были, скажем так, нетривиальными. Он помолчал, перебирая какие-то листы, и Алёна почувствовала, как в груди начинает холодеть от нехорошего предчувствия. Владимир Петрович поднял на неё внимательный, изучающий взгляд и заговорил, чуть наклонившись вперёд: — Не будем размазывать белую кашу по чистому столу, Алёна Андреевна. – уголок рта чуть приподнялся, изображая улыбку -. В ближайшую субботу, в семь часов вечера, вы должны быть в одном из номеров этого корпуса — точнее вам скажут на вахте. Там вас будет ждать один очень влиятельный товарищ (слово «господин» Владимир Петрович не употреблял принципиально), Иван Никитич (была произнесена весьма известная фамилия), депутат Верховно..., — он запнулся на секунду и поправился, — простите, Думы, конечно. Весьма влиятельный, уважаемый человек.

Алёна сидела неподвижно, боясь дышать, чувствуя, как её пальцы впиваются в подлокотники стула. Она слышала голос Владимира Петровича будто сквозь вату, и слова его падали одно за другим, ровные, лишённые всякой эмоции, как инструкция к бытовому прибору. — Судя по вашей медицинской карте, Алёна Андреевна, вы девственница, — продолжал он, и в его тоне не было ни тени смущения или намёка. — Иван Никитич исправит этот недостаток. Он человек опытный и деликатный, никаких эксцессов не предвидится.

Алёна резко, не помня себя, вскочила со стула, и стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. — Как вы смеете! — вырвалось у неё, голос сорвался на хриплый, заикающийся крик. — Я не... я не для этого... я не буду! Вы не имеете права! Вы... вы... — она не могла подобрать слов, только сжимала кулаки, чувствуя, как слёзы гнева и бессилия жгут глаза.

Владимир Петрович медленно откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе и посмотрел на неё, почти безо всякого выражения, словно наблюдал за случайным насекомым. — Алёна Андреевна, не суетитесь, прошу вас сесть и выслушать до конца. Я ещё не закончил. Он потянулся к ящику стола, достал белый незапечатанный конверт и, не меняя выражения лица, протянул его Алёне через стол. — Прежде чем принимать поспешные решения, ознакомьтесь с содержимым, — сказал он ровно, будто предлагал посмотреть расписание занятий.

Алёна, всё ещё дрожа от гнева, но сражённая его спокойствием, машинально взяла конверт. Пальцы её тряслись, когда она раскрыла его и вытряхнула содержимое на стол. Оттуда выскользнула пачка фотографий, глянцевых, чётких, напечатанных на хорошей бумаге, и первое, что она увидела, было её собственное лицо на подиуме — в тот самый момент третьего тура, когда она шла почти зажмурившись, с опущенными руками, топлес. Она перевернула её, глядя на следующую, потом на третью — везде была она, залитая светом софитов, с голой грудью, и каждая деталь, каждый стыдливый жест был зафиксирован с безжалостной чёткостью. Но когда она взяла следующую фотографию, руки её замерли на полпути, а внутри начало стремительно разрастаться что-то ледяное, тяжёлое, заполняющее всю грудь. На ней были они с Кириллом — в его спальне, на его кровати, сплетённые, обнажённые, в тот самый момент, когда его голова лежала у неё на груди, а их руки переплетались в утреннем свете.

Она перевернула пачку, лихорадочно перебирая снимки: вот он целует её шею, вот она сидит на нём, вот они оба застыли в оргазме, и на каждом лице было выражение такой интимной, беззащитной нежности, что Алёну захлестнуло тошнотой. Почему-то первые несколько минут она не могла думать ни о чём, кроме одного: откуда? Как? Кто мог снять это? Это казалось самым важным вопросом. И вдруг, как удар, пришло воспоминание: громадное зеркало в дверце стенного шкафа в спальне Кирилла. Оно было старым, в массивной деревянной раме, и Алёна всегда замечала, что шкаф этот постоянно заперт на ключ. Она никогда не придавала этому значения — мало ли что хранят в старых шкафах, — но теперь эти запертые створки вдруг обрели чудовищный смысл.

Алёна стояла, не в силах вымолвить ни слова. Фотографии рассыпались по столу, и она смотрела на них, не видя, не понимая, отказываясь верить, что эти кадры — её жизнь, её любовь, её самое сокровенное — теперь лежат перед этим человеком, который говорил о них как о деловых бумагах. Она снова посмотрела на фото, где её голая, смеющаяся фигура была запечатлена крупным планом, обнимающая парня за бёдра, и внутри неё что-то окончательно сломалось. Владимир Петрович поднял со стола именно этот снимок и несколько секунд разглядывал. — Прекрасное фото, — произнёс он задумчиво. — Отличная композиция, естественные эмоции. Это, Алёна Андреевна, без всякого сомнения, может заменить ваше фото на школьном стенде «Лучшие выпускники». Я думаю, ваши бывшие учителя и одноклассники с большим интересом ознакомятся с ним.

Он отложил снимок, перевёл взгляд на Алёну, и его голос оставался всё таким же ровным, будничным, словно он обсуждал погоду. — Разумеется, эти фотографии будут отправлены не только вашим родителям, но и их коллегам, соседям, друзьям. Думаю, вы представляете себе, что ждёт вашу семью.

Алёна смотрела на него, чувствуя, как ледяная глыба внутри неё становится всё больше, как мысли путаются, как кулаки разжимаются сами собой, оставляя следы ногтей на ладонях. — Зачем вам это? — выдавила она чуть слышно, и голос её был хриплым, почти чужим. Владимир Петрович пожал плечами и мягко, почти дружелюбно добавил: — Алёна Андреевна, я понимаю, что сейчас вам кажется, будто мир рухнул. Но, прошу вас, даже не думайте о глупостях, вроде заявлений куда-либо или прыжков с крыши. Фотографии будут отправлены и в этом случае, так что подобные действия не решат проблемы, а только ухудшит всё для ваших родителей и для вас самой. Он положил снимок обратно на стол, и снова задержал на нём взгляд.

— Кстати, Алёна Андреевна, — произнёс он, не поднимая глаз, — как представился вам этот молодой человек? Сергей? Артём? Игорь? — он на мгновение задумался и пожал плечами. — Впрочем, не важно. Имена ничего не меняют. Он отложил снимок в сторону, сложил руки на столе и посмотрел на неё с той же терпеливой, почти снисходительной улыбкой. — Если вы отправитесь по известному вам адресу, то обнаружите там пожилую бездетную пару, которая уже несколько лет, уезжая летом на дачу, оставляет свою квартиру старому другу. Очень милые люди, кстати.

Когда Алёна, шатаясь, вошла в комнату и закрыла за собой дверь, Лиля подняла голову от тетради и тут же застыла, вглядываясь в её лицо. Она увидела бледную, как мел, кожу, абсолютно пустые, невидящие глаза и побелевшие губы, которые еле заметно дрожали. Лиля резко отбросила тетрадь в сторону, спрыгнула с кровати и, взяв Алёну за плечи, усадила её на стул, придвинув свой вплотную. — Алёна, — сказала она жёстко, вглядываясь в её лицо, — ты меня слышишь? Что случилось? Говори сейчас же. Алёна сидела неподвижно, глядя в одну точку где-то за плечом Лили. — Меня вызывал Владимир Петрович, — начала она, и голос её звучал глухо, будто из глубокого колодца и еле шевеля губами поведала всю историю.

Лиля несколько секунд сидела неподвижно, глядя на Алёну широко раскрытыми глазами. Потом она резко встала, подошла к своей тумбочке, достала из-неё почти полную бутылку водки и два стакана. Она налила жидкость до половины в каждый, пододвинула один к Алёне и, взяв другой, сказала коротко: — Пей. Залпом. Алёна, не задавая вопросов, взяла стакан дрожащими пальцами, поднесла к губам и проглотила обжигающую жидкость залпом, почти не чувствуя вкуса. Она не закашлялась, не поморщилась — водка прошла внутрь, как вода, оставляя только тупое, разливающееся тепло, которое не могло растопить ледяной ком, уже заполнивший её целиком. Она поставила пустой стакан на стол, и Лиля, не говоря ни слова, села рядом, обняла её за плечи и прижала к себе. Алёна чувствовала тепло Лилиного тела, слышала её дыхание, но внутри неё всё было пусто и холодно, словно там, в груди, выросла ледяная глыба, которая не поддавалась ни водке, ни объятиям, ни чему на свете.

Лиля, прижимавшая её к себе, вдруг заговорила быстро, сбивчиво, слова вылетали из неё сами собой — будто кто-то открыл кран. — Я такого даже от Петровича не ожидала, — сказала она, и голос её дрожал от гнева и потрясения. — Он, конечно, всегда был сволочью, но чтобы так — открыто, нагло, с фотографиями... Нет, я понимала, что он для этого и держится, но думала, у него есть хоть какие-то границы. А он... — она зажмурилась, сжала зубы и замолчала на мгновение, потом снова заговорила, быстро, словно пытаясь перегнать свои мысли. — И этот твой Кирилл... я же сразу почувствовала, что с ним что-то не так. Слишком правильный, слишком идеальный. Как из дамского романа, слышишь? Ни одного резкого слова, ни одного неловкого движения, ни одной ошибки. Ты думала, это просто воспитанность, а я... я списывала это на то, что ты влюблена и всё видишь через розовые очки. Думала, просто у тебя такой взгляд на мир, а он просто нормальный парень, которому просто повезло с манерами. А оказалось... оказалось, что это был не он, а его маска. И ты даже представить не можешь, как я хотела ошибиться, Алёнка.

Алёна не отвечала, только смотрела в одну точку на противоположной стене. Лиля отпустила её плечи, откинулась назад и провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с себя что-то липкое и грязное. — Я завидую тебе, знаешь — призналась она вдруг, и в голосе её зазвучала горькая, надтреснутая нотка. — Всё-таки у тебя сказка была. Пару месяцев — но была. Пусть короткая, но сказки длинными не бывают, ты знаешь. А у меня... Она запнулась, и Алёна, сквозь свою ледяную пустоту, услышала, как голос Лили стал хриплым и тихим, почти шёпотом, но слова продолжали вырываться, как пули. — Знаешь, как у Лильки взрослая жизнь началась? Трое десятиклассников разложили, а ведь я их друзьями считала. С пятого класса вместе, никаких секретов, а потом они вообще меня от гопоты станционной спасли. Герои. Только вод по их мнению, за такой героизм девушка их отблагодарить должна была. А если намёков не понимает – объяснить надо. Представь картину -. валяется Лилька-отличница на полу гаража, платье по самое горло задрано, трусы в рот засунуты, двое держат, а третий... Объясняет. Потом меняются и по кругу, пока всех трёх по два раза не отблагодарила.

Лиля ещё что-то говорила, но алкоголь наконец начал действовать на Алёну, и она отключилась, провалившись в тёмную, беспамятную пустоту.

Утром Алёна открыла глаза с неожиданно ясной, почти кристально чёткой головой. Какое-то облегчение, когда принял трудное и омерзительно неприятное, но необходимое решение Лиля зашевелилась на своей койке, открыла глаза и, увидев Алёну уже одетую и собранную, приподнялась на локте, щурясь от утреннего света. — Ты куда? — спросила она хриплым, сонным голосом. — Занятия же ещё не начались. Алёна повернулась к ней, и в её взгляде не было ни страха, ни отчаяния, которые Лиля видела вчера. Только ровная, спокойная решимость. — На занятия, — ответила она тихо, но твёрдо. — А в субботу — ты знаешь куда.

Лиля рывком села на кровати, одеяло сползло с её плеч, и она уставилась на Алёну широко раскрытыми, испуганными глазами. — Нет, — сказала она резко, почти выкрикнула. — Алёна, нет! Это же из-за меня всё! Это я тебя уговорила на этот дурацкий конкурс, я принесла ту брошюру, я сказала, что это шанс. Если бы не я, ты бы не пошла, и Петрович не увидел бы тебя, и всё это дерьмо не случилось бы! Она вскочила, подбежала к Алёне и схватила её за руки, сжимая их с такой силой, что побелели костяшки. — Я пойду к нему сама, — заговорила она быстро, горячо, захлёбываясь словами. — объясню ему... Алёна слушала её, чувствуя, как руки Лили трясутся, как её дыхание сбивается, как в глазах плещется отчаяние. Она мягко, но настойчиво высвободила свои руки из Лилиного захвата, положила ладони ей на плечи и заставила остановиться, замереть. — Лиля, — сказала она очень тихо, но в голосе её звучала та же непоколебимая твёрдость, что и внутри, — послушай меня. Решения принимала я. Конкурс — я согласилась. С фотографиями — я была там, я делала это, я не вырывалась и не кричала. Я выбрала быть с Кириллом. Я выбрала остаться в Москве. Я выбрала всё это, даже если тогда я не до конца понимала, чем плачу. И расхлёбывать тоже буду я. Она взяла рюкзак с книгами, закинула его на плечо и посмотрела Лиле в глаза — спокойно, без жалости к себе, без гнева, только с той странной, почти ледяной ясностью, которая пришла к ней этим утром. — Ты ни в чём не виновата. Ты помогала мне, как могла, как умела. И я тебе благодарна. Но сейчас — это моя дорога. И я пойду по ней сама.

В субботу, ровно в семь, Алёна стояла перед дверью номера 312 в новом корпусе. Сердце её колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным, как застывшая маска. Она постучала — и дверь открыла строгая женщина лет сорока с туго зачёсанными волосами и цепким, оценивающим взглядом. Не говоря ни слова, она впустила Алёну внутрь и указала на дверь ванной. — Примите душ, — сказала она коротко, без всякого приветствия. — Всё необходимое есть. Одежду оставьте здесь. Алёна, не возражая, шагнула в ванную, чувствуя себя роботом, который выполняет программу, не задумываясь. Она сняла платье, бельё, туфли, аккуратно сложила на полку и включила воду. Тёплые струи стекали по её телу, но она не чувствовала ни тепла, ни облегчения — только тупую, далёкую пустоту, которая заполнила её изнутри ещё вчера. Она вытерлась мягким махровым полотенцем, провела пальцами по влажным волосам и вышла, чтобы увидеть на кровати нелепую полупрозрачную сорочку в мелкий цветочек, доходящую почти до пола. Женщина молча указала на неё, и Алёна надела сорочку, чувствуя, как тонкая ткань липнет к ещё влажной коже, почти ничего не скрывая. Женщина окинула её взглядом, осталась довольна и, не попрощавшись, вышла, закрыв за собой дверь.

Алёна осталась одна в номере. Комната была большой, с широкой кроватью, покрытой бордовым покрывалом, тяжёлыми шторами и мягким ковром на полу. В углу стоял стол с фруктами и бутылкой шампанского в ведёрке со льдом. Она стояла посередине, глядя на своё отражение в тёмном зеркале над комодом, и не узнавала себя — чужую, бледную, в прозрачной сорочке, с пепельными волосами, ещё влажными после душа. Через несколько минут дверь открылась, и в номер шагнул мужчина. Он был среднего роста, одутловатый и рыхлый, с бугристым, покрытым неровностями лицом и пухлыми, влажными губами. Явно тратил на внешний вид куда больше денег, чем времени — дорогой костюм, белоснежная рубашка, слегка растрёпанные начавшие редеть волосы. Он оглядел Алёну с ног до головы, не скрывая похотливого интереса, и его пухлые губы растянулись в масляной улыбке.

— Ну что, деточка, — сказал он, сбрасывая пиджак на стул, он шагнул к ней, и Алёна почувствовала, как его короткие, толстые пальцы срывают с её плеч тонкую ткань сорочки, как она соскальзывает вниз по телу, оставляя её стоять совершенно голой перед этим человеком. В следующее мгновение она увидела его лицо близко-близко, и невольно, сама не понимая почему, подумала о том, что неделю назад она так же стояла перед Кириллом — первым мужчиной, который видел её обнажённой, который смотрел на неё с такой нежностью и благоговением. Слёзы навернулись на глаза сами собой, без её ведома, и она не могла их остановить. Иван Никитич, увидев слёзы, почему-то пришёл в восторг. Его лицо расплылось в почти сладострастной улыбке, и он начал жадно лапать её тело, сжимая грудь, ягодицы, проводя ладонями по бёдрам, приговаривая с отвратительным сюсюканьем: — Не плачь, деточка, не плачь, папочка тебя не обидит. Он толкнул её на кровать, и Алёна упала на бордовое покрывало, глядя в потолок, чувствуя, как он грубо раздвигает её ноги, как его пальцы касаются самого сокровенного, и слыша его мерзкий голос: — Покажи папочке, что у тебя там. Ну, давай, не стесняйся.

Алёна смотрела в потолок, не двигаясь, не сопротивляясь, позволяя ему делать всё, что он хочет. Она слышала, как он возится с брюками, как шуршит ткань, как он выдыхает с нетерпением, вытаскивая своё напряжённое достоинство. Потом она почувствовала, как он начинает елозить между её ног, безразлично, механически, не глядя на неё, как на бесчувственную куклу. Острая, режущая боль пронзила её, когда он вошёл, и она вскрикнула, прикусив губу. Иван Никитич не обратил внимания — он почти сразу же, с протяжным, хриплым выдохом отвалился от неё, тяжело дыша и поправляя съехавшие брюки. — А теперь, деточка, поцелуй папочку, — сказал он, поднося к её губам свой член, мокрый и грязный, весь в крови и сперме. Алёна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, но вместо того чтобы согнуться, она вдруг увидела себя со стороны — красивую голую девочку с пепельными волосами рядом рыхлым одутловатым мужчиной в белоснежной сорочке и дорогих брюках, и эта девочка медленно, механически приоткрывала рот, а мужчина довольно мычал, запрокинув голову. И Алёна, глядя на себя сверху, из холодной пустоты под потолком, чувствовала только ледяное оцепенение и ничего больше.

Алёна стояла в душе, и горячая вода стекала по её телу, смывая кровь, сперму и чужой запах. Она механически водила мочалкой по бёдрам, по животу, по груди, но движения были отстранёнными, будто она натирала не своё тело, а чужую куклу. Она тёрла до красноты, до боли, но внутри оставалась всё та же ледяная пустота, которая поселилась в ней ещё вчера. Она уже не чувствовала унижения, не чувствовала боли — только глухую, далёкую усталость и гулкую пустоту, которая, вопреки законам физики, тянула её вниз, к земле. Когда она выключила воду и вытерлась полотенцем, дверь ванной открылась без стука. Вошла та же строгая женщина с туго зачёсанными волосами. В руках она держала одежду Алёны — аккуратно сложенную, будто её и не снимали. Не глядя на голую девушку, женщина протянула ей вещи и сказала сухо, без всякого выражения: — Одевайтесь. Владимир Петрович ждёт вас в своём кабинете.

Алёна молча взяла одежду, надела её, чувствуя, как ткань касается ещё влажной кожи, и вышла из номера, не оглядываясь. Она прошла по длинному коридору, потом по лестнице, и через несколько минут уже стояла перед дверью кабинета заместителя ректора. Она постучала, услышала знакомое «Войдите» и шагнула внутрь. Владимир Петрович сидел за своим столом в том же безупречном костюме, сложив руки перед собой, и когда Алёна вошла, на его лице появилась лёгкая, довольная улыбка. — Садитесь, Алёна Андреевна, — сказал он ровным, деловым голосом. — Я рад, что вы приняли единственно верное решение. Вы сделали самый разумный выбор, и я уверен, что в будущем вы не пожалеете об этом. Он потянулся к столу, взял белый конверт — точно такой же, как тот, в котором были фотографии, — и протянул его Алёне. У неё на мгновение ёкнуло сердце: она снова увидела перед собой тот конверт, те снимки, тот ужас, который она пережила, глядя на них. Но когда она открыла его и заглянула внутрь, там оказалась не пачка фотографий, а плотная стопка стодолларовых банкнот. Алёна машинально прикинула - это была почти годовая зарплата её родителей.

Владимир Петрович продолжил тем же ровным тоном: — Кроме того, я решил освободить вас от занятий физкультурой. Это ни к чему, вы стройная, спортивная, дополнительная нагрузка вам не требуется. Вместо этого вы будете ходить на тренировки в этом же корпусе, на третьем этаже. Там есть оборудованный зал, и с вами будут заниматься специалисты. Вы будете осваивать технику, Алёна Андреевна. Поверьте, слёзы и покорность многих возбуждают, но этого недостаточно. Нужны навыки, и вы их получите.

Когда Алёна добралась до своей комнаты и переступила порог, Лиля, сидевшая на кровати с книгой в руках, вскочила, бросила томик на покрывало и в два шага оказалась рядом. Она обхватила Алёну за плечи, прижала к себе, сжала в крепких, почти отчаянных объятиях, будто хотела защитить её от всего мира, но Алёна стояла неподвижно, как кукла, бессильно свесив руки вдоль тела. Она не отвечала на объятие, не прижималась в ответ, не плакала — просто застыла, глядя куда-то сквозь Лилино плечо, в пустоту. Лиля отстранилась, заглянула в её лицо, пытаясь прочитать хоть что-то в этих пустых, ничего не выражающих глазах. — Ты как? — спросила она тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть. Алёна моргнула, будто вспоминая, как двигать мышцами лица, и ответила голосом, лишённым всякой интонации: — Никак. Не знаю. Нормально. Выбирай любой вариант. Она сделала паузу и добавила: — Дай чаю, пожалуйста.

Лиля метнулась к столу, налила кипяток из старого электрического чайника, бросила пакетик, размешала, подала кружку. Алёна взяла её в ладони, поднесла к губам, сделала два маленьких глотка, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, но не приносит ни тепла, ни облегчения. Она поставила кружку на стол, помолчала несколько секунд, глядя в стену, и спросила, почти беззвучно, запинаясь на полуслове: — Лиля, скажи... я теперь... — она запнулась, потом выдохнула короткое, резкое матерное слово, которое никогда раньше не произносила вслух. Лиля, услышав это, вспыхнула, как спичка. Её лицо исказилось от ярости, глаза загорелись таким гневом, что Алёна на мгновение отшатнулась. — Нет, Алёна! — почти закричала Лиля, сжимая кулаки. —Если кто тут блядь — так это этот ваш Иван Никитич — она выплюнула фамилию депутата с такой ненавистью, что это прозвучало как самое грязное ругательство.

Алёна, несмотря на своё ледяное оцепенение, слегка удивилась. Она подняла глаза на Лилю и увидела её совершенно иной — не той циничной, аполитичной девчонки, которая всегда бравировала равнодушием к политике и власти. Лиля дышала тяжело, сжав челюсти, и из неё слова вылетали, как пули: —Помнишь недавний кинофестиваль? Ну этот, “Est-West Cinema”. Ребята деньги нашли, со звёздами договорились, Кеслевский обещался приехать, Тыквер, Триер. Гостиницы забронированы, залы оплачены, материалы в типографии. И тут вылазит этот... Слуга народа грёбанный! «Ах, не допустим западную пошлость и порнографию на наш чистый экран». И депутатские запросы – в прокуратуру, в минкульт, в СК, в Спортлото... Ребят давай таскать «на беседы», спонсоры мнутся, не включить ли заднюю. И вонял, пока ему круглую сумму не сунули, один банкир расщедрился.

Тут Лиля резко хлопнула ладонью по столу, и от этого движения из сумочки Алёны, которая висела на спинке стула, выскользнул белый конверт и упал на пол, раскрывшись на ходу. Из него вылетела плотная пачка зелёных банкнот, рассыпавшись по старому линолеуму, и обе девушки на мгновение застыли, глядя на эти деньги, разбросанные у их ног, как опавшие листья. Алёна медленно, тяжело опустилась на корточки, собрала купюры обратно в конверт, аккуратно сложила их, будто это были не стодолларовые банкноты, а просто бумажки, и положила конверт на стол. Она подняла глаза на Лилю, и в её взгляде мелькнула тень грустной, как осенний дождь улыбки. — Видимо, это часть той самой суммы, которую заплатили депутату — сказала она тихо, почти беззвучно. — Круговорот дерьма в природе.

Лиля смотрела на конверт, потом на Алёну, и ярость в её глазах начала постепенно уступать место чему-то более спокойному, деловому. Она села напротив, сложила руки на столе и заговорила уже ровнее, хотя в голосе всё ещё звенели стальные нотки: — Ну что ж, Алёна. Насколько тебя знаю, ты сейчас терзаешься выбором -. спустить эти бумажки в унитаз — и они действительно превратятся в дерьмо, которое ты будешь смывать, чувствуя себя праведницей, или подбросить их в оргкомитет фестиваля с запиской «Возвращаю проклятые деньги» — и они, скорее всего, удивятся, но, возможно, обрадуются, хотя никто ничего не поймёт. Она помолчала, потом взяла конверт в руки, взвесила его на ладони и, чуть усмехнувшись уголком губ, продолжила: — Но я тебе скажу, как старшая подруга: никогда не торопись делать глупости. Время на это всегда найдётся. А пока... завтра с утра ты пойдёшь в — она назвала известный крупный банк, филиал которого находился через дорогу от общежития, — откроешь валютный счёт и положишь туда половину этой суммы. Потом понемногу, по частям, сможешь пересылать родителям. Скажешь, что нашла работу — репетитором, переводчиком, что-то в этом духе..

Алёна слушала, машинально кивая, и не пыталась возражать. Лиля отложила конверт, окинула Алёну критическим взглядом и добавила деловито: — А на вторую половину мы обновим твой гардероб. Хватит щеголять в лилькиных обносках. Ты, может, и не замечаешь, но в твоём возрасте и с твоей фигурой одежда должна быть твоей лучшей подругой, а не старой поношенной вещью. И если уж этот город решил тебя использовать, то пусть хотя бы платит тебе за это достойно.