После того утра поездка практически закончилась. Корпоративные мероприятия завершились пару дней назад — все эти совещания, дискуссии и ужины, на которых я был обязан присутствовать, остались позади. Последние порты тоже остались за кормой. Впереди ждали два дня в открытом море и две ночи между ними — сплошная водная гладь до самого дома и никаких обязательств, требующих нашего присутствия где-либо еще.

Поэтому мы не выходили из каюты — если не считать того дня, когда я отправил ее наверх, к Алексис. Я никогда не запирал дверь; в этом не было нужды. Она все время оставалась незапертой — а за ней целый корабль, — но уже на второй день она перестала даже смотреть в ту сторону. Она не пыталась уйти, потому что это ни к чему не вело, да и сама вера в то, что это может помочь, в ней постепенно угасла. Это исчезло первым — еще до нашей ссоры: мысль о том, что дверь может ей пригодиться.

С каждым разом она сдавалась все быстрее — а таких моментов за эти последние дни было немало. Не по доброй воле — просто сопротивление становилось все короче. Когда я впервые потянулся к ней после того утра, она набросилась на меня так же, как в самую первую ночь, — и это снова ни к чему не привело, оставив лишь боль. В следующий раз сопротивления было меньше. А потом она перестала тратить силы на то, что не работало — все эти попытки оттолкнуть, вывернуться, мольбы «пожалуйста, не надо», — и сосредоточилась на единственном, что, как ей казалось, оставалось под ее контролем: на молчании. Лицо в подушку. Звуки, запертые за стиснутыми зубами.

Но и эту битву она проиграла, причем отняло ее у нее собственное тело, а не я. Оно начинало откликаться влагой еще до того, как я успевал к ней прикоснуться, самопроизвольно сжимаясь вокруг меня и вытягивая из горла те звуки, которые она изо всех сил пыталась сдержать. Именно это она не могла вынести. Меня она могла пережить. Но собственное тело, выгибающееся мне навстречу, взрывающееся оргазмом вокруг моего члена, пока губы твердили «нет» и «я не могу»... Она кончала, ненавидя это, с красными пятнами на груди, испытывая отвращение к самой себе, даже не успев перестать дрожать. В конце концов она уже не могла лежать и притворяться, что ничего не происходит. Её тело просто перестало быть на её стороне.

И каждый раз я кончал в нее — не было причин сдерживаться: ни «окна» фертильности, которое можно было бы упустить, ни необходимости беречь семя для чего-то иного. Я просто наполнял ее, оставлял всё внутри, а через пару часов повторял снова, поверх того, что уже было там. За одни сутки воздух в каюте стал густым: пот, секс и сладко-кислый мускус всего, что я раз за разом оставлял в ней, — всё это висело в тесном помещении с закрытой дверью, пока кондиционер безнадежно проигрывал битву с духотой. Табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ» так и осталась висеть на ручке. До конца путешествия ни одна горничная не переступила порог: стоило сделать всего два шага внутрь, как комната выдала бы всю историю, а убрать этот беспорядок так, чтобы это выглядело невинно, было невозможно — поэтому уборку никто не делал. Мы жили в этом запахе, в атмосфере того, чем занимались, и оставляли весь этот смрадный хаос на момент высадки: тогда можно было бы просто содрать постельное белье и распахнуть дверь на балкон — и каюта ничем не отличалась бы от любой другой на корабле. Заказы из службы доставки еды оставляли за дверью, а подносы я заносил сам.

Так прошли эти последние два дня. И этот день начался точно так же, как и остальные.

Подушка под ее щекой уже стала влажной, когда я почувствовал, как всё начинается: резкое, непроизвольное сжатие мышц вокруг меня — стремительное и слепое; ее тело приняло решение раньше, чем она успела осознать это и озвучить. Я взял ее сзади; под бедрами была подушка, приподнимавшая их под нужным мне углом; одной ладонью я прижимал ее к кровати, упершись между лопаток, а другой совершал медленные, глубокие движения, каждый раз попадая в одну и ту же точку — ту самую, которую я искал с прошлой ночи и карту которой наконец изучил досконально.

«Нет... Пап, не надо, я не хочу...» Голос срывался, слова тонули в подушке, а пальцы сжимали простыню в кулаки, вместо того чтобы оттолкнуть меня. Но бедра уже жили своей жизнью: она беспомощно подавалась назад, навстречу мне, — движения, не имевшие ничего общего с тем «нет», что все еще слетало с ее губ. Я чувствовал, как она раскрывается мне навстречу, становясь с каждой секундой горячее и влажнее, и точно знал, что произойдет дальше, ведь я сам проложил этот путь — ночь за ночью, обучая ее тело маршруту, который оно никогда не просило изучать.

«Вот оно». Я не сбавлял темпа. «Чувствуешь, детка? Твое тело уже сказало "да". Неважно, с чем там еще спорят твои губы».

Она содрогнулась в моих объятиях, издав звук, начавшийся как всхлип, но так им и не закончившийся: спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса, а киска сжималась так крепко и часто, что мне пришлось замереть и просто выдержать этот напор, оставаясь внутри до самого основания, пока ее сотрясала эта бурная, почти болезненная разрядка; из горла вырвался необузданный крик, который она резко оборвала, едва услышав собственный голос. Она уткнулась лицом в подушку, прячась, а все ее тело сковало напряжение — уже не от удовольствия, или, по крайней мере, не только от него: стыд нахлынул в ту же долю секунды, когда угасали последние волны оргазма, а ее бедра все еще дрожали, касаясь моих.

«Я не... это было не...» Она не смогла закончить фразу. Да и не нужно было. Я чувствовал, как она все еще слегка подергивается вокруг меня, как влага стекает по ее бедрам, не оставляя сомнений в том, что увидишь потом на простыне; я сделал еще пару-тройку движений и закончил глубоким толчком, вслух описывая каждое свое действие, а она потом лежала подо мной — неподвижная, молчаливая, дыша так тяжело, словно только что пробежала марафон.

Где-то в разгар этого процесса мой телефон, лежавший экраном вниз на прикроватной тумбочке, загорелся и раз вибрировал, глухо стукнув о дерево. Я не стал к нему тянуться, пока все не закончилось.

"Приходите сегодня вечером ко мне, а не в бар. Бери её с собой. Алексис уже спрашивает, куда вы подевались." Написал Чарльз Халлоран.

Чарльз не любил ни восклицательных знаков, ни пустой болтовни. В этих словах, казалось бы, не было ничего такого, от чего по спине мог бы пробежать холодок. И всё же он пробежал — приятный такой холодок, копившийся с того самого вечера пять дней назад, когда я сидел в баре рядом с мужчиной, который уже точно знал, к чему всё это идёт.

Я велел Валери переодеться во что-нибудь, кроме пижамы. Стоило мне упомянуть Алексис, как она тут же оживилась — ведь она целыми днями сидела взаперти в каюте, а Алексис была, пожалуй, единственным светлым пятном в этой поездке; Валери натянула сарафан поверх бикини (потому что Алексис вечно где-нибудь плескалась в воде) и на скорую руку соорудила прическу, глядясь в зеркало — а я делал вид, что не смотрю.

Коридор после каюты — холодной, с застоявшимся воздухом, лишенным всякого запаха, — обдал свежестью, словно чистой водой; я видел, как Валери жадно вдыхает этот воздух, точно вынырнув с большой глубины. Что бы ни произошло с ней в той комнате, большую часть пережитого она оставила за порогом. К тому моменту, как подошел лифт, на ее лице уже застыло привычное выражение — такое бывает у девушки, отправившейся в приятное путешествие с отцом.

В этот час корабль был залит золотистым светом и почти пуст: представления закончились, пожилые пассажиры разошлись по каютам, а остальные подались к игровым столам. Вместе с нами в стеклянном лифте поднялись на пару этажей супруги-пенсионеры; женщина улыбнулась Валери так, как пожилые дамы улыбаются хорошеньким девушкам, даже не подозревая, что стоит в шаге от той, из кого под легким летним платьем только что вытекал ее собственный отец. Валери улыбнулась в ответ — легко и непринужденно — и прижалась ко мне. Я придерживал ее за поясницу и чувствовал, как осторожно она ступает, когда мы вышли: движения были чуть замедленными, с широкой постановкой ног — в ее походке уже проявилась та новая особенность, которой Чарльз меньше чем через час даст свое название. По дороге наверх никто не обратил на нас особого внимания. Мужчина мог вести собственную дочь по тихому коридору к номеру другого мужчины — сразу после секса, с остатками чужой влаги внутри, в наряде для джакузи, — и не вызывать ни у кого ни малейшего интереса. Просто еще два лица в плавучем городе незнакомцев, которые забудут о них еще до завтрака.

Каюта Чарльза находилась в дальнем, тихом конце верхней палубы — там, где почивали богачи. На последних шагах Валери замедлила ход, сама того не замечая. Я не стал замедляться вместе с ней. Я постучал.

Внутри всё выглядело так, словно это была каюта с другого корабля: полноценная зона отдыха вместо узкой полоски ковра между кроватью и стеной; бутылка, покрытая капельками конденсата в ведерке со льдом — такие бесплатно не предлагали людям с моей зарплатой; стеклянные двери, распахнутые настежь и открывающие выход на личный балкончик с небольшим джакузи в углу, над водой которого в ночном воздухе поднимался пар. Два низких шезлонга стояли вплотную к бортику джакузи — так близко, что колени почти касались плитки. Алексис уже была в воде; она раскинула руки по краям ванны, а её мокрые волосы были гладко зачесаны назад.

— Залезай, боже, тут так тепло. — Она тут же ухватила Валери за руку, стоило той подойти, и потянула на себя. — Спаси меня, папа уже битый час рассуждает о контейнерных перевозках.

Валери рассмеялась — коротким, искренним смешком, по привычке прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть брекеты; она стянула сарафан, оставшись в бикини, и погрузилась в воду напротив Алексис. Они склонили головы друг к другу, разглядывая что-то в телефоне, и продолжали тихо смеяться — это был разговор «для своих», в котором не было места ни мне, ни кому-либо еще.

Чарльз протянул мне бокал, даже не спросив, чего я хочу, и кивком указал на шезлонг у бортика: «Садись».

Какое-то время всё шло легко — так легко, как обычно складывалось всё, что касалось Чарльза: двое мужчин в низких креслах, хороший скотч, вода под рукой — даже вставать не нужно, смеющиеся девушки между нами, тёплая ночь, мягкий свет... Снаружи всё выглядело так, что случайный официант даже не обернулся бы вслед. Он спросил о цифрах из моего региона, и я назвал ему реальные данные; где-то за разговором о делах его взгляд скользнул к ванне — так же неспешно, как он всегда смотрел на Валери, только сегодня уже не было нужды притворяться, что он этого не делает.

Он поставил стакан и встал, не сказав ни слова, но вся поза Алексис изменилась ещё до того, как он к ней обратился: подбородок приподнялся, спина расслабилась, став податливой — она словно попала в старую, привычную колею. Он присел на корточки у края ванны, подхватил её за подбородок, повернул лицо к себе и медленно поцеловал, пока одна его рука скользнула под воду.

Валери рядом со мной замерла. Это была не та выученная неподвижность, которую она демонстрировала мне, — что-то более первобытное, дикое. Её губы приоткрылись и так и остались полуоткрытыми. Она видела, как то, о чём ей лишь рассказывали, становится реальностью — всего в двух метрах от неё. Она не отводила взгляда. Не думаю, что она вообще помнила о такой возможности.

Чарльз продолжал говорить, пока ласкал её, — голос низкий, ровный; он обращался не столько к Алексис, сколько ко мне, словно комментируя демонстрацию приёма. «Три года прошло, а она всё так же реагирует». Медленное движение руки под водой заставило её издать новый, более высокий звук. «Требуется время, чтобы в её реакциях перестал звучать страх». Он сильнее запрокинул её подбородок, наблюдая, как напрягается горло. «Хорошая девочка». Тон ровный, без нежности — одобрение бригадира. Её рука сама собой поднялась из воды и на долю секунды легла на живот — никакого вздрагивания, просто рука нашла место, где ей случалось бывать и без команды, а затем вернулась на край ванны, словно никуда и не уходила.

— Иди займись Фрэнком, — сказал Чарльз, кивнув в сторону моего кресла так же непринужденно, как если бы передавал мне остатки скотча. — Поработай своим ртом. Пусть мужчина получит удовольствие.

Алексис уже наполовину выбралась из воды, тяжело дыша, — но рука Валери метнулась вперед и вцепилась мне в предплечье еще до того, как Алексис успела сделать хоть шаг в сторону моего кресла.

Я посмотрел на эту руку. Валери тоже на нее взглянула — с опозданием на полсекунды, так что притвориться, будто она этого не делала, уже не вышло; лицо ее напряглось и вспыхнуло — точно такое же выражение было у нее за столом в вечер торжественного ужина, когда пальцы Дайаны касались моего рукава, только теперь этот взгляд предназначался другой женщине. Она не хотела, чтобы рядом со мной оказывалась какая-либо девица. Вот и всё — просто и понятно, и никакого отношения к попыткам спастись от чего-либо это не имело.

Алексис поняла всё мгновенно и рассмеялась — легко, без обиды, — а затем снова откинулась на дальний бортик бассейна. — Ладно, ладно. Тише, девочка. — Сказано это было по-доброму, в шутливом тоне, как дразнят подругу, — но уши у Валери покраснели, а руку мою она так и не отпустила.

Чарльз не повел ее к дивану. Он вышел из воды, придерживая Алексис, которая опиралась на его бок; не спеша вытер ее полотенцем и, даже не взглянув на диван, повел к широкой кровати у дальней стены — очевидно, его собственной, рассчитанной человек на четверых. Он не оставил ни секунды на сомнения в том, что именно так всё и было задумано на этот вечер.

— Подведи ее сюда, — сказал он мне, не оборачиваясь, и тут же уложил Алексис на подушки. — Одновременно. Рядом. Я хочу, чтобы они видели, как это происходит, а не просто слышали звуки по соседству.

Это не было просьбой, и полтора года жизни, приучившие меня не отказывать мужчинам, которые говорили таким тоном — будь то в офисе, на барном стуле или здесь, — не оставляли мне пространства для возражений. Я помог Валери выбраться из ванны, завернул ее в полотенце (даже не завязав узел) и подвел к кровати; она послушно заняла место рядом с Алексис — их разделяла лишь полоска белой простыни, но ничто не мешало им видеть то, что вот-вот должно было произойти.

Чарльз без лишних церемоний стянул плавки, и на свет явилось весьма внушительное «орудие» — куда солиднее, чем у среднестатистического мужчины; ему уж точно нечего было стесняться. Затем я избавился от своей одежды, и достоинство Чарльза перестало быть центром всеобщего внимания: взгляд Алексис первым делом метнулся ко мне — так смотрят на нечто гораздо более крупное, чем ожидали увидеть. У нее перехватило дыхание. Чарльз тоже это услышал.

«Напугал тебя». Он окинул меня взглядом — таким же деловитым, каким осматривал партию товара, — и коротко кивнул: не в знак восхищения, а словно пересчитывая цифры в большую сторону. «Больше, чем она привыкла, — сказал он Алексис, словно меня тут и не было. — Не кривись так. Ей это нравится. Ей нравится, когда ее растягивают до предела чем-то таким огромным и наполняют до самых глубин». Говоря это, он неспешно перевел взгляд на Валери, словно смакуя то, что принадлежало другому. «Это уже видно по ней. По тому, как она ходит. Стоит девушке так широко раскрыться, что потом уже не сойтись обратно, — и это отпечатывается в походке: каждый шаг выдает, что с ней сделали и какого размера был этот член. Правда ведь, милая?»

Лицо Валери вспыхнуло; она промолчала, но и взгляда не отвела. Ей и не нужно было отвечать. Какая-то извращенная часть ее существа уже произвела те же расчеты, что и он, и пришла к тому же выводу — и оба они это понимали.

Алексис на долю секунды взглянула на Валери — в ее глазах мелькнуло то ли сочувствие, то ли зависть, не разберешь, — а затем снова перевела взгляд на отца, вскинув подбородок в привычном жесте покорности. Узкие бедра, прямые линии — в свои годы она еще не обрела женственных форм. Вэл была куда более фигуристой, чем Алексис когда-либо станет; глядя на них, стоящих рядом, я ощутил нечто гадкое, но приносящее удовлетворение: моя девчонка — самка куда лучше, чем она, и мне для этого даже пальцем не пришлось пошевелить.

Я прислонился спиной к изголовью и усадил Валери к себе на колени лицом ко мне; она широко развела ноги, охватывая мои бедра. Стоило моей руке коснуться ее между ног, как она вся напряглась. Затем я опустил ее на себя — одним долгим, медленным движением; ее упругое тело подавалось, уступая мне по миллиметру и сжимаясь на всем пути вниз, словно все еще не могло поверить в размеры того, что в него входит. Пока она опускалась, ее дыхание стало прерывистым и высоким. «Пап...» — и больше ни слова.

«Двигайся». Я заставил её бёдра двигаться — сначала короткими движениями, затем широкими и глубокими; она всем весом опускалась на меня, подавалась назад и снова опускалась. Каждый раз, когда она приподнималась, я выскальзывал из неё — гладкий и блестящий, густо покрытый её собственной смазкой, влажный до самого основания; а при каждом новом движении вниз я снова погружался в эту влагу. Она так плотно обхватывала меня, что внутри не оставалось места для воздуха, и тот, что всё же попадал внутрь, с силой вырывался наружу на обратном ходу — влажные, прерывистые, хлюпающие звуки, громкие и отчётливые в тишине номера; её собственное тело выталкивало воздух мимо меня с каждым движением, потому что я заполнял её слишком плотно, не оставляя ему иного пути.

Её лицо вспыхнуло алым и так и осталось красным. Ей хотелось умереть — я чувствовал это желание; она продолжала двигаться на мне, всё её тело горело и напряглось от стыда, но звуки всё равно вырывались наружу.

«Вот оно». Голос Чарльза донёсся с другого конца кровати — он даже не повернул головы, произнося это так же непринужденно, как говорят о погоде. «Вот как звучит девушка, принимающая в себя больше, чем позволяет природа. Слышишь? Это звук того, что размер не подходит». Валери издала тихий, надломленный стон и уткнулась лицом мне в плечо, но это не замедлило движения её бёдер и не остановило хлюпающие звуки, а краснота разлилась по всей её груди.

Верх от купальника остался в ванной, и я держал её грудь в ладонях — она была такой пышной, что едва помещалась в руки; грудь вздымалась и опадала в такт каждому движению, а рот то открывался, то закрывался, словно она пыталась сдержать всё остальное. Но сдержать не удавалось. Звуки тоже рвались наружу — тихие, прерывистые, сопровождающие каждое движение.

Алексис двигалась в том же ритме — быстрее, увереннее, словно по отработанной схеме. Каждый раз, когда она приподнималась над отцом, я замечала блеск, пробегавший по его телу, — влажный, отчетливый, не оставляющий сомнений, что бы ни выражало при этом ее лицо. Она невольно была обращена к Валери — так близко, что их колени почти соприкасались поверх тел мужчин. В какой-то момент этого ритмичного движения девушки встретились взглядами и замерли. Ни слова. Ничего такого, что можно было бы облечь в конкретные слова. Лишь долгий взгляд, брошенный поверх голов мужчин, — «я знаю», «может быть» или «прости», а то и всё сразу, — исчезнувший прежде, чем кто-либо из нас успел осознать, что именно уловил.

Именно в этом ритме, с прямой спиной, выгнутой для равновесия, — когда ее фигура была открыта, без малейшей попытки что-то скрыть или спрятать, — в свете лампы отчетливо обозначилась округлость в нижней части живота Алексис. На этот раз тень не могла скрыть правду. Я посмотрела на Чарльза. А он уже следил за моим взглядом.

«Три месяца». Спокойно, без тени волнения — словно мужчина, уточняющий дату доставки. «Может, ближе к четырем. Этот задержался дольше, чем предыдущие». В его голосе звучало не больше эмоций, чем когда он обсуждал с нами работу в баре пять вечера назад. «Разберемся после следующего порта. Спешить некуда». Его руки не покидали бедер Алексис, задавая ей ритм на протяжении всего процесса; она даже не вздрогнула, когда о ней заговорили так — словно ее здесь не было, прямо у нее над головой, в самый разгар близости. Она лишь продолжала смотреть на Валери. А Валери смотрела на округлившийся живот Алексис так, как смотрят на вещь, которую тебе специально показывают, — и в выражении ее лица читалось уже не то, что минуту назад, когда они обменивались взглядами с Алексис. Что-то более похожее на арифметику. Девушка, которая ведет подсчеты по календарю собственного тела — и которой не нравится полученный ответ.

«Переверни их». Чарльз уже поворачивал Алексис на спину, закидывая ее лодыжки себе на плечи и складывая ее тело почти пополам под собой. «Лучшая штука, чтобы заделать в ней ребенка. Всё остается ровно там, где и должно быть, когда дело сделано». Грубо. Прямолинейно. И стыда в этом не больше, чем когда мужчина зачитывает технические характеристики.

Я уложил Валери так же — навзничь, закинув её лодыжки себе на плечи и прижав колени к ушам, — и вошел в неё сверху. Глубоко; новый угол позволял мне доставать до самой глубины, глубже, чем удавалось за всю ночь. Она издала звук, которого я от неё ещё не слышал — высокий, полный изумления; её руки метнулись к моим предплечьям и вцепились в них мертвой хваткой. В такой позе живот Алексис оказывался спрятанным за её же бедрами — теперь он был скрыт, а не выставлен напоказ, — и Вэл больше не приходилось на него смотреть.

Я не дал ей ни секунды на раздумья о том, кто за нами наблюдает. Я двигался резче, с каждым толчком проникая до самого предела; её тело уже сжималось вокруг меня — тем самым стремительным, непроизвольным образом, который возникал теперь независимо от её желания. «Вот так, — тихо сказал я, склонившись к её уху. — Именно так. Не сопротивляйся в этот раз».

На следующем же толчке она сорвалась. Крик вырвался из неё прежде, чем она успела прикрыть рот рукой, — долгий, высокий вопль, заставивший Чарльза отвести взгляд от собственной дочери, а Алексис — обернуться долю секунды спустя; спина Валери резко выгнулась дугой, отрываясь от кровати, а всё тело то сжималось вокруг меня, то отпускало, то снова сжималось, словно пытаясь выдоить из меня всё до капли в долгих, беспомощных спазмах, будто желая утянуть меня за собой. Крик распался на три или четыре коротких вскрика. Лицо её исказилось: рот открыт в немом крике, глаза зажмурены — словно она могла отгородиться от всей комнаты, просто отказавшись видеть её; свет лампы блеснул на проволоке брекетов — детский рот, растянутый в звуке, который она не должна была уметь издавать, и всё это на глазах у людей, при которых она скорее умерла бы, чем позволила бы увидеть подобное. Она не могла контролировать это так же, как не могла контролировать всё остальное.

Ощущение того, как она кончала подо мной, стало для меня последней каплей. Мне не понадобилось еще три толчка, чтобы достичь пика — достаточно было просто чувствовать ее: сжимающуюся, обессиленную, все еще стонущую подо мной. Все, что я сдерживал в себе с момента нашего пребывания в каюте, вырвалось наружу; я вошел до самого основания, переживая остатки ее судорог вместе со своими собственными. Слева от меня Чарльз уже закончил — тихо, сдержанно, издав короткий звук минутой или двумя ранее; последние движения он совершал уже с дочерью, которая давным-давно перестала отвечать ему взаимностью.

Я оставался внутри нее, чувствуя, как все мое тело — от корня до кончика — ноет от напряжения; никто из нас не спешил шевелиться первым. Я ощущал свой пульс — медленные, угасающие толчки — и чувствовал, как ее тело отзывается на них более мелкими, частыми сокращениями; это был древний, животный диалог, на который наши тела не спрашивали разрешения.

Когда я медленно вышел из нее, ее ноги соскользнули с моих плеч и безвольно раскинулись на простыне — у нее не осталось сил их свести; даже опустев, она продолжала сжиматься в пустоте — сжатие, расслабление, снова сжатие — рефлекс, который не успел перестроиться вслед за моим уходом. То, что я вложил в нее, вытекало наружу. Этого было больше, чем могло бы поместиться в девушке такого телосложения: густая белая жидкость стекала по ее коже, уже покрытой красными пятнами, и скапливалась в складке бедра, прежде чем упасть на простыню. Она по привычке прикрыла себя рукой — жест, который уже ничего не скрывал; грудь ее все еще тяжело вздымалась, а тело продолжало мелко и медленно подрагивать, не подчиняясь ее воле. Алексис смотрела на то, как из нее вытекает эта жидкость, и не отводила взгляда; выражение полной отрешенности наконец исчезло с ее лица. Даже Чарльз приподнялся, чтобы рассмотреть все получше.

— Что ж... — Голос его звучал тихо, с оттенком, напоминающим уважение. — Это не похоже на мужчину, который сдерживается. — Он кивнул на то, что все еще вытекало из нее, не торопясь, словно откладывая это наблюдение в памяти — так же, как он запоминал любую другую полезную информацию. — Если ты каждый раз вливаешь в нее столько, то еще до конца этой поездки что-нибудь в ней да приживется. Даю гарантию. Мгновение спустя он вышел из собственной дочери, и то, что вышло вместе с ним, было лишь малой долей того, что я только что видел выходящим из Вэл, — жиже, меньше, ничего примечательного. Он и не стал обращать на это внимания. Вместо этого он просто положил ладонь на ее округлый животик. «Зря старался, в любом случае». Легкий, почти ласковый хлопок. «Уже занято. Там больше нечего ловить».

Он повернулся ко мне; в его голосе звучала та весомость, которая у Чарльза означала высшую степень проявления интереса. «А ведь здорово было бы. Если бы твоя забеременела так же, как эта». Он кивнул на живот Алексис, а затем — на Валери. «Моя уже на несколько месяцев опережает твою — у нее фора, — но наши девчонки ходили бы беременными одновременно. Обе одного возраста. Готовый комплект». Так мужчина любуется машиной на стоянке, на которую не имеет никаких прав. Без злобы. Просто нравится, как она выглядит.

Валери лежала и слушала его, слишком обессиленная, чтобы хоть как-то реагировать, — пока смысл слов не дошел до нее. «Ходить беременной». «Комплект». Двое взрослых мужчин рассуждают поверх голов двух девочек о том, кто из них первой начнет округляться, — словно всё уже решено, словно речь идет о скотине. Я видел, как до нее доходит суть сказанного. Вся ее прежняя вялость и опустошенность мгновенно исчезли, сменившись жестким напряжением; колени подтянулись к животу — сработал старый, бесполезный инстинкт: попытаться закрыть дверь, которой она уже давно не владела. Все ее тело снова судорожно сжалось, пытаясь удержать пустоту, — страх нахлынул вместе с осознанием того, что оставленное мною внутри нее все еще сочится на простыню, и деваться ни тому, ни другому было некуда.

Позже, когда мы вчетвером всё ещё лежали вповалку на той же широкой кровати, а девушки тихо притихли на подушках, он сказал прямо: «Хочешь попробовать мою — угощайся». Сказал так, словно предлагал доесть последние креветки. «Она кое-чему научит твою, если захочешь на минутку поменяться. Да и я бы не отказался — отсюда видно, как она у тебя всё ещё туго сжата. Я же говорил тебе в первую же неделю, Фрэнк: мужчины, которые в этом понимают, друг для друга ничего не жалеют».

Я посмотрел не на него, а на Валери — раскрасневшуюся и обессиленную, полулежащую на боку рядом со мной, сбитую простыню; она следила за тем, как его предложение доходит до нас обоих. Во мне не было ни малейшего желания перебираться на ту сторону кровати, и дело было вовсе не в совести. Если бы Чарльз уложил свою дочь и предложил мне взять её, я бы согласился — так же легко, как и на всё остальное, что нас связывало. Дело было не в моральных принципах. Просто девочка рядом со мной была моей — целиком и полностью, и досталась она мне нелегко, — и я не собирался отдавать даже малую её часть другому мужчине, пусть и на один вечер. Ни ради приличий. Ни ради того, что это могло бы мне дать в отношениях с Чарльзом.

«Ценю предложение». Тон был спокойным, под стать его собственному. «Но она никуда с этой кровати не денется — останется там, где лежит. Ничего личного. Она моя, до последней клеточки, и я добивался её не для того, чтобы потом делить с кем попало. Даже с тобой».

Он долго смотрел на меня, не меняясь в лице, а потом кивнул — так человек вычеркивает пункт из списка, не испытывая при этом никаких особых эмоций. «Справедливо. Я и не думал, что ты согласишься. Большинство тех, с кем стоит иметь дело, в первые год-два отказываются». Он потянулся к стакану, оказавшемуся на тумбочке в разгар событий, и сделал глоток. «Спроси меня ещё раз через сезон».

Рука Валери нашла мою на простыне, крепко сжала и не отпускала, пока мы одевались.

Алексис проводила нас до двери, закутанная в чужой халат — непринужденная и спокойная, как всегда; на пороге она обняла Валери, и объятие затянулось чуть дольше, чем требовало обычное прощание. Она тихо проговорила что-то Валери на ухо — я не разобрал слов, уловил лишь интонацию: тихую и ровную, какой говорят человеку что-то тяжелое, но мягко. Что бы это ни было, Валери не хотела этого слышать. Она не ответила на объятие так, как сделала бы это еще день назад. Отстранившись, она лишь коротко и скованно кивнула, а на лице ее отразилось что-то новое — первые, еще не облеченные в слова ростки подозрения: а вдруг единственный человек на этом корабле, который ее понимал, вовсе не пытается вытащить ее из этой ситуации, а лишь учит, как смиренно в ней устроиться?

Коридор по пути назад был длинным, устланным ковром и пустым в этот час; Валери всю дорогу не выпускала мою руку, и тишина ее была иной, не такой, как обычно. Я не стал спрашивать, о чем она думает.

Когда мы вернулись в свою каюту — едва я открыл дверь, нас обдал тяжелый, душный запах, напоминающий о животных и тесноте, особенно резкий после чистого воздуха коридора и долгих дней, проведенных вдвоем в непроветриваемом помещении, куда никому не разрешалось заходить для уборки, — она не пошла сразу в ванную, как делала обычно, и не выдержала привычной дистанции в пару шагов между дверью и кроватью. Вместо этого она села на край матраса, все еще в своем сарафане, и через секунду я почувствовал, как ее плечо коснулось моего — легко, словно она проверяла, позволено ли это. Я ничего не сказал. Просто позволил ей так сидеть.

— Ты отказал мистеру Халлорану. — Валери произнесла это, глядя в темноту перед собой, а не на меня, и так тихо, что слова едва не потонули в гуле корабля. Это не был вопрос. Она словно пыталась что-то прояснить для себя. — Когда он хотел поменяться. Он — со мной, ты — с Алексис. Ты не стал этого делать.

— Да, я отказал ему.

— Почему? — Всего одно слово, сказанное ровным тоном: детский вопрос, за которым скрывался взрослый подтекст.

Я мог бы дать ей простой, правильный ответ: мол, ни один настоящий отец не станет передавать своего ребенка другому, словно карту в игре. Но это было бы неправдой, и она бы это поняла, а я перестал лгать ей еще два утра назад — здесь же, в этой каюте.

— Потому что ты — моя, — сказал я. — Не его, чтобы одолжить на час. И ничья больше. Моя.

Валери долго молчала, прижавшись плечом к моей руке, а когда заговорила снова, голос ее стал тише и осторожнее — словно она опускала на пол тяжелую ношу, которую несла всю дорогу от того люкса.

— Я все смотрела на Алексис там, наверху, — почти шепотом произнесла она. — Теперь это вся ее жизнь. Родной отец передает ее из рук в руки, как вещь, а она позволяет ему это делать — ведь что ей еще остается? И пока мистер Халлоран спрашивал тебя, я была уверена, что ты согласишься. Я уже мысленно готовилась к этому. — Она сглотнула ком в горле. — Это ведь ты со мной всё это сделал. Из-за тебя я вообще оказалась в той комнате. И все же ты был единственным человеком там, кто вел себя так, будто я — не та, кого можно просто так отдать.

Я промолчал. На это не было безопасного ответа.

— Вот что я не могу вынести. — Вздох. — Когда он говорит об Алексис «она моя» — это самая жуткая вещь, которую я когда-либо слышала. Но когда ты говоришь так обо мне... я чувствую себя в безопасности. Избранной. Словно я значу больше, чем она. — Она сильнее прижалась плечом к моей руке, словно злясь на себя за то, что вообще ищет этой опоры. — По идее, от этого должно быть только хуже. И становится хуже. Но на меня это все равно действует. Что со мной не так, раз это на меня действует?

— С тобой всё в порядке, — сказал я, прежде чем успел об этом подумать. — Ты была единственной в той комнате, кого стоило сохранить. — Говорил ли я так, потому что это была правда, или потому, что это был верный способ вогнать крючок поглубже, — тогда я бы не смог сказать, да и сейчас не уверен. Но слова попали в цель. Она всем весом приклеилась к моему боку и так и осталась — не нарочито, не покорно, а просто опираясь, словно человек, который прислоняется к единственной надежной опоре в комнате, пусть даже те же самые руки разрушили всё остальное вокруг.

— Не знаю, что со мной происходит, — проговорила она, и голос её звучал совсем тихо, словно она стала ещё меньше.

— Я знаю.

— Ты всё время это говоришь. — Без резкости. Просто устало; голос звучал старше, чем в любой другой день на этой неделе. — Каждый раз: «Я знаю». — Но, говоря это, она не отстранилась. Она осталась там, где была.

— От этого нет толку. Просто это единственное, что у меня есть — и это не ложь.

Она ничего не ответила. Просто осталась на месте, прижавшись всем весом к моему боку, и не отстранилась.

Когда свет погас, я лежал рядом с ней, и в темноте снова всплыл тот вопрос — «спроси меня снова, когда сменится время года», — но я не ответил на него ни Чарльзу, ни самому себе, позволив кораблю нести нас обоих навстречу той ночи, что ждала впереди.