Воскресенье. Не утро и не семь. Поезд матери был на 20:15, такси от вокзала — ещё минут сорок. Я посчитал окно. Соня мыла пол в зале на коленях, голая под футболкой, потому что я сказал: пока пахнет, мама учует не шашлык.

Стул Игоря я не убирал. Нарочно. Пусть стоит. Паша и Денис с субботы не приходили. Тела в квартире только двое. На Соне ещё держались следы: полосы на запястьях, жёлтые пальцы на бёдрах, между ягодиц саднит, она садилась на стул боком.

В 21:08 ключ повернулся в замке.

Не в 21:40. Раньше. Другое такси.

Соня замерла на четвереньках, тряпка в руке. Я стоял в проёме кухни с кружкой. Цепочку я снял утром, чтобы «встретить нормально». Дверь открылась сразу.

Ирина Сергеевна. Мать. Сумка на колесе, плащ на руке, запах вокзала. Она ступила на коврик и увидела всё разом: дочь на коленях посреди зала, футболка задралась до поясницы, голая жопа, красная дырка, стул посреди комнаты, ремень на ручке двери.

На секунду она стала просто женщиной в дверях. Не мамой. Ртом поймала воздух и не выдохнула.

— Соня... — голос сел. — Максим, что это.

Соня дёрнулась закрыться футболкой. Я сказал тихо:

— Не надо.

Она замерла. Тряпка упала. Мать всё ещё стояла на пороге, дверь в спину не закрылась, с лестницы тянуло подъездом.

— Закрой, — сказал я. — Соседи.

Ирина закрыла. Автомат. Сумка так и осталась в руке.

— Вы больные. Соня, встань. Мы уходим.

Соня встала на колени выше, не на ноги. Посмотрела на меня. На мать. Снова на меня.

Я поставил кружку.

— Никто никуда не уходит. Сумку на пол. Сядь.

— Ты сейчас же...

Я разблокировал телефон и повернул экран к ней с порога. Не самое жёсткое. То, где Соня на кухне говорит «твоя». Потом кадр с Игорем на стуле. Потом Паша сзади. Лицо дочери в каждом. Ирина отшатнулась затылком в дверь.

— Это монтаж.

— Нет. И это не всё. Если сейчас орёшь или звонишь кому-то — уезжает куратору, Игорю, на работу тебе на почту. Соня это знает. Поэтому она не встала.

Соня сидела на коленях и плакала уже без звука. Сопли на верхней губе. Мать смотрела на неё, как на чужую.

— Софья. Скажи, что он тебя заставил.

— Заставил, — сказала Соня. — И я всё равно делала. И Игорь смотрел. И я не убежала дальше остановки.

Ирина села. Не на диван. На тот самый стул. Ноги сами. Сумка грохнулась на бок, выкатилась зарядка.

Я подошёл. Не трогал мать. Встал за Соню, взял её за волосы, не тянул — показал.

— Она мыла пол, потому что сегодня днём я кончил ей на живот здесь. Запах не выветрился. Ты приехала раньше. Вот и всё.

— Пусти дочь.

— Нет.

Тишина. За стенкой телевизор соседей. Ирина держалась за край стула так, что ногти побелели. Ей было сорок семь. В плаще. С вокзальным лицом. На стуле, где её зять по факту дрочил в штаны, глядя, как родной брат ебёт её младшую.

— Что ты хочешь, — сказала она. Не криком. Как люди говорят, когда торгуются с ямой.

— Чтобы ты сидела. До конца. И видела, кого ты оставила на месяц в двушке.

Я кивнул Соне.

— Футболку сними.

Соня сняла. Голая у ног матери. Синяки, сперма уже не блестела — только кожа и следы. Ирина закрыла глаза.

— Открой, — сказал я. — Или письмо.

Открыла. Смотрела на грудь дочери, на живот, ниже. Соня не закрывалась руками. Руки я ей не связывал. Хватило стула.

Я расстегнулся у неё над затылком, перед матерью. Не в матери. В дочери. Соня взяла в рот сразу, коротко, мокро, как уже умела за эти дни. Ирина дёрнулась встать. Я посмотрел на неё. Она села обратно.

Соня сосала, стоя на коленях между ног матери и моих. Голова ходила. Слюна на пол, на босую ступню Ирины в ещё не снятой туфле. Мать смотрела вниз, на то, как рот её ребёнка насаживается до горла.

Я не долго. Вынул, поставил Соню раком, руками на сиденье стула, по обе стороны бёдер матери. Морда дочери у матери на животе, через платье. Я вошёл в пизду сзади. Соня уткнулась Ирине в колени и закричала туда.

Ирина не обняла её. И не оттолкнула. Пальцы висели в воздухе над головой дочери и так и не легли.

Я ебал Соню коротко, в упор к стулу, чтобы мать чувствовала каждый толчок лбом в живот. Платье мокрело от слюней. Соня скулила «мама» в ткань. Не как зовут на помощь. Как говорят, когда стыдно до чёрного.

Кончил я ей на поясницу, над жопой, так чтобы Ирина видела, как стекает. Соня не упала. Держала сиденье.

Я застегнулся.

— Ванная. Не вытирай спину.

Соня ушла. Босиком. Дверь не закрыла.

Ирина сидела. Плащ так и был на коленях. На ступне блестела слюна дочери.

— Завтра утром ты ничего не пакуешь, — сказал я. — Телефон мне на стол. Соня никуда. Ты тоже. Командировка закончилась. Домашняя не началась.

Она подняла глаза.

— Я твоя мать.

— Знаю. Поэтому ты закрыла дверь, а не орала с площадки.

Из ванной пошла вода. Как тогда, в первую ночь. Как всегда.

Ирина не встала со стула. Я поднял её сумку, поставил к стене, снял цепочку обратно.

Замок щёлкнул уже изнутри.

На пороге, где она только что стояла с чемоданом, остался мокрый след от колеса. Рядом — тряпка, которой Соня мыла пол.

Я выключил в зале свет. Стул не убирал. Мать на нём ещё сидела.

Финал в том, что ключ уже в квартире, и дверь больше не с улицы.

Конец