Глава 4. Свет

Часть первая. Утро (Макс)

Он проснулся от света.

Солнечного, прямого, жёсткого, бившего в лицо через окно, которое он забыл занавесить. Невероятного, невозможного, петербургского ли, осеннего ли солнца, которого не бывает, но которое было. Яркое. Жёлтое. Как будто кто-то решил, что после вчерашней ночи, после всего что произошло нужно дать им свет.

Макс лежал и смотрел в потолок. Деревянные балки, тёмные от времени, с трещинами, как старые руки.

Вчера. Вчера его губы были на её плече. Кожа. Её кожа под его губами. Тёплая. Солёная, чуть, от пота, от огня, от всего, и пульс под кожей, тонкий, быстрый, как ручей подо льдом, и он чувствовал его губами, считал удары, и каждый удар был: «да, да, да, да». А потом она сказала «тебе пора спать». И он ушёл. И лёг. И не спал. И слышал, как она перевернулась. Как выдохнула. Как тихо, так тихо, что он не был уверен, слышал ли или придумал, застонала. И это «застонала», реальное или выдуманное, не давало спать. Лежал. Смотрел в потолок. Руки за головой. Тело натянуто, как струна, и внизу, в животе, в паху, везде, тяжесть, которая не уходила, которая была с ним всю ночь, тупая, ноющая, знакомая, но никогда такой долгой, такой неотвязной.

Он встал. Семь тридцать. Солнце. Тишина.

Макс вышел на кухню. Сварил кофе. Привычно, уже ритуал, руки сами делали то, чему учились неделю. Кофеварка гудела. Запах наполнял домик, тёплый, горький, живой. Он расставил на столе на веранде чашки, хлеб, масло, джем из сумки, которую Вера собирала с вечера. Аккуратно. По кругу. Как в кафе. Как будто это было важно. Как будто от того, как он расставит джем, зависит, что будет дальше.

Стук двери. Вера вышла из спальни.

Он обернулся.

Она была в его футболке.

Его. Серой, с логотипом какой-то группы, которую он слушал в прошлом году и уже не слушал. Футболка была ему велика, а ей доходила до середины бедра. Рукава закатаны. Волосы собраны в пучок, небрежный, наспех, пряди выбиваются и падают на шею. Ноги голые. От щиколоток до середины бедра. И лицо без косметики, и глаза сонные, тёмные, и родинка над губой, и губы, чуть припухшие от сна, и на щеке красный след от подушки, длинный, как царапина.

Она была красива. Так, как бывают красивы женщины утром, когда не знают, что красивы, когда не пытаются, когда просто вышли из спальни и стоят в дверях и щурятся от солнца.

— Доброе, — она сказала. Голос хриплый, утренний, с той хрипотцой, которая бывает, когда горло не проснулось, когда связки расслаблены и голос выходит из груди, а не из горла, и от этого звучит ниже, теплее, женственнее.

— Доброе. Кофе на веранде.

— На веранде?

— Погода решила, что поедим на воздухе.

Она посмотрела на него. Не долго. Не с тем взглядом, которым смотрела вчера, в полумраке, у камина, когда его губы были на её плече. Другим. Лёгким. Будто ничего не было. Будто вчера не было. Будто эта ночь первая, и утро первое, и они здесь впервые, и ничего между ними нет, кроме солнца и кофе.

Макс видел эту маску. Видел и принимал, и надевал свою. Нормальность. Утро. Кофе. Солнце. Сын и мать на веранде. Ничего особенного.

Они вышли. Веранда была узкая, деревянная, с перилами, за которыми спускался к озеру склон, заросший соснами. Солнце било сбоку, тёплое, не по-осеннему, и воздух пах хвоей и водой и чем-то сладким, что выделяет нагретая древесина. Вера села в плетёное кресло, поджала ноги, обхватила кружку. Макс сел напротив. Между ними стол, и на столе кофе, и хлеб, и джем, и солнце, и утро, и тишина, которая была не тяжёлой, не плотной, как вчера, а лёгкой, как воздух, как дыхание.

— Хорошо, — сказала Вера. Не ему. Себе. Озеру. Солнцу. Утру. — Какой день.

— Да, — сказал Макс. — Необычно для октября.

— Необычно, — она повторила и отпила кофе. Закрыла глаза. Запах, тепло, солнце на лице. Она была расслаблена. Или делала вид. Он не знал. Не мог знать. Но смотрел.

Смотрел на то, как солнце ложится на её лицо. На лоб, на переносицу, на скулы. На родинку, которая темнела на светлой коже, как точка на карте. На губы, которые касались кружки, и влага оставалась на верхней губе, и она не вытирала, и это стало привычным, знаком, интимностью, которую они оба теперь замечали и не замечали.

— Ты сегодня в моей футболке, — сказал он.

— Ага. Моя в комнате, а твоя на стуле. Не хотела идти переодеваться.

— Ты в нём спала?

Пауза. Короткая. Незаметная, если не знать, что искать. Но Макс знал. Он искал.

— Нет. Просто надела. Утром.

Она не смотрела на него. Смотрела на озеро. Но пальцы на кружке сжались чуть сильнее, и костяшки побелели на секунду, и Макс видел: врёт. Или не врёт. Или — не знает, врёт ли. Может быть, надела утром. Может быть, спала в ней. Может быть, проснулась, и его футболка была на стуле, и она взяла её, и прижала к лицу, и вдохала, и потом надела.

— Тебе идёт, — сказал он. Тонко. Не «тебе идёт моя футболка», нет. Просто «тебе идёт». Как в пятницу, с халатом. Как всегда. Два удара сердца. Три. Она не отводила глаз от озера, но щека, та, что была повёрнута к солнцу, порозовела. Не сильно. Едва. Как будто солнце сделало, а не он.

— Спасибо, — она сказала. И улыбнулась. Не ему. Озеру. Себе. Улыбнулась и отпила кофе и ничего не добавила, и это «ничего» было новым, потому что раньше она добавляла что-то отводящее, «да ладно тебе», «хватит уже», «ты дурак», а сейчас не добавила, и это «не добавила» было — разрешение. Маленькое, незаметное, как семя, которое упало в землю.

— У тебя джем на подбородке, — сказала она.

— Где?

— Вот. — Она протянула руку. Через стол. Пальцем, большим, вытерла ему подбородок. Касание. Быстрое, мимолётное, материнское. Но палец задержался. На секунду. На полторы. На коже его подбородка, щетинистой, грубой, и она почувствовала — он знал, что почувствовала, потому что её палец дрогнул, едва, как струна от слабого касания, и от этого дрожания у него внутри что-то сдвинулось, тяжёлое, горячее, внизу, в животе.

— Вот, — она сказала и убрала руку. И облизала палец. Большой. Вылизывающее движение, машинальное, как делают, когда ешь джем, когда пачкаешься, когда — но он смотрел на её язык, на её губы, на её палец, и не мог оторвать взгляд.

— Спасибо, — он сказал и улыбнулся. Улыбка вышла кривой, потому что внутри всё было натянуто, и мышцы лица не слушались, и он не знал, как выглядит со стороны, но надеялся, что нормально, что обычно, что так, как выглядит сын, которому мать вытерла джем с подбородка.

Они ели. Молча. Солнце грело. Озеро блестело. Сосны стояли. И между ними, между ним и ею, было — ничего. И всё. И это «всё» было — в том, как она сидела, поджав ноги, в его футболке, и солнце ложилось на её голые колени, и он видел, и она знала, что он видит, и не прятала.

— Макс, — сказала она, — а у тебя в школе-то проблем не будет? Ты вчера весь день без уроков, сегодня тоже. Понедельник же.

— У меня окно в расписании. Понедельник свободный.

— Врёшь.

— Вру, — он согласился легко, и она засмеялась. Звонко. Глупо. И смех был — хорошим. Лёгким. Не вчерашним, не ночным, не плотным. Дневным. Солнечным.

— Ну хоть честный, — она покачала головой. — Когда обратно?

— Завтра утром. Электричка в десять.

— Ладно. Хоть школу не совсем забросил.

Она допила кофе. Поставила кружку. Потянулась, выгнув спину, и футболка натянулась на груди, и он видел контур, тёмный, проступающий сквозь серую ткань, и отвёл взгляд. К озеру. К соснам. К чему угодно, к чему угодно, только не к её груди, которая была в его футболке, и контур которой проступал, и он видел, и не видел, и видел.

— Хочешь, искупаемся? — он сказал это прежде, чем подумал. Или подумал прежде, чем сказал. Неважно. Слово было в воздухе.

Вера посмотрела на него.

— Ты с ума сошёл. Октябрь.

— Вода тёплая. Осень тёплая. Солнце.

— Вода не может быть тёплой в октябре.

— Может. Проверим?

Она смотрела на него и смеялась, и в глазах её было что-то, чего он раньше не видел. Озорство. Живость. Игривость. Когда женщина говорит с мужчиной, и между ними — вызов, лёгкий, безопасный, как перебрасывание мяча.

— Ты ненормальный, — она сказала.

— Это не ответ.

— Это ответ. Ненормальные предложения не заслуживают нормальных ответов.

— Ты боишься?

— Я не боюсь.

— Тогда пойдём.

Она молчала. Секунду. Две. Три. Солнце било ей в лицо, и оно было розовым, тёплым, живым, и она — в его футболке, босая, с пучком и выбившимися прядями — выглядела как девочка, которая решает: прыгнуть или нет.

— Ладно, — она сказала. — Пошли. Но если я заболею — ты варишь мне бульон.

— Договорились.

Часть вторая. Озеро (Вера)

Они шли к воде по тропе, которую он нашёл вчера. Макс шёл впереди, в плавках, с полотенцем на шее, босой, уверенный, загорелый, с линией плеч, которая была — мужской. Не мальчиковой. Мужской. Когда он вырос? Она спрашивала себя это каждый день и каждый день не находила ответа.

Она шла за ним в купальнике. Чёрном, закрытом, спортивном. Поверх — накинула его футболку, и шла в ней, иона закрывала бёдра, и Вера была благодарна, потому что бёдра — она знала — были широкими, и купальник обтягивал, и она — тридцать три года, и после родов, и не та, что была в двадцать, и —

Стоп. Она остановила мысль. Остановила и посмотрела на неё со стороны: она думает о том, как выглядит в купальнике. Она. О том, как выглядит. Перед ним. Перед Максом. Перед сыном.

Она делала это потому, что ей было — хорошо. Не тревожно, не страшно, не стыдно. Хорошо. Легко. Как бывает, когда просыпаешься и понимаешь, что день — выходной, и никуда не надо, и солнце, и кто-то рядом, и этот кто-то — варит тебе кофе и говорит «тебе идёт» и вытирает джем с подбородка, и это — нормальное, хорошее, тёплое, и ничего больше.

Ничего больше. Она повторила это про себя, как заклинание. Ничего. Больше.

Поляна у озера была та же, что вчера. Тот же плед, та же трава, те же сосны. Но вчерашний вечер был — другим. Вчера здесь были сумерки, огонь, вино, разговор. Сегодня — полдень, солнце, свет, и свет был — безжалостным. Он показывал всё. Каждый корень, каждый камень, каждый лист.

Макс бросил полотенце на траву. Повернулся к ней.

— Ну, готова?

— Нет.

— Тогда готова.

Он засмеялся и побежал к воде. Разбег, прыжок, всплеск. Вода взметнулась белым, и он вынырнул, и крикнул:

— Холодная! Но можно!

— Сколько?

— Шестнадцать. Может, семнадцать.

— Врёшь.

— Иди проверь!

Она стояла на берегу. Солнце грело спину. Она взялась за футболку, потянула вверх, и — остановилась. Макс был в воде, в двадцати метрах, но видел. Он смотрел. Она знала, что смотрит. Она стояла спиной к нему и держала футболку в руках, и под футболкой был купальник, и она была одетая, и — всё равно. Она стояла спиной к нему, и он смотрел на её спину, и она это знала.

Она повернулась.

— Не подглядывай, — сказала она. Шутливо. Легко. Как подруга, а не как мать. Голос был — другим. Не материнским. Женским, с ноткой, которую она раньше не слышала в своём голосе, с ноткой — кокетства? Нет. Игры. Обычной, женской игры, которую играют все женщины, когда знают, что на них смотрят, и не против.

— Я смотрел на воду, — сказал Макс.

— Вообще-то вода слева от тебя.

Он засмеялся. Она засмеялась. И смех был — лёгкий, звонкий, глупый, и он летел над озером, и сосны слышали, и вода слышала, и это было — хорошо. Чисто. Просто.

Она сняла футболку. Бросила на траву. Стояла в купальнике. Чёрном, закрытом, спортивном. Ничего особенного. Но солнце падало на её тело, и тело было — белым, гладким, и ключицы проступали, и талия была узкой, явной, и бёдра — широкими, круглыми, и купальник сидел плотно, и — она знала, что он видит. Всё. При свете. Без полумрака, без камина, без теней. Дневной свет. Честный. Беспощадный.

Его лопатки двигались под кожей, когда он грёб. Она видела их, в воде, тёмные от загара, и между ними — желобок позвоночника, и вода стекала по нему, блестящая. Плечи — широкие, для семнадцати, и руки — сильные, от тренировок, и она смотрела на его тело в воде и думала: красивый. Он — красивый. Её сын — красивый. Это была простая мысль, материнская, нормальная, и она держалась за неё, как за поручень в качающемся вагоне.

Она вошла в воду. Медленно. По щиколотки, по колени, по бёдра. Холодно. Резко. Вода обхватила ноги, и тело сжалось, и кожа покрылась мурашками, и она выдохнула, резко, коротко:

— Ох.

— Ну? Что я говорил? Семнадцать!

— Семнадцать — это враньё.

— Ныряй. Помогает.

— Ничего не помогает. Ты ненормальный.

— Ныряй!

Он брызнул в неё. Вода, холодная, мелкими каплями, по лицу, по плечам, и она закрыла глаза и засмеялась, и брызгала обратно, и он уворачивался, и они брызгались, как дети, как пара, как двое, которым — хорошо. В холоде нет секса. В холоде нет голода. В холоде есть только вода, и смех, и мокрая кожа, и радость. Чистая, простая, без примеси, без подтекста, без двойного дна. Радость быть вместе. Быть живыми. Быть в воде, в октябре, в солнечный день, в этом невозможном, ненастоящем, подаренном дне.

Она нырнула. Вода обняла, сжала, холодная, безжалостная, и она вынырнула, отфыркиваясь, с мокрыми волосами, налипшими на лицо, и он был рядом, в двух метрах, и его лицо было мокрое, и капли на ресницах, и глаза — тёмные, большие, и он смотрел на неё, и она смотрела на него, и —

Момент. Один. Короткий. Как вспышка.

Она стояла в воде, мокрая, с налипшими волосами, и купальник прилип к телу, и ткань обтягивала грудь, и соски набухли от холода, проступали, тёмные, явные, и она знала, что он видит. И он знал, что она знает. И между ними, в воде, в холоде, в смехе, на секунду повисло — то. То, от чего они убегали. То, что было ночью, у камина, на плече... Оно стояло в воде, между ними, как третий, невидимый, и они оба его видели, и оба сделали вид, что показалось.

Она засмеялась. Громко. Слишком громко. И отвернулась, и поплыла, и он поплыл за ней, и они плавали, и брызгались, и кричали.

Часть третья. Берег (Макс)

Они вышли из воды. Мокрые, дрожащие, с мурашками на коже, с синими губами, с ногами красными от холода. Люди, которые сделали глупость и знают это, и им — весело. Потому что глупость была — хорошей.

Макс схватил полотенце. Одно. Большое, клетчатое. Обернул Веру. Быстро, заботливо, как заворачивают ребёнка после ванны. Движение было автоматическим, инстинктивным.

Она прижалась.

Инстинктивно. От холода. Тело к телу, мокрое к мокрому, через полотенце, через ткань, но — он чувствовал. Всё. Форму. Тяжесть. Вес её тела, который оперся на него, на секунду, на две, и в этом весе было — всё. Грудь, прижатая к его груди, через полотенце, через купальник, и он чувствовал — соски, твёрдые от холода, прижатые к его рёбрам, и от этого ощущения, от этой конкретной, анатомической, физиологической детали, у него перехватило дыхание. Её живот, прижатый к его животу, мягкий, тёплый, несмотря на холод, и — ниже. Ниже — её бёдра, прижатые к его бёдрам, и между ними — ничего, только ткань, только вода — всё.

Секунда. Две. Три.

И в третью секунду — что-то изменилось. Дрожь перестала быть от холода.

Он отстранился. Быстро. Как выдох. Взял второе полотенце, которое лежало на траве, набросил на плечи. И сказал — через плечо, спиной, не глядя:

— Давай чаю. Горячего. Надо согреться.

— Да, — она сказала. Одно слово. Голос — ровный. Слишком ровный. Как у людей, которые держатся.

Они пошли к домику. Между ними — три метра. Больше, чем нужно. Оба — чувствовали, что эти три метра — не случайны. Что эти три метра — стена, выстроенная из воздуха, из травы, из сосен, из всего, что они сказали, лишь бы не сказать того, что говорить было нельзя.

И больше — ни слова. Ни одного упоминания. Ни одного взгляда в ту сторону. Защита держала.

Часть четвёртая. Кухня (Вера)

Она готовила обед. Макароны с курицей, простое, быстрое, от чего согреваешься. Кухня домика была тесная, как их кухня на проспекте, и Макс — был рядом. Помогал. Резал, подавал, мешал. И они двигались в этом маленьком пространстве, как два магнита, которые вращаются друг вокруг друга, не сливаясь, но — близко, близко, и орбита сужалась, и ни один не замечал.

Она мешала соус. Он стоял рядом, резал лук на разделочной доске. Щурился. Глаза слезились. Она смотрела на его лицо, на слёзы, на щурящиеся глаза, и думала: смешной. Сильный, большой, с этими плечами, с этими руками, а режет лук и щурится, как ребёнок.

— Дай, — она сказала и протянула руку за ножом.

— Сам справлюсь.

— Дай. У меня привычка — я режу лук под водой. Так не щиплет.

Она забрала нож. Их руки встречались. Пальцы к пальцам. Она не отвела руку сразу. Держала — секунду. Его пальцы были тёплые, шершавые, и она чувствовала каждую неровность.

— Многое ты не знаешь, — сказала она и улыбнулась. Легко, играючи.

— Например?

— Например, что лук надо резать под водой. Что плавать в октябре - это к пневмонии. - она улыбнулась. - Многое.

— Ты меня недооцениваешь.

— Я тебя переоцениваю. Каждый день.

Он засмеялась. Она засмеялась. И смех был — лёгкий, тёплый, как пар от соуса, и они стояли на кухне, и она резала лук, и он стоял рядом, и между ними было — пятнадцать сантиметров, и в этих пятнадцати сантиметрах был воздух, который был — его, и её, и общий, и плотный, и тёплый, и пах чесноком и луком и курицей и им, ею, вместе.

Он мыл посуду. Она вытирала. Стояли рядом, бок о бок, и он подавал тарелку, и она брала, и он подавал вилку, и она брала, и он подавал чашку, и она брала, и их пальцы встречались. Каждый раз. Мимолётно, касательно, как рикошет. И каждый раз — она не убирала руку. И он — не убирал. И они стояли, и чашка была между ними, и их пальцы соприкасались, и — он отпускал первым. И она не смотрела. И он не смотрел.

— Мам, — сказал он, — хочешь, я схожу за хлебом? В посёлок?

— Макс, у нас три буханки.

— Зато прогуляюсь.

— Сиди уже. Прогулщик.

И толкнула его. Ладонью в плечо. Легко, играючи, как толкают, когда дразнят, когда — флиртуют. Она не знала, что флиртует. Она думала, что шутит. Что — по-дружески, по-свойски, как мать с сыном, как — нормально. Но ладонь легла на его плечо и задержалась, на секунду, и в эту секунду она почувствовала мышцу, твёрдую, мужскую, под тонкой тканью футболки, и от этого ощущения, от конкретности, от реальности этой мышцы под её ладонью, у неё что-то сдвинулось внутри, внизу, в животе, в том месте, которое она приказала молчать.

Он толкнул обратно. Ладонью в плечо. Легко, играючи. И его ладонь легла на её плечо, и задержалась, и они стояли, и смеялись, и смех был — лишний, слишком громкий, слишком долгий, и оба знали, что он лишний, и — смеялись ещё, потому что смех был единственным, что было разрешено.

Стук в дверь. Хозяйка. Пожилая женщина, в платке, с сумкой. Зашла — проверить, нужно ли что. Остановилась в дверях кухни. Смотрела. Они стояли рядом, у мойки, мокрые после купания, с полотенцами на плечах, смеющиеся. Хозяйка посмотрела. Улыбнулась. Понимающе. Тёпло. Будто увидела что-то знакомое, милое, хорошее. И ушла. Ни слова.

Вера смотрела ей вслед. Макс смотрел. И между ними промелькнуло — что-то. Вопрос. Почему она улыбнулась? Почему — так?

— Добрая, — сказал Макс.

— Ага, — сказала Вера. И не добавила. И не спросила. И не посмотрела на него.

Часть пятая. Пауза (Макс)

После обеда Вера легла отдыхать. Закрыла дверь. Тихо. Шлёпанцы по коридору, скрип кровати, тишина.

Макс вышел на веранду. Сел. Солнце висело над озером, низкое, осеннее, жёлтое. Телефон в руках. Тёплый. Живой.

Telegram. Уведомление. Praceptor.

Он смотрел на имя. Чёрный круг. Online. Сообщение:

«Она готова. Сегодня — последний шаг. Скажи ей. Скажи, что хочешь еёr. Прямо. Без обходных путей.»

Макс смотрел на экран. Буквы. Чёрные на белом. Чёткие. Понятные. И — впервые — тошнота. Не от желания. Не от страха. От — манипуляции. Кто-то — за ним. Кто-то — за ней. Кто-то написал пункты, по которым он шёл. Пункты привели сюда. К озеру. К её плечу. К «не останавливайся». И всё это — план? Чужой план?

Его затошнило. Реально, физически, желудок сжался, и во рту стало горько, и он положил телефон на перила, будто обожжённый, и смотрел на озеро, и вода была тёмной, и сосны были прямыми, и небо было синим, и всё было — настоящим. И он был — настоящий. И Вера — настоящая. А пункты — нет. Пункты — были словами на экране. Чужими словами.

Он взял телефон. Открыл диалог.

«Нет», — написал он.

Ответ — мгновенный:

«Ты не можешь сказать "нет". Ты уже здесь. Пути назад нет.»

Макс смотрел. И внутри — два голоса. Один: он прав. Ты здесь. Ты трогал её. Ты целовал её плечо. Она сказала «да». Это — сделано. Не вернуть. Другой: чёрт с ним, с «сделано». Я — решаю. Не он. Я. Мой рот. Мои руки. Мой выбор. Я — решаю.

«Есть, — написал он. — Я выхожу.»

Пауза. Длинная. Минута. Две. Потом:

«Очень зря. Не ты первый, не ты последний. Но я уверен, что мы с тобой ещё встретимся.»

Макс блокировал контакт. Палец нажал — и контакт исчез. Экран — чистый. Тихий. Чёрный. И Макс сидел на веранде, и смотрел на озеро, и впервые за три недели был — один. По-настоящему один. Без пунктов. Без плана. Без учителя.

И это этого было — страшно. И — хорошо. И — непонятно. Потому что: если без пунктов, то — что? Как? Что делать с тем, что внутри? С голодом, с теплом, с образом её тела в воде, мокрого, белого, с набухшими сосками, проступающими сквозь ткань? С памятью губ на её плече? С её «не останавливайся»? Это — не пункты. Это — он. Его. Живое. Настоящее. И — страшное. Потому что если это не план, то это — он сам. И он сам — хочет. Свою мать. И это — не чужой план, не чужие слова, не форум. Это — он.

Дверь за спиной. Шаги. Вера вышла. Подошла. Села рядом. Молча. Просто — села. Не рядом, не вплотную, а — на соседнее кресло, и молчала, и смотрела на озеро, и он молчал, и смотрел на озеро, и между ними было — молчание, которое было — тёплым.

— Всё нормально? — спросила она.

— Да. Просто думал. О разном.

— О каком разном?

И раньше — раньше бы спросила. Настойчиво, матерински: «Что случилось? Проблемы в школе? Кто-то обидел?» Сейчас — спросила — и остановилась. Дала пространство. Не лезла. Не тянула. Сидела рядом и ждала, и это ожидание было — уважением. Не «мать уважает сына». Человек уважает человека. Которому — доверяет. Которому — даёт — быть.

— О разном, — он повторил. И улыбнулся. И она улыбнулась. И больше — не спрашивала.

Часть шестая. Вечер. Костёр (Вера)

Он развёл костёр. У озера, на поляне, где они были вчера. Сосны стояли чёрными столбами на фоне неба, которое было — розовым. Невероятно, невозможно розовым, как будто кто-то разлил в нём краску, и она растеклась, и облака окрасились, и вода окрасилась, и всё было — розовым, тёплым, как кровь, как вино.

Макс складывал ветки, поджигал, и огонь занимался, и тени плясали, и свет огня падал ему на лицо снизу, и лицо было — красивым. Сосредоточенным. Мужским. Она стояла и смотрела, и думала: красивый. Он — красивый. И это слово — «красивый» — было простым, и она думала его просто, без подтекста, без второго дна. Красивый мужчина разжигает костёр. Просто.

Он сел на плед. И она села рядом. Плечом к плечу. Не напротив. И плечо к плечу было — естественным, как дыхание, и она не думала об этом, и это было — хорошо.

Становилось прохладно. Солнце село. Розовое небо ушло. Осталось — синее, темное. И звёзды, первые звёзды, и огонь, который трещал и бросал искры, и искры летели вверх, как маленькие, жёлтые, живые.

Макс снял куртку. Накинул ей на плечи. Молча. Не спросив. Просто — снял и накинул. И куртка была — большой, тёплой, и пахла им. Древесным, дымным, тёплым. Его запах. Она вдыхала. Глубоко. Не скрывая. И это вдыхание было — интимным, тихим, незаметным.

— Спасибо, — она сказала.

— Не холодно?

— Нет. Тепло.

Они молчали. Огонь трещал. Озеро темнело. Сосны стояли.

— Вера, — сказал он. Не «мам». «Вера». Как вчера, у двери. Как — имя, которое всегда было его произносить. — Какой ты была? До? Ну, до меня. До всего.

Она повернулась. Он смотрел на огонь, не на неё. Лицо — в профиль, освещенное снизу, тёмное, с тенями, и она смотрела на его профиль и думала: какой вопрос. Простой. Детский. И — не детский.

— Какой я была, — она повторила. Не вопрос. Утверждение. Будто пробовала. — Я была... другой. Наверное.

— Какой?

— Весёлой. Глупой. Хотела — многого. Хотела — в Париж. Учить французский. Путешествовать. Узнать мир.

— И?

— И — забеременела. В семнадцать. И всё. Париж — отменился.

— Ты жалеешь?

Она молчала. Долго. Огонь горел. Дрова оседали. Тени двигались.

— Нет, — она сказала. И голос был — тихий, ровный, без драмы. — Не жалею. Потому что есть ты. Но — иногда — скучаю. По той. По той, которая хотела в Париж.

— Поезжай.

— Куда? Зачем? Мне тридцать три. Я — медсестра. У меня — сын. У меня — ипотека.

— У тебя есть ты. И ты — стоишь больше, чем Париж.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё.

— Ты так думаешь?

— Я так знаю.

Она отвернулась. К огню. Потому что смотреть на него было — трудно. Потому что в его глазах было что-то, что виделела только она, что-то, что было — для неё, что-то, от чего внутри плавилось, и таяло, и текло, как воск, и она не хотела, чтобы таяло, и не могла остановить.

Она сидела, и его куртка была на её плечах, и его слова были в воздухе, и от этого внутри что-то открывалось. Не резко, не вспышкой. Медленно. Как дверь, которую толкают, и она поддаётся, и щель расширяется, и свет — проходит.

— Ладно, философ. Хватит на сегодня. Погасим огонь и спать. Ты завтра обещал электричку.

— Обещал.

Они встали. Потушили костёр. Пошли к домику. И между ними — полметра, и полметра — правильно, и оба — знали, что правильно, и оба — чувствовали, что правильно — не то, что хочется. Но — шли. И молчали. И молчание было — тёплым.

Часть седьмая. Ночь. Стена (Вера)

Они вернулись в домик. Весело. Смеясь. Над чем-то пустяковым. Он рассказал анекдот, глупый, не смешной, но она смеялась, громко, слишком громко, и он смеялся, и смех был — защитой. Стеной из звука, за которой — тишина, а в тишине — то, от чего смех спасал.

Она споткнулась о корень на тропе. Он поймал. За локоть. Снова, как вчера. Его пальцы на её локте, и она чувствовала — каждый, и от каждого — ток, и он поставил её на ноги, и не отпустил сразу, и она не отстранилась сразу, и секунда висела, и — он отпустил. И она — отстранилась. И они — засмеялись. И смех был — лишний.

Расходились. Комнаты. Двери. Стена.

Вера легла. Натянула одеяло. Закрыла глаза. Открыла. Закрыла. Перевернулась. На бок. На другой. На спину. Потолок. Балки. Тени. Тишина.

Она не могла уснуть.

Подушка. Тонкая, мягкая, незнакомая, не её. Дома — её, старая, привычная, к которой привыкла голова, шея, тело. Здесь — другая. И от этой «другой» — шея не расслабляется, и голова не находит места, и —

Она ворочалась. Скидывала одеяло. Натягивала. Скидывала. Жарко. Холодно. Жарко.

Встала. Прошла по комнате. Босиком, по холодному полу. Остановилась у стула. На стуле — его куртка. Та самая. Которую он накинул ей на плечи у костра. Которую она принесла домой, завернувшись, и не сняла, и повесила на стул, и не отдала, и он не попросил.

Куртка висела. Большая, тёмная. Пахла — им. Древесным, дымным, тёплым.

Она взяла куртку. Поднесла к лицу. Вдохнула. Глубоко. Закрыла глаза. Запах. Его. Дым, дерево, пот, что-то молодое, что-то мужское, что-то — его. Она вдыхала, и внутри — то, что таяло у костра, снова текло, и она не могла остановить, и не хотела, и — хотела остановить, и не могла.

Она свернула куртку. Положила под подушку. Край торчал. Она прижалась лицом к этому краю, к ткани, к запаху, и лежала, и вдыхала, и тепло шло от куртки, от запаха, от — него, и это было — сумасшествие, она знала, это было — сумасшествие, лежать и прижиматься к куртке своего сына, вдыхать его запах, и чувствовать — тепло, и — голод, и — тоску.

Она сжала бёдра. Старый, привычный, десятилетний рефлекс. Сжала — и — не смогла держать. Расслабила. Сжала. Расслабила. И между «сжать» и «расслабить» была — она. Вся. Две Веры. Одна — сжимает, прячет, молчит. Другая — расслабляет, открывает, хочет. И одна побеждала.

За стеной — он. Не спит. Она знала. Чувствовала. Как чувтсвуют человека в соседней комнате. Присутствием. Телом. Воздухом, который был — тяжелее, темнее, гуще. Он лежал там, за стеной, и — не спал, и она не спала, и стена между ними была — тонкой, и стена — не была стеной, стена была — паузой, длинной, тёмной, тёплой паузой, и в этой паузе — всё.

Она прижалась лицом к куртке. Вдохнула. Закрыла глаза. И в темноте за закрытыми веками было — его лицо. Профиль у костра. Освещенный снизу. Тёмные глаза. Серьёзные. «Ты стоишь больше, чем Париж». И от этих слов, от памяти, от — него — внутри что-то двигалось. Медленно. Тяжело. Как прилив. Вода, которая поднимается, и не остановить, и не остановить, и —

Она положила руку. На живот. На ткань майки. И — ниже. На ткань шорт. И — ниже. На край. На границу. И — остановилась. На краю. На границе. Остановилась...