Ванда вернулась седьмого января. Женька встретил её на перроне — с цветами, с шоколадкой, с дурацкой улыбкой. Он опустился на колено прямо на мёрзлый перрон и поцеловал ей руку. Она посмотрела на него сверху — и он понял. Что-то было не так. Что-то изменилось. В её глазах было что-то новое — какая-то тень, какая-то тайна. Она улыбалась, но улыбка была другая.

Он взял её сумку. Они пошли. По дороге она говорила мало — про бабушку, про погоду, про то, что Питер серый и стылый. Женька кивал. Но внутри у него всё сжималось. Он чувствовал: она была не с бабушкой. Или не только с бабушкой.

Дома, вечером, он не выдержал. Позвонил.

— Ванда.

— Что?

— Можно я приду?

— Завтра. Сегодня я устала.

— Хорошо. — Он помолчал. — Ванда...

— Что?

— Ты... ты виделась с ним?

Тишина. Долгая. Потом:

— С кем?

— Ты знаешь.

Она молчала ещё несколько секунд. Потом сказала:

— Приходи завтра. В четыре. Поговорим.

Она положила трубку. Женька сел на пол в коридоре, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Он знал. Он не знал подробностей, но знал главное. Она была с ним. С Вадимом. С тем, кто её бросил. С тем, кто был первым. И сейчас, в эту минуту, Женьке казалось, что его сердце разрывается на части. Больно. Очень больно. Так больно, что хочется кричать.

Но потом — потом пришло другое чувство. Странное. Он вспомнил книги, которые она давала ему читать. Про рыцарей и дам. Про Ланселота и Гвиневру. Гвиневра была замужем за королём Артуром. А Ланселот всё равно служил ей. Стоял на коленях. Целовал руки. Умирал за неё. И не смел ревновать. Потому что рыцарь не ревнует. Рыцарь служит. А раб — тем более. Раб не смеет ревновать свою госпожу. Раб может только преклоняться. Ещё сильнее. Ещё ниже.

Он дал ей клятву верности. А она — не давала. Она свободна. Она королева. Она может делать всё, что хочет. А он — он может только любить её. И страдать. И целовать ей ноги. И это будет его счастьем.

На следующий день он пришёл в четыре. Ванда открыла дверь. Она была в домашнем платье, босиком. Волосы распущены. Она посмотрела на него — внимательно, чуть прищурившись.

— Заходи.

Он вошёл. Разделся. Прошёл в гостиную. Она села на диван, поджав ноги. Он остался стоять.

— Садись

Он сел на пол, у её ног. Так, как привык. Она смотрела на него сверху.

— Ты догадался, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Да.

— И что?

— И ничего. — Он смотрел в пол. — Ты королева. Ты можешь делать всё, что хочешь.

— А ты? Тебе больно?

Он помолчал. Потом сказал:

— Больно.

— И ты меня ненавидишь?

— Нет. — Он поднял глаза. — Я тебя... я тебя ещё больше...

Он не договорил. Она наклонилась, взяла его лицо в ладони и посмотрела ему в глаза.

— Ещё больше что?

— Люблю, — сказал он. — Ещё больше люблю. И хочу ещё сильнее преклоняться. Потому что... потому что рыцари служили дамам, которые были замужем. И не ревновали. И я не буду. Я не смею. Я твой раб. А раб не ревнует.

Ванда смотрела на него долго. Потом улыбнулась — мягко, почти нежно.

— Ты у меня умный. — Она отпустила его лицо. — Хорошо. Я хочу тебя утешить.

Она встала. Взяла его за руку. Подняла с пола. Повела в свою комнату. Там был полумрак — шторы задёрнуты, только торшер в углу. Она подвела его к кровати. Села на край. Посмотрела на него.

— Встань на колени.

Он опустился на колени перед кроватью. Она медленно, не спеша, сняла с себя платье. Осталась в одном белье — чёрном, кружевном. Потом сняла и его. Женька смотрел и не мог дышать. Она была красива — так красива, что больно. Она легла на кровать, вытянулась, положила руки вдоль тела. И раздвинула ноги.

— Иди сюда, — сказала она тихо.

Он подполз на коленях. Ближе. Ещё ближе. Она смотрела на него сверху — с кровати, с высоты своего положения. Он опустил голову. И поцеловал её. Там. Между ног. Почтительно. Покорно. С трепетом. Долго. Медленно. Он целовал её там, где уже никогда не будет первым. Где был другой. Где был Вадим. И он знал это. И всё равно целовал. Потому что это было его место. У её ног. Внизу. Снизу вверх.

Ванда закрыла глаза. Она не стонала. Она просто лежала и позволяла. Иногда её рука ложилась ему на голову — нежно, чуть поглаживая. И тогда он целовал ещё медленнее. Ещё почтительнее.

Потом она сказала:

— Достаточно.

Он поднял голову. Губы у него блестели. Глаза были влажные. Она села, посмотрела на него.

— Ты мой, — сказала она. — Помни это. Что бы ни было. Ты — мой.

— Твой, — сказал он. — Навсегда.

— Хорошо. — Она встала, накинула халат. — Теперь иди. Завтра в школу.

Он встал. Нашёл свою одежду. Оделся. У двери обернулся.

— Ванда.

— Что?

— Спасибо.

Она улыбнулась.

— Иди, дурачок. И не ревнуй. Тебе не идёт.

Он вышел. На улице шёл снег. В Крыму это редкость. Женька шёл домой и улыбался. Больно. Всё ещё больно. Но он был у её ног. И целовал её там, где... Ну и пусть! Вадим — прошлое. А он — настоящее. Он её рыцарь. Её раб. И это правильно.

***

В субботу утром Женька, как обычно, пошёл в бассейн. Тренировка начиналась в девять, но он всегда приходил раньше — разминался, растягивался, настраивался. Плаванье было его убежищем. В воде он не думал ни о чём. Только о том, как ровнее сделать гребок, как глубже вдохнуть, как быстрее коснуться бортика. Вода не задавала вопросов. Вода просто держала.

Он уже отплавал свою норму — полтора километра — и сидел на бортике, свесив ноги в воду. Влажные волосы прилипли ко лбу, на плечах блестели капли. Он смотрел на дорожку, где обычно плавали младшие, и думал о Ванде. О том, как она смотрела на него вчера. О том, как целовала его в лоб — почти нежно. О том, что, может быть, всё не так плохо. Может быть, она всё-таки его любит. Хоть немного.

— Привет.

Он поднял голову. Рядом стояла Лена Кузнецова — отличница, первая красавица класса (после Ванды, конечно), в спортивном купальнике и с полотенцем на плече. Волосы она собрала в тугой хвост, и лицо без косметики, казалось, проще, чем в школе. Но глаза были те же — внимательные, чуть насмешливые.

— Привет, — сказал Женька. — Ты тоже здесь?

— Ага. Хожу по субботам. — Она села рядом, свесила ноги в воду. — Ты хорошо плаваешь.

— Спасибо.

— У тебя разряд?

— Первый. Кандидат в мастера — не хватает времени на норматив.

— Круто. — Лена помолчала. — А я так, любитель. Для фигуры.

Они сидели молча. Женька чувствовал, что Лена хочет что-то сказать, но не решается. И ждал.

— Слушай, — начала она наконец. — Я давно хотела спросить.

— Что?

— Про тебя и Ванду.

Женька напрягся.

— А что про нас?

— Ну... вы вместе?

— В каком смысле?

— В прямом. — Лена повернула голову. — Вы встречаетесь? Или... как это называется?

Женька не знал, что ответить. Он сам не знал, как это называется. Он не был её парнем. Он был её рыцарем. Её рабом. Её слугой. Но сказать это вслух — при Лене, в бассейне, где каждое слово отдаётся эхом, — он не мог.

— Мы... она моя королева, — сказал он тихо.

— Королева? — Лена приподняла бровь. — И ты её рыцарь?

— Да.

— А что это значит? Ну, рыцарь. Что ты делаешь?

Женька смотрел на воду. Он не хотел говорить. Но Лена смотрела на него так внимательно, что отмолчаться было невозможно.

— Ношу сумку. Помогаю. Делаю, что скажет.

— И всё?

Он молчал.

— Я слышала, — сказала Лена, понизив голос, — что ты целуешь ей ноги. Это правда?

Женька почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он мог соврать. Мог сказать «нет». Мог засмеяться и перевести разговор. Но он вспомнил Ванду. Её слова: «Рыцарь не лжёт. Рыцарь служит». И сказал:

— Да.

Лена не засмеялась. Не скривилась. Она просто смотрела на него — и в её глазах было что-то новое. Не насмешка. Что-то другое.

— Надо же, — сказала она. — Я думала, это легенды. А ты, оказывается, настоящий.

— Настоящий?

— Рыцарь. — Она улыбнулась. — Ты знаешь, что в Средневековье рыцари служили не одной даме? Они могли служить многим. И каждой оказывали уважение. Каждой целовали руку. Или ногу. Если дама позволяла.

Женька молчал. Он не знал, что на это сказать.

— Понимаешь, — продолжала Лена, — если ты настоящий рыцарь, ты должен быть почтительным не только с Вандой. Ты должен быть почтительным со всеми дамами. Подчиняться им. Оказывать уважение. Иначе какой же ты рыцарь?

— Я... я не думал об этом.

— А ты подумай. — Она вытянула ногу и посмотрела на неё. — Вот я, например. Я тоже дама. Разве я не заслуживаю уважения?

— Заслуживаешь.

— Тогда поцелуй ногу мне.

Женька замер. Он посмотрел на неё — на её лицо, на её улыбку, на её ногу, которую она протянула к нему. В бассейне было почти пусто — только дети в дальнем конце да женщина на трибуне, которая читала книгу. Никто не смотрел. Но ему было страшно.

— Лена...

— Что? Ты же рыцарь. Или только для Ванды?

Он опустил глаза. Потом — медленно, будто под гипнозом, — сполз с бортика на кафельный пол. Встал на колени. Лена смотрела на него сверху. Она не убирала ногу. Она ждала.

Он наклонился. Прикоснулся губами к её ступне — около пальцев. Быстро. Сухо. Как будто извиняясь. Потом выпрямился. Лена улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Ты настоящий. Я знала.

Она встала, взяла полотенце и пошла к раздевалке. Женька остался сидеть на полу. Колени были мокрые. Губы — тоже. Он чувствовал, что сделал что-то не то. Но не мог понять, что именно. Он же рыцарь. Он должен уважать дам. Всех дам. Так ведь?

Тем же вечером Ванда получила СМС с неизвестного номера.

«Видела, как твой раб целует ноги другой госпоже. Ленке Кузнецовой».

Она сидела на диване с книгой, когда телефон пискнул. Прочитала. Перечитала. Положила телефон на колени. Посмотрела в окно. За окном темнело, и в стекле отражалось её лицо — спокойное, красивое, с тонкими чертами. Только в глазах зажглось что-то холодное. Что-то опасное.

Она не ответила на СМС. Не написала Женьке. Не позвонила Лене. Она просто сидела и думала. Долго. Потом улыбнулась. Одними губами. И отложила книгу.

Завтра она поговорит с Женькой. Строго. Очень строго. И он поймёт. Поймёт, что рыцарь может служить многим дамам. Но раб — только одной. И это она, Ванда.

***

В воскресенье Ванда пошла в парк. Одна. Без Женьки. Она шла по аллее, мимо старых платанов и кустов сирени, и внимательно смотрела по сторонам. Ей нужны были прутья. Длинные, гибкие, ровные. Такие, которые не сломаются от первого удара. Она нашла их у ограды — молодые побеги орешника, выросшие за лето. Достала из кармана перочинный ножик — маленький, аккуратный, с костяной ручкой, — и срезала шесть штук. Потом ещё четыре. Десять. Ровно десять. Она пересчитала. Хватит.

Дома она положила прутья в ванной, за шторку, чтобы не бросались в глаза. Потом села за уроки. Учила историю, писала сочинение, решала задачи по алгебре. Делала всё спокойно, методично, будто ничего особенного не случилось. Но внутри у неё всё кипело. Она ждала понедельника.

В понедельник после школы она сказала Женьке:

— Зайдёшь ко мне. В четыре.

Он кивнул. Не спросил зачем. Просто кивнул. Он чувствовал, что что-то будет. Что-то важное. Может быть, даже страшное. Но он не боялся. Он привык доверять ей полностью.

В четыре он стоял у её двери. Ванда открыла. Она была в тёмном платье. Лицо — спокойное, холодное. Она пропустила его в квартиру, закрыла дверь. Родителей не было. Опять не было.

— Проходи в гостиную, — сказала она.

Он прошёл. На диване лежали прутья. Десять длинных, гибких. Женька остановился. Посмотрел на них. Потом на Ванду.

— Знаешь, что это такое? — спросила она.

Он молчал.

— Это розги, — сказала она. — Ими секут провинившихся рабов. А ты провинился.

Женька смотрел на прутья. Потом на неё.

— Я... я не понимаю.

— Не понимаешь? — Ванда взяла один прут, согнула его, отпустила. Прут свистнул. — А если подумать?

— Лена? — догадался он.

— Лена, — подтвердила Ванда. — Мне написали. СМС. С неизвестного номера. «Видела, как твой раб целует ноги другой госпоже». Ты целовал ей ноги. В бассейне. При свидетелях. И не сказал мне.

Женька опустил голову.

— Это правда.

— Я знаю, что правда. Вопрос не в том, что ты сделал. Вопрос в том, почему ты сделал это без моего разрешения.

Она села на диван, положила прут на колени. Посмотрела на него — снизу вверх, но так, что он почувствовал себя маленьким.

— Слушай меня внимательно, Женька. И запоминай. Я скажу это один раз. — Она помолчала. — Ты — мужчина. А мужчина создан для того, чтобы служить женщине. Это закон. Это природа. Это то, что отличает рыцаря от скота. Но служить ты можешь не всем. Служить ты можешь только той, кто тебя выбрал. Той, кто тебя принял. Той, кто дал тебе право называться рыцарем. Той, кто тебя учит. Той, кто тебя наказывает. Той, кто тебя прощает. Это я. Только я. Понимаешь?

Женька кивнул.

— Не кивай. Отвечай словами.

— Понимаю.

— Что ты понимаешь?

— Что я могу служить только тебе. И никому больше.

— Не совсем. — Ванда подняла прут. — Ты можешь служить другим женщинам. Можешь целовать им руки. Можешь целовать им ноги. Но только с моего разрешения. Только тогда, когда я скажу. Потому что ты — мой. Твоё служение — моё. Твои губы — мои. Твои колени — мои. Всё, что ты делаешь, ты делаешь через моё разрешение. И если ты делаешь это без спроса — это измена. Не измена телом. Измена духом. Ты понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Скажи.

— Если я целую ноги другой женщине без твоего разрешения — это измена. Потому что я твой. И моё служение — тебе.

— Хорошо. — Ванда встала. — А теперь встань на колени.

Женька опустился на колени. Прямо посреди гостиной, на ковре. Ванда подошла к нему. В руке — прут. Она посмотрела на него сверху.

— Ты знаешь, что за такое делают?

— Секут.

— Правильно. Секут. Без пощады. Потому что провинившийся раб должен запомнить. Навсегда. — Она прошла к кухне, вернулась с двумя табуретками. — Помоги.

Он принес ещё две табуретки, вместе соорудили что-то вроде лавки — четырее табуретки, поставленные рядом. Ванда показала:

— Ложись. Животом. Лицом вниз.

Женька колебался. Но только секунду. Потом расстегнул ремень, спустил штаны — до колен, не ниже, — и лёг на табуретки. Головой вниз. Он смотрел в пол и слышал, как Ванда ходит за его спиной. Как она берёт прутья. Как она их пробует — свист, свист, свист. Три раза. Как будто настраивает инструмент.

— Считай, — сказала она.

Первый удар. Прут рассек воздух и опустился на кожу. Женька вздрогнул. Больно. Очень больно. Как будто по ягодицам провели раскалённой проволокой.

— Один, — сказал он.

Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Больно. Всё больнее. Кожа горела. Женька стиснул зубы. Он не хотел кричать. Он хотел терпеть. Он же рыцарь. Он должен терпеть.

На десятом ударе он застонал. На пятнадцатом — вскрикнул. На двадцатом — заплакал. Не от боли. От обиды. От того, что она делает это с ним. Она, которую он любит больше жизни. Она, которой он готов целовать каждую песчинку на её ногах. Она, которая сейчас стояла за его спиной и методично, размеренно, безжалостно опускала прут на его кожу.

— Ванда... — прошептал он. — Пожалуйста...

— Считай, — сказала она. — Тридцать.

— Тридцать.

— Тридцать один.

— Тридцать один.

— Тридцать два.

— Ванда, прости... я больше не буду... я не знал...

— Тридцать три.

Он умолял. Он говорил, что больше так не будет. Говорил, что понял. Говорил, что она — единственная. Что он — её. Навсегда. Только её. Что он готов на всё. Что он вытерпит. Что он будет служить. Что он будет целовать ей ноги. Каждый день. Всю жизнь. Только пусть она остановится. Пожалуйста. Пусть остановится.

Но Ванда была неумолима. Она знала: если остановиться сейчас — он не запомнит. Если остановиться сейчас — он не поймёт. Только боль. Только страх. Только унижение — до конца. До самого дна. Тогда он станет настоящим рабом. Тогда он станет её рабом. Навсегда.

На пятидесятом ударе она сменила прут. Первый сломался на середине. Она взяла второй. Потом третий. Потом четвёртый. Женька уже не считал. Он просто лежал и плакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы капали на пол, на ковёр, на его собственные руки. Он не сопротивлялся. Не пытался встать. Не просил пощады. Он просто ждал. Ждал, когда она закончит. Когда она решит, что хватит.

На сотом ударе она остановилась. Прут в её руке дрожал. Она дышала тяжело — не от усталости, от напряжения. От того, что вкладывала в каждый удар всю себя. Всю свою обиду. Всю свою ревность. Всё своё желание властвовать.

— Всё, — сказала она. — Ты прощён.

Женька не двигался. Он лежал на табуретках, и попа у него горела так, что он не чувствовал ничего, кроме огня. Ванда подошла, присела рядом. Положила руку ему на голову.

— Встань, — сказала она. — Встань, если можешь.

Он встал. Медленно. С трудом. Штаны упали на пол — он их не поднимал. Стоял перед ней, голый ниже пояса, с красной, исполосованной задницей. Ванда смотрела на него.

— Теперь ты понял?

— Понял, — прошептал он.

— Что ты понял?

— Что я твой. Что я не могу ничего без тебя. Что даже доброе дело — если без твоего разрешения — это грех.

— Хорошо. — Она протянула ему руку. — Поцелуй.

Он наклонился. Поцеловал руку. Долго. Почтительно. Потом опустился на колени — и поцеловал её ноги. Сначала одну. Потом другую. Медленно. Трепетно. Как будто снова прося прощения. Как будто благодаря. Как будто обещая.

Ванда смотрела на него сверху. Потом сказала:

— Я разрешаю тебе целовать ноги другим женщинам. Особенно своей матери. Скажешь, что я велела.

Женька поднял на неё глаза.

— Маме?..

— Да. Маме. Она женщина. Она тебя родила. Она заслуживает уважения. Поцелуешь ей ноги. Скажешь: «Ванда велела». Понял?

— Понял.

— И Ленке Кузнецовой тоже поцелуешь при случае. Только расскажешь ей, за что я тебя высекла. Пусть знает.

— Скажу.

— Хорошо. — Ванда взяла его за подбородок, приподняла голову. — А теперь иди. Приведи себя в порядок.

Он встал. Натянул штаны — медленно, осторожно. Взял куртку. У двери обернулся.

— Ванда.

— Что?

— Спасибо.

Она улыбнулась — одними губами.

— Иди, дурачок. И помни: ты — мой.

Он вышел. На улице шёл снег. Женька шёл домой и чувствовал, как попа горит. Больно. Очень больно. Она наказала его. Она высекла его. Сто розог. Своими руками. За его грех. За то, что он посмел поклоняться другой без её разрешения. Но теперь он прощён. И в глубине души — там, где было что-то, чему он не знал названия, — было чувство, похожее на счастье.

***

Вечером, когда мать пришла с работы — усталая, с сумками, Женька встретил её у двери. Забрал пакеты, помог снять пальто, поставил чайник. Она посмотрела на него с удивлением.

— Ты чего такой заботливый? Что-то случилось?

— Ничего, мам. Просто хочу помочь. — Он помолчал. — Устала?

— Есть немного. Весь день на ногах. Знаешь, как к вечеру ступни гудят?

— Знаю. — Он подошёл ближе. — Мам, можно я тебе массаж сделаю? Стопы разомну.

Мать замерла. Посмотрела на него — внимательно, чуть настороженно.

— Массаж? Ты?

— Я. Ну что такого? Я умею. Честно.

— Откуда ты умеешь?

— В бассейне тренер показывал. Для восстановления. Ну и вообще... — он замялся, — я читал.

Мать покачала головой, но улыбнулась.

— Ну давай. Только сначала чай.

Они пили чай на кухне — молча, спокойно. Женька рассказывал про тренировку, про то, что скоро соревнования, про то, что тренер хвалит. Мать слушала, кивала. Потом он сказал:

— Пойдём. Я тебе сделаю.

Она села на диван, вытянула ноги. Женька опустился на пол перед диваном, взял её ступню в руки. Мать напряглась — но он начал медленно, осторожно, разминая пальцами подошву, пятку, каждый палец. Она закрыла глаза.

— Ох... Женька... хорошо-то, как...

— Молчи, мам. Расслабься.

Он мял её ступни долго. Мягко, старательно, с какой-то почтительной нежностью. Мать дышала ровно, расслабленно. Иногда чуть улыбалась. А Женька смотрел на её ноги — натруженные, с грубой кожей на пятках, с выступающими венами, — и думал о том, что эти ноги прошли за всю жизнь. Ходили на работу. В магазин. В школу — на родительские собрания. Ночью — к его кровати, когда он болел. Эти ноги устали. Они заслужили покой. И ещё — они заслужили уважение.

— Мам, — сказал он тихо.

— М?

— Я тебя люблю. Очень.

— И я тебя, сынок.

— Нет, ты не понимаешь. — Он поднял на неё глаза. — Я тебе... я тебе ноги должен целовать.

Мать открыла глаза. Посмотрела на него. Удивлённо.

— Что? Серьёзно?

— Серьёзно. — Он опустил взгляд на её ступни. — Вот возьму и поцелую.

— Ну... целуй. — Она засмеялась — негромко, смущённо.

Женька наклонился и прикоснулся губами к её подошве. Быстро. Легко. Как будто извиняясь.

— Щекотно... — улыбнулась мать. — Но приятно...

Он поцеловал ещё раз. Потом ещё. Пятку. Пальцы. Подъём стопы. Медленно. Почтительно. Мать смотрела на него сверху — и в её глазах было что-то сложное. Что-то, что она сама не могла назвать. Удивление. Нежность. Тревога.

— Кто ж тебе такое подсказал? — спросила она наконец. — Не сам же ты додумался?

Женька поднял голову. Смотрел на неё снизу вверх — так, как смотрел на Ванду.

— Ванда велела.

— Велела? — Мать приподняла бровь. — Какая интересная девочка. Умная...

— Она не просто умная. Она... — он поискал слово, — она королева.

— Королева? — Мать усмехнулась. — И ты у неё рыцарь?

— И раб.

Мать молчала. Смотрела на него. Потом сказала:

— Что она ещё тебе велела?

— Подчиняться тебе во всём. И служить. — Он помолчал. — Она сказала, что я должен целовать тебе ноги. Потому что ты женщина. И потому что ты меня родила.

Мать откинулась на спинку дивана. Закрыла глаза. Внутри у неё всё перемешалось. С одной стороны — гордость. Сын вырос. Сын заботится. Сын готов служить. С другой — что-то тревожное. Что-то, что не давало покоя.

— Очень, очень хорошая девочка... — сказала она медленно. — Но ты уверен, что это правильно? То, что она делает с тобой?

— Мам, она ничего плохого не делает. Она меня... она меня учит.

— Чему?

— Быть мужчиной. Настоящим. Который не боится. Который умеет терпеть. Который умеет служить. Который знает своё место.

Мать открыла глаза. Посмотрела на сына. Он стоял на коленях перед ней — красивый, сильный, с широкими плечами, с мужественным лицом. И смотрел на неё снизу вверх. Преданно. Покорно. Как рыцарь. Как раб.

— Женька, — сказала она тихо. — Я не знаю, что тебе сказать. С одной стороны... — она вздохнула, — я всю жизнь растила тебя одна. Без отца. Я хотела, чтобы ты вырос сильным. Чтобы не боялся моря. Чтобы умел выплыть в любом шторме. И ты вырос. Ты сильный. Ты не боишься. Но... — она покачала головой, — я не хотела, чтобы ты вырос... слугой.

— Я не слуга, мам. Я рыцарь.

— Это не одно и то же?

— Нет. — Он поднялся с колен, сел рядом с ней на диван. — Слуга служит за деньги. Или из страха. А рыцарь служит из любви. Из верности. Из чести. Это разные вещи.

Мать смотрела на него. Долго. Потом вздохнула.

— Ладно. Может, ты и прав. Может, я чего-то не понимаю. Времена другие. Девочки другие. — Она улыбнулась — чуть грустно. — Но одно я знаю точно: если эта Ванда тебя обидит — я её сама... понял?

— Понял. — Женька улыбнулся. — Но она не обидит. Она меня... она меня любит. По-своему.

— По-своему — это как?

— Как королева. Она не умеет по-другому.

Мать помолчала. Потом погладила его по голове — как в детстве.

— Хорошо. Пусть будет так. Но ты мне обещай одну вещь.

— Какую?

— Что бы ни случилось — ты всегда будешь моим сыном. Не рабом. Сыном. Понял?

— Понял, мам. — Он прижался к её плечу. — Я всегда буду твоим сыном.

Она обняла его. Они сидели так долго — молча, вдвоём, в тихой квартире, где пахло чаем и чем-то родным. А потом мать сказала:

— Ну что, может, ещё чаю?

— Давай.

Они пошли на кухню. Женька нёс чашки. Мать шла за ним — усталая, но с улыбкой. И думала о том, что её сын вырос. И что теперь у него есть своя королева. И что, может быть, это не так плохо. Потому что он всё равно остаётся её сыном. Её мальчиком. Который когда-то боялся моря. А теперь не боится ничего и никого, разве только этой девушки... Ванды.

***

В понедельник после уроков Женька ждал Ванду у выхода. Но Ванда задержалась — у неё было что-то с учительницей. И пока он стоял в коридоре, к нему подошла Лена Кузнецова. Она была одна. Смотрела на него внимательно, чуть насмешливо, но без злобы.

— Женька, — сказала она. — Есть разговор.

Он напрягся. Вспомнил бассейн. Вспомнил её ногу. Вспомнил розги. Спина ещё болела — под рубашкой, когда он двигался, чувствовалось жжение.

— Какой?

— Пойдём в рекреацию. Там пусто.

Они зашли в пустой коридор у актового зала. Лена села на подоконник, скрестила руки. Посмотрела на него снизу вверх, потому что он был выше, — но взглядом давала понять, кто здесь главный.

— Ты почему такой хмурый? — спросила она.

— Не хмурый.

— Хмурый. Я видела, как ты сегодня на физкультуре не мог наклониться. Что, спина болит?

Женька промолчал.

— Слушай, — сказала Лена. — Я хочу знать. Ванда узнала про то, что было в бассейне?

— Узнала.

— И что?

— Наказала.

— Как?

Женька опустил глаза. Он не мог сказать правду. Не потому, что стыдился. Потому что это было только для него и для Ванды. Их тайна.

— Просто наказала. И всё.

Лена прищурилась.

— Просто? Ты сегодня еле ходишь. Я видела, как ты морщишься, когда садишься. Она тебя что, била?

— Лена, не спрашивай.

— Нет, ты скажи.

— Она меня наказала. Я провинился. Я поцеловал тебе ногу без её разрешения. Это было неправильно. Я должен был спросить.

Лена смотрела на него долго. Потом сказала:

— Встань на колени.

Женька замер.

— Что?

— Встань на колени. Ты же рыцарь. А я дама. И я хочу услышать всё как следует.

Он помолчал. Потом медленно опустился на колени. Прямо в школьном коридоре, у окна, где их могли увидеть. Но он уже привык. Он смотрел на неё снизу вверх.

— Я поцеловал тебе ногу без разрешения Ванды, — сказал он тихо. — Это измена служением другой. Я просил прощения. Она простила. Но сначала наказала.

— Как?

— Лена, я не могу сказать.

— Можешь. Ты же на коленях. Ты должен говорить правду.

Он молчал. Лена спрыгнула с подоконника, присела перед ним на корточки, заглянула в глаза.

— Женька. Я не смеюсь. Мне правда интересно. Она тебя выпорола?

Он кивнул. Едва заметно.

Лена отшатнулась. Встала. Отошла на шаг. Потом обернулась.

— Розгами?

— Да.

— Сколько?

— Сто.

Лена замерла. Лицо у неё было растерянное.

— Сто розог?.. Она? Ванда? Эта... эта кукла?

— Она сильная, — сказал Женька. — Она очень сильная.

Лена молчала. Потом сказала:

— Встань. Пойдём.

— Куда?

— К ней. Я хочу это услышать от неё.

Они нашли Ванду у кабинета химии. Она стояла с сумкой, спокойная, как всегда. Увидев Лену и Женьку, приподняла бровь.

— Что случилось?

— Ванда, — сказала Лена. — Я хочу поговорить.

— Говори.

— Женька сказал, что ты его выпорола. За то, что он поцеловал мне ногу.

Ванда посмотрела на Женьку. Потом на Лену. Потом снова на Женьку.

— Ты рассказал?

— Она спросила. Я не мог соврать.

Ванда кивнула. Потом повернулась к Лене.

— Да. Выпорола. Сто розог. Своими руками. В моей квартире. Он лежал на табуретках, а я его секла. Пока он не заплакал. Пока не понял, что нельзя служить другой без моего разрешения.

Лена смотрела на неё. В глазах — недоверие. И что-то ещё. Что-то похожее на восхищение.

— Ты? Ты его секла?

— Я.

— Покажи руки.

Ванда протянула руки. Ладони были гладкие, ухоженные. Никаких мозолей, никаких следов.

— Не верю, — сказала Лена. — Такими руками нельзя выпороть человека до слёз.

Ванда улыбнулась — одними губами.

— Женька.

— Да?

— Встань на колени.

Он опустился на колени прямо в коридоре. Перед двумя девушками. Лена смотрела на него — и на Ванду. Ванда сказала:

— Расскажи ей. Всё. Как было.

Женька поднял голову. Посмотрел на Лену. Потом на Ванду. Потом снова на Лену.

— Она срезала в парке прутья, — сказал он тихо. — Десять штук. Молодые побеги орешника. Гибкие. А в понедельник позвала меня. Сказала, что это розги. Что я провинился. Что целовать ноги другим можно — но только с её разрешения. А я сделал это тайно. Это измена. Она велела лечь на табуретки. Я спустил штаны. Она секла меня. Долго. Сто ударов. Прутья ломались. Она брала новые. Я плакал. Просил прощения. Она не останавливалась. А потом сказала: «Всё. Ты прощён». И я поцеловал ей руку. И ноги. И она разрешила мне целовать ноги тебе. И маме. Но только с её разрешения. И я должен был сказать тебе, что меня высекли.

Он замолчал. Лена стояла неподвижно. Лицо у неё было белое. Потом — медленно — она повернулась к Ванде.

— Ты... ты правда это сделала?

— Да.

— За что?

— За непослушание. За то, что он сделал это без меня. Если бы он пришёл и сказал: «Ванда, можно я поцелую ногу Лене?» — я бы, может, разрешила. Но он сделал это тайно. А тайное служение — это предательство. Так нельзя. Рыцарь служит только через свою госпожу. Всё, что он делает, — через неё. Иначе он не рыцарь. Иначе он просто мальчик, который бегает за юбками.

Лена молчала. Потом сказала:

— Ванда.

— Что?

— Научи меня.

— Чему?

— Вот этому. Как ты. Как ты с ним. Как ты делаешь так, что он стоит на коленях. Как ты делаешь так, что он плачет. Как ты делаешь так, что он всё равно тебя любит. Я хочу так же.

Ванда смотрела на неё долго. Потом улыбнулась — уже не одними губами, а по-настоящему.

— Хочешь?

— Хочу.

— Тогда подчинись..

Лена замерла.

— Что?

— Встань на колени.

Лена посмотрела на неё. Потом — медленно — опустилась на колени. Рядом с Женькой. Прямо в коридоре. Ванда стояла перед ними. Смотрела сверху вниз.

— Ты хочешь быть как я?

— Да.

— Тогда слушай. Первое: никогда не показывай, что ты их любишь. Пусть они думают, что любят они. А ты — только позволяешь. Второе: никогда не наказывай в гневе. Наказывай холодно. Чтобы они знали: это не истерика. Это правосудие. Третье: всегда давай им надежду. Они должны думать, что могут заслужить. Но не могут. Никогда. Четвёртое: не подпускай их близко. Только руки и ноги. Только губы. Не больше. Пятое: заставь их служить другим женщинам. С твоего разрешения. Тогда они будут знать: всё, что у них есть, — от тебя. И всё, что они делают, — для тебя.

Она замолчала.

— Поняла?

— Поняла, — сказала Лена.

— Тогда встань.

Лена встала. Ванда протянула ей руку.

— Поцелуй.

Лена наклонилась и поцеловала ей руку. Долго. Почтительно. Как рабыня.

— Хорошо, — сказала Ванда. — С этого момента ты — моя фрейлина. Будешь рядом. Будешь учиться. Будешь помогать. И вместе мы... — она улыбнулась, — вместе мы положим всех парней этой школы к нашим ногам.

Лена подняла глаза. В них было что-то новое — азарт, восхищение, жажда.

— А он? — она кивнула на Женьку, который всё ещё стоял на коленях.

— Он — мой рыцарь. И твой — тоже. Потому что я разрешаю. Но помни: он мой. Первый. И последний. Ты можешь им пользоваться. Можешь приказывать. Можешь даже наказывать. Но не забывай: он — мой. И если ты сделаешь что-то без меня — я высеку тебя. Поняла?

— Поняла.

— Хорошо. — Ванда посмотрела на Женьку. — Встань.

Он встал. Отряхнул колени. Ванда взяла его за подбородок, посмотрела в глаза.

— Ты — мой. А она — моя фрейлина. Значит, ты служишь и ей. Тоже. Но помни: через меня. Всё — через меня.

— Помню.

— Хорошо. — Она отпустила его. — А теперь идите. Мне нужно в библиотеку.

Она пошла по коридору. Лена стояла и смотрела ей вслед. Потом повернулась к Женьке.

— Она... она удивительная, — сказала она тихо.

— Да, — сказал Женька. — Она королева.

Лена посмотрела на него. Потом — на свои ноги. Потом снова на него.

— Женька.

— Что?

— Поцелуй мне ногу. Она разрешила.

Он опустился на колени. Прямо в коридоре. И поцеловал. Лена смотрела на него сверху. И улыбалась. Теперь у неё тоже был рыцарь. И она тоже была госпожой. Пусть даже второй. Но это было только начало.