Утро в Простоквашино началось с петуха. Петуха в хозяйстве отродясь не водилось, зато водился Матроскин, а у Матроскина был характер, голос и твёрдое убеждение, что он тут за всех.

— Ку-ка-ре-ку! — проорал полосатый прямо в ухо спящему Шарику.

Пёс скатился с лавки, запутался в собственных ушах и сел на полу.

— Ты чего, кот? Ты ж не петух!

— Я за петуха. В деревне положено. Петуха нет — стало быть, я, — Матроскин натянул на уши красную шапку с помпоном и пошёл к печке. — Вставай, Шарик, гостей провожать надо. И Бурёнку доить.

— Каких гостей? — зевнул пёс и потянулся так, что хрустнуло в спине.

— А вон, — кот мотнул головой в угол.

В углу, под ёлкой, среди осыпавшейся мишуры, спал почтальон Печкин. Лежал он на спине, раскинув руки, с бумажным ангелочком на ухе, и храпел так, что мишура на ветках вздрагивала.

— Ишь, разлёгся, — Матроскин подошёл, поглядел на него сверху и вздохнул. — Домой бы его. А то проспится, похмелится и опять к нашей корове липнуть начнёт. Жеребец усатый.

— Кто жеребец? — не понял Шарик.

— Печкин. Он же вчера на Римме Трофимовне, как на кобыле, пахал до третьих петухов. У него теперь, поди, ноги врозь не сходятся.

— Это у кого ноги не сходятся? — Печкин приоткрыл один глаз.

— У вас, Игорь Иванович, — вежливо ответил Матроскин.

— Это у меня-то? — почтальон сел, держась за голову обеими руками. Голова у него была размером с бидон, и в этом бидоне кто-то неустанно бил в рельс — У меня, милый мой, сроду ничего не расходилось. У меня, если хочешь знать, всё наоборот сходится.

— Куда ж оно сходится?

— В одно место, — с достоинством сказал Печкин. — И место это, между нами, самое надёжное из всех, что у человека есть. Ты за ним следишь, а оно тебя потом всю жизнь держит.

— Похмелиться не хотите? — не выдержал Шарик.

Печкин посмотрел на пса, как на родного.

— Собака, — сказал он торжественно. — Ты не собака. Ты ангел. Дай лапу.

Шарик дал.

В этот момент из спальни вышел дядя Фёдор — заспанный, в трусах и растянутой футболке, с волосами, стоящими дыбом, как солома после бурана. Он оглядел комнату, потянул носом воздух и вздохнул с обречённостью человека, который всё это уже видел и знает, чем кончается.

— Так, — сказал он. — Печкин проснулся. Значит, сейчас начнётся.

— Что начнётся? — полюбопытствовал Матроскин.

— Ничего хорошего. Похмелье у него всегда по одному сценарию: сперва он ангел, потом он жеребец, а под конец — опять почтальон.

— А это как?

— А это, Шарик, когда он про всех всё вспоминает и всем письма пишет. Даже тем, кто не просил. А потом ходит по деревне и всем рассказывает, что тут было.

— Так ведь тут и правда было, — резонно заметил пёс.

— Вот именно, — мрачно кивнул дядя Фёдор. — Потому и страшно.

Из спальни, пошатываясь, выбрался папа Дима. Лицо у него было цвета прошлогоднего компота, глаза — как у рыбы, вытащенной на лёд, а походка — как у человека, который идёт по палубе во время качки.

— Доброе утро, — просипел Дмитрий и посмотрел на часы. — Мать честная, полдень уже. А почему у нас так тихо?

— Потому что все спят ещё, — сказал дядя Фёдор.

— А Римма?

— А Римма в спальне. Спит.

— И что, никто к ней... — папа Дима неопределённо помахал рукой в воздухе, — не ходил? Вдруг она отравилась? И умерла в страшных мучениях, мне кажется я слышал ночью ее хрипы и стоны

Все переглянулись. Дядя Фёдор посмотрел на Шарика. Шарик посмотрел на Матроскина. Матроскин посмотрел в потолок. Печкин сделал вид, что изучает узор на скатерти.

— Да нет, — хором сказали они. — Не ходил никто.

— Надо сходить, узнать надо  — задумчиво протянул папа Дима и пошёл к умывальнику.

Из-за занавески, откуда-то с полатей, раздался сиплый, раскатистый бас:

— Доброе утро, товарищ Двуколкин. Как здоровьице?

Папа Дима поднял голову. На полатях сидел галчонок, свесив лапки, и смотрел на него, как профессор на двоечника.

— Ты... — Дмитрий потыкал в него пальцем. — Ты чего басом-то?

— Биочип, — коротко ответил галчонок и добавил с явным удовольствием: — Ты меня, дядя, в клинику сдал. Теперь я думаю. И думаю я, между прочим, о тебе.

— Что ж ты обо мне думаешь?

— А то, что печень у тебя уже не первой свежести. И что Римма Трофимовна — женщина, которую надо беречь, а ты её на растерзание всяким почтальонам оставляешь.

— Это каким таким почтальонам? — вскинулся Печкин.

— А вон сидит, — галчонок махнул крылом. — Усы отрастил, лысину натёр, а сам вчера из комнаты выходил, как будто его трактор переехал. Дважды.

— Это потому что женщина была в ударе, — гордо ответил Печкин.

— Женщина была в ударе, — согласился галчонок. — А ты был в беспамятстве.

Дмитрий тяжело опустился на лавку и обхватил голову руками.

— Матроскин, — простонал он. — Налей чего-нибудь.

— Чего-нибудь — это чего? — деловито уточнил кот.

— Того, что горит синим пламенем.

— Это можно, — Матроскин скрылся в подполе и вернулся с бутылкой, на которой не было ни одной этикетки. — Только предупреждаю: сначала будете думать, что умерли, а потом — что воскресли.

— Вот этого и хочу, — папа Дима налил полстакана и залпом выпил. Потом посидел, послушал, как в животе что-то плещется и переливается, и вдруг просветлел лицом. — Ожил! Матроскин, ты гений.

— Я знаю, — скромно ответил кот.

И тут в дверь постучали.

Стук был не как у людей. Он был частый, торопливый, дробный, и отдавал чем-то тёплым, хлевным, родным. Так стучатся только те, у кого ноги короткие, а пятачок длинный.

Шарик встал в стойку, шерсть на загривке поднялась дыбом.

— Кто там?

— Это мы! — раздался из-за двери тонкий голосок. — Соседи! Открывай, Шарик!

—Соседи? — Шарик принюхался, и шерсть у него на загривке легла. — Свои.

Он открыл. На пороге, в снегу по самые уши, стояли три поросёнка.

Первый — худенький, взъерошенный, весь в соломе, с обкусанными ушами. Второй — толстенький, вялый, сонный, с вечно жующим пятачком. Третий — крепкий, гладкий, с умными глазками и в строительной каске на голове.

— Мы к тебе, Шарик, — сказал худенький и шмыгнул пятачком. — У нас беда.

— Какая ещё беда?

— Буран, — ответил худенький и потупился. — У меня соломенный домик — в пух и прах. У Нуф-Нуфа деревянный — по брёвнам раскатало. Один Наф-Наф уцелел, кирпичный, да только у него там всё заставлено до потолка, жить негде.

— Это ничего, — степенно сказал третий поросёнок, Наф-Наф, и поправил каску. — Мы привыкшие. Можем и вповалку.

— Ты погляди, — покачал головой Матроскин. — Стройматериалы у них разлетелись, а они не расстраиваются. Ниф-Ниф, ты почему не плачешь?

— А чего плакать? — удивился худенький, Ниф-Ниф. — Я новый дом построю. Ещё лучше. Из чего-нибудь такого, что не разносится.

— Из чего, например?

— Из чего-нибудь лёгкого. Из пуха. Или из ваты.

— Ватный дом, — задумчиво произнёс дядя Фёдор. — Это, между прочим, идея. Мягко, тепло и если что — можно в кармане унести.

— Вот! — обрадовался Ниф-Ниф. — Я так и думал! Мальчик меня понимает!

— Ладно, — Матроскин отступил с порога. — Проходите, пока не задубели. И помните: у нас тут не свинарник. У нас тут культура.

— А это как? — спросил Нуф-Нуф, вяло переступая порог.

— А это когда грязь есть, но она в специально отведённых местах.

Поросята вошли, отряхнулись от снега, сняли обувь и почтительно сложили её у двери. Наф-Наф поставил каску на полку, как настоящий инженер. Галчонок с полатей оглядел их всех прищуренным глазом.

— Так, — пробасил он. — Три штуки. Молочные ещё. Сколько вам лет-то?

— Нам? — Ниф-Ниф задумался. — Много. Сказку про нас ещё бабушка твоя читала.

— Значит, совершеннолетние, — удовлетворённо кивнул галчонок. — Это важно. Это у нас тут ключевой вопрос.

— Почему ключевой? — не понял Шарик.

— Потому что в этом доме без справки о совершеннолетии лучше не ходить, — галчонок многозначительно повёл клювом. — Я вот вчера проверял.

Тут дверь спальни скрипнула, и вышла Римма.

Она вышла так, как выходит женщина, которая ночью пережила нечто значительное, но решила об этом не вспоминать. Халатик, тот самый ситцевый, купленный Матроскиным на бидон сметаны, был на ней застёгнут через одну пуговицу, а местами и вовсе не застёгнут. Волосы она собрала кое-как, очки сидели криво, а на лице было выражение одновременно сонное и лукавое.

— Доброе утро, — сказала Римма и оглядела комнату. — Ой. У нас гости?

Три поросёнка повернулись к ней разом, как по команде.

И замерли.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как в печке потрескивают дрова и как папа Дима где-то в глубине себя переваривает самогон.

Первым опомнился Нуф-Нуф. Он перестал жевать и медленно, очень медленно, облизнулся.

— Ох, — сказал он тихо.

— Что «ох»? — не понял Шарик.

— А то, что я понял, зачем вообще свинья создана, — Нуф-Нуф поднял пятачок и повёл им в воздухе, будто принюхиваясь. — Вот ради такого.

— Ты про халатик? — уточнил дядя Фёдор.

— Я про то, что в халатике, — Нуф-Нуф снова облизнулся.

Ниф-Ниф дёрнул его за хвостик.

— Нуф, ты не жуй, ты думай. Ты видишь, какие у неё... — он показал лапкой на грудь Риммы, которая под ситцем явно жила своей собственной жизнью, —. ..какие у неё формы?

— Вижу, — согласился Нуф-Нуф. — Поэтому и жую. Мне так спокойнее.

— А ты, Наф? — Ниф-Ниф повернулся к третьему брату.

Наф-Наф поправил каску, отошёл на два шага назад, оценивающе прищурился, будто прикидывал смету, и сказал:

— Три с половиной метра в обхвате. Несущая способность отличная. Теплоизоляция — как у кирпича в два слоя. И вымя, — он показал пятачком на грудь Риммы, — вымя большое, молока должна давать много.

— Это он так про грудь, — пояснил дядя Фёдор, который уже привык к таким определениям.

— Правильно он говорит, — неожиданно встрял Матроскин. — Я вчера доильный аппарат доставал. Проверял.

— И что? — оживился Наф-Наф.

— Для вида висят, — с сожалением махнул лапой кот. — Молока нет. Но доить всё равно приятно.

— Так это ж замечательно, — сказал Наф-Наф. — Значит, не для продукта. Значит, для удовольствия.

Римма всё это время стояла и слушала разговор, в котором её обсуждали, как будто её тут не было. Она поправила очки, скрестила руки под грудью — отчего грудь приподнялась и стала ещё больше, — и нахмурила брови.

— Так, — сказала она. — А можно мне поучаствовать в обсуждении моей собственной персоны?

— Конечно, можно, — хором ответили три поросёнка.

— И что вы обо мне думаете?

Поросята переглянулись. Потом Ниф-Ниф выступил вперёд, шмыгнул пятачком и сказал:

— Мы думаем, что вы — женщина, которую нужно беречь.

— Это уже лучше, — Римма чуть смягчилась.

— И доить, — добавил Нуф-Нуф.

— И строить вокруг неё кирпичный дом, — вставил Наф-Наф.

— Ну, — Римма усмехнулась, — с этим тут у всех  проблемы. Муж вон на стуле сидит и не помнит, как его зовут.

— Меня зовут Дмитрий, — обиделся папа Дима со стула.

— Я не про тебя. Я про то, что вокруг меня все строят планы, а толку пока ноль.

Матроскин деликатно кашлянул.

— Завтрак на столе, — объявил он. — Поросят прошу к помоям. В смысле — к столу. Римму Трофимовну прошу отдельно, у неё своя тарелка.

— Почему это у неё отдельная тарелка? — удивился Нуф-Нуф.

— Потому что она ест не как поросёнок, — ответил Матроскин. — Она ест как человек. Правда, человек, который вчера пережил нашествие почтальона и рождественского оленя.

За столом стало шумно и хорошо. Матроскин разливал чай и настойку, Шарик раскладывал по тарелкам, папа Дима приходил в себя, а поросята ели так сосредоточенно, что у них уши шевелились в такт.

Римма сидела в торце, пила чай с настойкой и понемногу оживала. Щёки у неё порозовели, глаза заблестели, и она уже с интересом поглядывала на трёх новых гостей.

— А вы, значит, домики строите? — спросила она.

— Строим, — с достоинством ответил Наф-Наф. — Я — из кирпича. У меня уже почти готов.

— А эти двое?

— А эти двое из чего попало, — Наф-Наф с осуждением посмотрел на братьев. — У Ниф-Нифа был соломенный. У Нуф-Нуфа — деревянный. Буран пришёл — и всё.

— Ну и что? — вступился Ниф-Ниф. — Зато у нас было весело! У него что? Кирпич, кирпич и кирпич. Скукота.

— Зато у меня дом стоит, — возразил Наф-Наф.

— Стоит, — согласился Ниф-Ниф. — А толку? У тебя там яблоку негде упасть.

— У меня там порядок.

— Порядок — это скучно, — сказал Ниф-Ниф и посмотрел на Римму. — Вот у неё, например, никакого порядка. И от этого с ней интересно.

— Это ты к чему? — насторожилась Римма.

— Ни к чему, — Ниф-Ниф шмыгнул пятачком. — Просто наблюдаю.

К вечеру все перезнакомились настолько, что уже и не помнили, что утром видели друг друга впервые. Матроскин сварил бульон, Шарик накрыл стол, папа Дима снова налил, Печкин снова выпил, а галчонок с полатей комментировал происходящее басом, как диктор на стадионе.

Римма выпила рюмку, потом вторую, потом танцевала с поросёнком Ниф-Нифом, который оказался на удивление лёгким на ногу. Потом — с Нуф-Нуфом, который больше налегал на то, чтобы её обнимать. Потом — с Наф-Нафом, который держал её строго по науке, за талию и не ниже.

— Ну, всё, — Римма вырвалась из объятий и упала в кресло. — Хватит. Спать.

— Куда спать? — спросил дядя Фёдор.

— В спальню. Туда, где кровать. Помнишь, такая деревянная штука с подушками?

— Помню, — кивнул дядя Фёдор.

— Вот туда я и иду, — Римма встала, пошатнулась, поймала равновесие и пошла. У самой двери она обернулась, окинула взглядом комнату — дядю Фёдора, Матроскина, Шарика, папу Диму, храпящего Печкина и трёх поросёнков, — и сказала:

— Только в спальню ко мне не ходить. Сегодня. Все. Понятно?

— Понятно, — ответили все.

— Особенно тебе, Матроскин, — Римма строго посмотрела на кота.

— Мне? — оскорбился кот. — Да я вообще не собирался.

— Знаем мы, как ты не собирался, — Римма скрылась за дверью.

\Ночь.

Папа Дима отрубился первым — на диване, с кружкой в руке. Печкин — вторым, под ёлкой, уже по традиции. Матроскин подождал, пока все заснут, обвёл взглядом комнату, прикинул обстановку и... лёг спать на своё место.

— Сегодня никуда не пойду, — объявил он. — Устал.

Шарик залез под лавку, галчонок — в клетку, и в избе воцарилась тишина.

Ровно на пять минут.

Потому что три поросёнка, лежавшие вповалку в углу, не спали.

— Братцы, — прошептал Ниф-Ниф. — А вы это слышали?

— Что? — прошептал Нуф-Нуф.

— Как она стонет. Во сне.

— Да она не стонет, — возразил Нуф-Нуф. — Она дышит.

— Это ты просто не разбираешься, — Ниф-Ниф привстал на локте. — Она дышит так, что у меня уши шевелятся.

— У тебя уши шевелятся от любой женщины.

— Неправда.

— Правда.

— Братцы, — вмешался Наф-Наф. — Хватит спорить. Давайте разберёмся по-инженерному.

— Это как?

— А вот так. Мы имеем: одну женщину. Три поросёнка. Три... — Наф-Наф задумался и пошевелил пятачком. — Три входа.

— В смысле?

— В смысле — у неё есть рот. И ещё два места. Итого — три. А нас — тоже три. Значит, по дырке на брата. Ровно.

— Это ты откуда знаешь? — недоверчиво спросил Ниф-Ниф.

— А я справки наводил, — важно сказал Наф-Наф. — Пока вы буран пережидали. Спросил у галчонка. Он басом мне всё разложил. Сказал, что у них тут так уже принято.

— И что он сказал?

— Сказал: по брату по дырке, по кругу пустить, а потом меняться. И чтобы к утру всё было по-честному.

— Ну, — Ниф-Ниф почесал за ухом, — если галчонок сказал, то надо уважить.

— Надо, — согласился Нуф-Нуф.

— Тогда пошли, — Наф-Наф встал и поправил каску, будто шёл не к женщине, а на стройку. — Только тихо.

Три тени на цыпочках пересекли комнату и остановились у двери спальни. Дверь была приоткрыта. В спальне было темно, только лунный свет падал на кровать — и на ней лежала Римма.

Лежала она на спине, раскинувшись, как будто специально. Одеяло сползло. Халатик и вовсе задрался. Одна грудь вывалилась наружу и лежала рядом с другой, только та была прикрыта ситцем. Свет от луны падал на неё так, что тёмно-розовый сосок блестел, как карамелька.

Три поросёнка замерли на пороге.

— Ох, — прошептал Нуф-Нуф и снова облизнулся.

— Братцы, — прошептал Ниф-Ниф. — А она дышит. Во сне. Дышит.

— Она спит, — уточнил Наф-Наф.

— И что нам теперь, будить её?

— Зачем будить? — Наф-Наф подошёл, присел на корточки и оценивающе поглядел на женщину. — Она сама проснётся, когда надо. Это как с фундаментом: пока не готово, лучше не лезть. А как готово — само пойдёт.

— Ты, Наф, всегда был умный, — сказал Ниф-Ниф. — Но сейчас ты прямо гений.

Поросята подступили к кровати.

Ниф-Ниф первым — он был самый шустрый — влез на кровать сбоку, лёг рядом и осторожно положил лапку Римме на грудь. Грудь была тёплая, мягкая и очень, очень большая. Лапка утонула в ней целиком.

— Ох, — выдохнул поросёнок.

Римма вздохнула во сне и пошевелилась.

— Она просыпается, — прошипел Нуф-Нуф.

— Не просыпается. Она... готовится, — сказал Наф-Наф. — Давай, Нуф, с другой стороны.

Нуф-Нуф обошёл кровать, влез с другого боку и взял вторую грудь. Поросята лежали по обе стороны от женщины, держа её за груди, как два солдата — за штандарт, и смотрели на неё снизу-вверх преданными глазами.

— Красота, — прошептал Ниф-Ниф.

— Красота, — согласился Нуф-Нуф.

— Ага, — согласился Наф-Наф. — Но у красоты есть ещё два входа. И их надо чем-то занять.

Римма вдруг вздохнула, приоткрыла глаза, посмотрела на два поросёнка, держащих её за груди, и на третьего, стоящего в ногах, и совершенно не удивилась.

— О, — сказала она сонно. — Поросята.

— Добрый вечер, Римма Трофимовна, — хором сказали поросята.

— Вечер? — Римма поглядела в окно. — Ночь же.

— Ну да. Мы просто вежливые.

— Хорошо, что вежливые, — Римма потянулась, и от этого потягивания грудь в лапках поросят качнулась, будто два зрелых плода на ветру. — А вежливые мальчики что делают в моей спальне?

— Мы пришли... — начал Ниф-Ниф и замялся.

— Мы пришли вас доить, — выпалил Нуф-Нуф.

— Как корову? — Римма приподняла бровь.

—Нет, — обиделся Нуф-Нуф. — Как женщину. То есть... — он запутался.

— Ага, — Римма села на кровати, и халатик с неё сполз окончательно. Она сидела обнажённая, при лунном свете, и три поросёнка смотрели на неё, не мигая. — Ну, и как вы это себе представляете?

Наф-Наф поправил каску — он почему-то так и не снял её — и вышел вперёд.

— У нас, Римма Трофимовна, есть план — сказал он серьёзно, как прораб. — Мы — трое. У вас — три входа. Мы распределимся. Ровно по одному. По кругу. А потом, если будет ваше желание, поменяемся. Так будет честно.

Римма посмотрела на него, потом на двух других, потом снова на него.

— И давно у вас этот план?

— С самого утра.

— А чего ждали?

— Пока все заснут, — честно ответил Наф-Наф. — А то этот ваш почтальон — он же везде лезет. И кот. И собака. И вообще тут у вас проходной двор, а не дом.

— Согласна, — Римма вздохнула. — Проходной двор.

Она подумала секунду, потом легла обратно — но уже иначе. Она повернулась на живот, подтянула колени, выгнула спину и упёрлась локтями в подушку. Поза была самая простая и самая откровенная: широкий, пышный зад поднялся вверх, как два спелых зелёных яблока на тарелке, ноги разъехались, и луна осветила всё то, что до этого было скрыто ситцем.

Три поросёнка задохнулись разом.

— Так, — сказала Римма в подушку. — Ниф, ты самый шустрый. Ты — спереди. Нуф, ты самый основательный — ты сзади. А ты, Наф, ты у нас самый умный — ты подо мной. И никаких там касок. Всё, приступайте.

— А каска-то зачем снимать? — не понял Наф-Наф.

— Затем, что она мне будет в бок тыкаться, — объяснила Римма. — И вообще, инженер должен работать без головного убора.

Наф-Наф послушно снял каску, положил её на тумбочку, и три поросёнка приступили к исполнению плана.

Ниф-Ниф подобрался к изголовью. Римма приподняла голову, посмотрела на него снизу-вверх, облизнула губы — и без лишних слов взяла в рот его маленький, но шустрый поросёнковый орган. Ниф-Ниф тихо хрюкнул от неожиданности и ухватился лапками за её голову. Римма работала губами медленно, вдумчиво, будто пробовала что-то вкусное, и он чувствовал, как от каждого движения её языка у него подгибаются задние ноги.

— Ох, — прошептал Ниф-Ниф. — Ох, Римма Трофимовна...

Римма промычала что-то в ответ, не выпуская его, и от этого мычания у поросёнка подкосились и передние ноги.

Нуф-Нуф тем временем устроился сзади. Он был самый крупный, самый основательный и подошёл к делу по-хозяйски: сначала долго и обстоятельно ощупал лапками широкий зад Риммы, потом приложился пятачком, потом наконец пристроился и медленно, с нажимом, вошёл в неё — в то самое место, которое галчонок называл первым, а Матроскин — «заливным».

— Оооо, — протянула Римма в подушку, и её бедра качнулись навстречу.

Нуф-Нуф довольно хрюкнул и заработал тазом — неспешно, ритмично, основательно, как будто вколачивал сваю.

А Наф-Наф лежал под ней, на спине, и ему досталось самое нижнее место — то самое, что до этого сжал и разжал Печкин, и что теперь ждало своего часа. Наф-Наф был самый умный, поэтому подошёл к делу с расчётом: сначала смочил, потом примерился, потом, подхватив Римму за пышные бёдра, медленно подтянул её на себя — и вошёл.

Римма ахнула и выгнулась дугой.

И вот так, на деревянной кровати в простоквашинском домике, при лунном свете и под вой всё ещё не до конца утихшей метели, мама Римма Трофимовна оказалась занята сразу во все три дырки.

Ниф-Ниф — спереди, в рот. Нуф-Нуф — сзади, в пышную, мягкую ягодичную мякоть. Наф-Наф — снизу, в самое тёплое.

Три поросёнка работали слаженно, как настоящая строительная бригада. Они даже хрюкали в такт: хрю — вдох, хрю — выдох, хрю — толчок. Римма стонала, не стесняясь, потому что в этом доме она давно поняла: стесняться тут нечего, тут все свои, и даже папа Дима, если проснётся, всё равно ничего не поймёт.

— Глубже, — простонала она в подушку. — Ну же, мальчики, глубже. Я же чувствую, вы можете.

— Мы можем, — пыхтел Нуф-Нуф. — Мы же строим.

— Вот и стройте. На совесть стройте. А то опять буран придёт и всё разнесёт.

— Не разнесёт, — ответил Наф-Наф снизу, тяжело дыша. — Мы с гарантией.

Через какое-то время, как и было обещано, поросята поменялись дырками. Ниф-Ниф, самый шустрый, перебрался вниз, под Римму, и теперь уже он хрюкал под ней, а Наф-Наф встал к изголовью, и Римма, всё ещё пьяно улыбаясь, взяла в рот его, теперь уже без всякого удивления, как что-то давно знакомое. Нуф-Нуф остался на своём месте, потому что был самый упорный и сказал, что «сзади ему больше нравится, там больше объёма».

— Ты бы ещё смету составил, — пробормотала Римма.

— А я и составил, — ответил Нуф-Нуф, не переставая работать. — В уме.

— И что там в твоей смете?

— А то, что нам тебя, Римма Трофимовна, на всех троих как раз хватает. Ровно. Без остатка.

— Льстец, — Римма засмеялась, и от этого смеха её тело сжалось так, что все три поросёнка хрюкнули разом.

А за дверью спальни в это время шло своё представление.

Дядя Фёдор лежал на своей лавке, но не спал. Он слышал всё: и стоны, и хрюканье, и скрип кровати. Скрип был ритмичный, как метроном, и от него у дяди Фёдора сводило в паху.

— Шарик, — прошептал он в темноту. — Ты слышишь?

— Слышу, — отозвался из-под лавки Шарик. — Гетероциклические соединения в воздухе. Феромоны. Концентрация зашкаливает.

— Ты про что?

— Про то, что там сейчас трое поросят имеют твою маму во все три дырки. И она, судя по звукам, очень довольна.

— А мы тут лежим.

— А мы тут лежим, — согласился Шарик.

— И что мы за дураки?

— Мы не дураки, — сказал Шарик. — Мы в резерве.

Из угла раздался сиплый бас:

— В резерве, — галчонок заворочался в клетке. — Хорошенькое дело. Трое уже работают, а эти в резерве. Пойдите и вы. Только тихо, и чтобы не мешать.

— А как же — «сегодня в спальню не ходить, особенно тебе, Матроскин»? — спросил дядя Фёдор.

— А это Матроскину сказано, — ответил галчонок. — Ты не Матроскин. Ты вообще хозяин. Тебе можно.

— А Шарику?

— А Шарик у нас вообще охотничья собака. Ему по определению можно. Идите.

Дядя Фёдор встал, натянул штаны и на цыпочках пошёл к двери. Шарик поплёлся за ним, постукивая когтями по полу.

А в спальне тем временем уже вошло в раж и не думало останавливаться. Три поросёнка, все как один, работали на совесть — так, как и подобает настоящим строителям, которые знают, что такое качество и срок сдачи. Римма давно уже лежала не на подушке, а на локтях и коленях, вся раскрасневшаяся, с волосами, прилипшими ко лбу, и стонала так, что метель за окном как будто притихла, прислушиваясь.

Дядя Фёдор приоткрыл дверь.

И замер.

Картина была такая: на кровати — Римма, раскинутая, как звёздочка, а вокруг неё — три поросёнка, каждый на своём месте, каждый занят своим делом. Ниф-Ниф спереди, у головы. Нуф-Нуф сзади, пристроился к её пышному заду. Наф-Наф снизу, под ней. Три пары ушей торчат, три хвостика дёргаются в такт, и всё это хрюкает, пыхтит и шлёпает.

— Матерь, — выдохнул дядя Фёдор, - что творится то

— Матерь божья, что творится то — согласился Шарик и присел рядом, глядя на происходящее преданными глазами.

— Красиво.

— Красиво.

— Шарик, а Шарик.

— Чего?

— А помнишь, ты говорил, что у нас тут так уже принято?

— Ну?

— А давай и мы... — дядя Фёдор не закончил.

— А давай, — ответил Шарик. — Только не сейчас. Пусть поросята доработают. У них, видишь, по плану всё. У них смета.

— Это ты про что?

— Про то, что они теперь у нас на ночь — как постоянная бригада. А мы — как заказчики. Кто-то же должен их кормить.

— Логично, — согласился дядя Фёдор.

Поросята на кровати ничего не замечали. Они были целиком в работе. Ниф-Ниф, самый шустрый, уже дёргался быстрее всех и время от времени тонко взвизгивал. Нуф-Нуф работал тяжело и основательно, вбивая свой колышек до упора, и с каждым толчком по белым ягодицам Риммы пробегала волна. А Наф-Наф снизу, самый умный, нашёл такой угол, от которого Римма каждый раз ахала и впивалась ладонями в подушку.

— Братцы, — прохрипел Ниф-Ниф. — Я, кажется, всё.

— Ты держись, — пыхтел Нуф-Нуф. — Ты держись. Мы же вместе начинали.

— Я не могу держаться. Она меня... она меня всего съела.

— Ну и сдавайся, — сказал Наф-Наф снизу. — Мы тебе потом ещё дадим.

И Ниф-Ниф сдался — громко, отчаянно, по-поросячьи, с визгом и хрюком, упав на грудь Римме и уткнувшись пятачком ей в шею. Римма, довольная, погладила его по взъерошенной спине и потрепала за ухо.

— Хороший мальчик, — промурлыкала она. — Хороший. А ты, — она обернулась через плечо, — чего встал?

— Я не встал, — обиделся Нуф-Нуф. — Я работаю.

— Работай, работай, — Римма снова уткнулась в подушку. — Только на совесть.

Дверь скрипнула сильнее, и в комнату просунулась полосатая голова.

Матроскин. Которому было сказано «не ходить». Который сам сказал «никуда не пойду, я устал». Который теперь стоял в дверях и смотрел на происходящее так, как будто его предали.

— Так, — прошипел кот. — А это что такое?

— Это поросята, — ответил дядя Фёдор.

— Я вижу, что поросята. А я?

— А ты устал и никуда не собирался.

— Ага, — Матроскин вошёл и уселся на пол у кровати, глядя на Римму снизу-вверх. — Я устал. Я никуда не собирался. А тут, значит, трое. И все довольны.

— Матроскин, — Римма подняла голову и посмотрела на кота. — Ты чего ворчишь? Иди сюда.

— Куда сюда? Тут места нет.

— Место всегда есть, — Римма улыбнулась. — Ты же кот. Ты везде пролезешь.

Матроскин подумал, потом махнул лапой, залез на кровать, улёгся Римме на грудь, обхватив её лапами, и прижался щекой к её подбородку. И, поскольку все три дырки уже были заняты, он просто лежал на груди и мурчал — громко, отчаянно, как трактор.

— Ишь ты, — сказал дядя Фёдор. — Устроился.

— Я на вымени, — важно ответил кот, не поднимая головы. — Это стратегический объект.

— Балбес, — сказал Шарик.

— Сам балбес, — не открывая глаз, ответил Матроскин.

И тут проснулся папа Дима.

Проснулся он так, как просыпается человек, который весь вечер пил, весь день пил, а теперь лежит на диване в чужом доме и не помнит, где он и кто он. Дмитрий поднялся, пошатываясь, прошёл в спальню — и остановился на пороге.

— Римма? — просипел он.

Римма обернулась. Три поросёнка тоже обернулись. На кровати было тихо.

— Да, Дима?

— А что тут... — папа Дима оглядел всю композицию: жену, трёх поросят и кота на её груди. — Что тут происходит?

— Ничего, — хором ответили все.

— А почему вы все не спите?

— Мы спим, — ответила Римма. — Все спят. Просто каждый спит по-своему.

— А-а, — сказал папа Дима. — Ну-ну.

Он постоял, посмотрел, подумал, потом махнул рукой и пошёл обратно — на диван, досыпать.

— Дмитрий! — окликнула его Римма.

— Чего?

— А ты ко мне не хочешь?

— В смысле — сюда? — папа Дима оглядел кровать. — Тут же места нет.

— Место найдётся, — Римма подумала секунду и хлопнула ладонью по кровати рядом с собой. — Вон, между Нуф-Нуфом и стенкой. Ложись.

— А как же они? — Дмитрий показал на поросят.

— А они — строители, — ответила Римма. — Они вокруг меня строят. Ты не мешай. Ты ложись и спи. А то ты у меня совсем развалился.

Папа Дима послушно лёг между поросёнком и стенкой, повернулся на бок, посмотрел на жену, на поросят, на кота на её груди — и вдруг засмеялся.

— Чего ты? — спросила Римма.

— Да вспомнил, — сказал папа Дима. — Мы в город собирались, на ёлки, на ледяные городки. А тут у нас в деревне — свои городки. И свои ёлки. И свои... — он неопределённо махнул рукой.

— Дед Мороз, — подсказала Римма.

— И Дед Мороз, — согласился Дмитрий и мгновенно заснул.

К утру всё затихло.

Первым, как всегда, встал Матроскин — ему надо было доить Бурёнку. Он слез с груди Риммы, потянулся, оглядел спящую композицию и остался доволен: все на месте, все дышат, все живы.

— Трудовой коллектив, — пробормотал кот и пошёл доить корову.

Следом поднялся дядя Фёдор. Он вышел во двор, набрал дров, затопил печь, поставил чайник и сел у окна, глядя, как над Простоквашино встаёт морозное, чистое, розовое утро.

Из-под лавки вылез Шарик, зевнул, потянулся и посмотрел на дверь спальни.

— Ну что там? — спросил он.

— Всё тихо, — ответил дядя Фёдор. — Спят.

— И поросята?

— И поросята.

— И мама?

— И мама, — дядя Фёдор вздохнул. — Знаешь, Шарик, я вот всё думаю.

— О чём?

— О том, что я, кажется, начинаю понимать, зачем вообще нужна деревня.

— Зачем?

— Чтобы было куда приехать и чтобы там было много места. В городе-то куда бы мы всех их девали? — дядя Фёдор обвёл рукой дом. — А тут — простор. Тут есть где разгуляться.

Шарик сел рядом, посмотрел в окно на розовое утро и сказал:

— Мудро.

Из клетки раздался бас:

— И главное, чтобы жрать было чего. А то у нас поросята, они ребята прожорливые.

— Галчонок, — дядя Фёдор обернулся. — А ты-то чего не спишь?

— А я, — галчонок зевнул, — всю ночь был на посту. Наблюдал.

— И что наблюдал?

— А то, что в этом доме за одну ночь произвели больше потомства, чем у Печкина за всю его почтовую карьеру. — Галчонок хмыкнул. — Надо будет ему доложить. Пусть завидует.

И тут дверь спальни открылась.

Вышла Римма — в том самом халатике, помятая, довольная, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами. За ней, гуськом, вышли три поросёнка. У каждого было выражение человека, который честно отработал смену и теперь имеет полное право на завтрак.

— Доброе утро, — сказала Римма и потянулась, отчего халатик снова поехал в стороны. — Ой, как хорошо-то. Как же тут у вас хорошо.

— Доброе утро, Римма Трофимовна, — хором ответили поросёнок, пёс и мальчик.

— А где Дима?

— Спит.

— И правильно, — Римма села за стол и огляделась. — Значит, так. Я подумала и решила.

— Что решила? — насторожился дядя Фёдор.

— Мы остаёмся, — Римма отпила чай. — Я Диме скажу. Он всё равно в городе только пьёт и на работе скучает. А тут у него будет свой участок, своя речка, свой воздух. И переедем.

— А работа?

— А что работа? — Римма пожала плечами. — У нас, между прочим, Матроскин настойки делает. Печкин почту разносит. Шарик фотографирует. Поросята строят. Всем дело найдётся.

— А я? — спросил дядя Фёдор.

— А ты, — Римма посмотрела на него внимательно, и в глазах у неё что-то мелькнуло, — ты у нас будешь за главного. За старшего. За того, на кого можно положиться.

Дядя Фёдор покраснел и уткнулся в чашку.

Ниф-Ниф поднял лапку:

— Римма Трофимовна, а можно мы вам дом построим? Настоящий. Кирпичный. С верандой. Чтобы было куда приезжать.

— А сами-то где жить будете?

— А мы, — Ниф-Ниф шмыгнул пятачком, — а мы будем у вас на веранде. Или под верандой. Или на веранде и под верандой, как получится.

— Как получится, — фыркнула Римма. — Ну, стройте.

— С гарантией, — важно добавил Наф-Наф и поправил каску.

Матроскин, вернувшийся от коровы с полным ведром молока, поставил ведро на пол и оглядел всю честную компанию.

— Так, — сказал он. — Значит, расширяемся. Итого в хозяйстве: кот, пёс, птица, мальчик, две взрослых человека, трое поросят. И все — жрать хотят.

— И все — жрать хотят, — подтвердил галчонок.

— Тогда так, — Матроскин подбоченился. — Строителям — каша. Коту — сливки. Собаке — кость. Мальчику — чай с бутербродом. А Римме Трофимовне, — он сделал паузу, — Римме Трофимовне — самое лучшее. Потому что если её обидим, то нам всем конец.

— Это почему ж? — удивился Шарик.

— А потому, — Матроскин вздохнул. — Потому что у нас теперь всё держится на ней. Дом, порядок, жизнь. А кто на себе всё держит, того беречь надо.

Римма посмотрела на кота, потом на всех остальных, и вдруг расхохоталась — звонко, весело, по-настоящему.

— Ну, Матроскин, — сказала она. — В кои-то веки ты сказал что-то путное.

— Я всегда говорю путное, — обиделся кот. — Просто вы меня не слушаете.

— Слушаем, — Римма встала, подошла к нему и погладила по голове. — Теперь будем слушать. Ты же у нас вроде как за старшего по хозяйству.

— Ну, — Матроскин довольно зажмурился. — Это уже другой разговор.

А за окном вставало солнце. Над Простоквашино, над белым, заснеженным лесом, над речкой подо льдом, над полем и дорогой. И было в этом утре что-то такое простое и настоящее, чего не бывает в городе, где вечно все спешат, толкаются и никого по-настоящему не любят.

— Ах ты, — сказала Римма и зевнула. — А я, кажется, забыла: ведь я хотела ещё снеговика слепить. И в снежки поиграть. И с горки покататься.

— Накатаемся, — сказал Ниф-Ниф.

— Наиграемся, — сказал Нуф-Нуф.

— Слепим, — сказал Наф-Наф.

— Ага, — из-под лавки зевнул Шарик. — Обязательно. Только сперва — поспать. А то я всю ночь не спал, всё слушал, как вы там хрюкаете.

— А ты что, завидовал? — Римма посмотрела на пса.

— Я не завидовал, — ответил Шарик и посмотрел на дядю Фёдора. — Я копил материал. Для фотоохоты.

— Для какой такой фотоохоты? — насторожилась Римма.

— А вот придёт весна, — загадочно сказал Шарик, — и узнаете.

— Это как всегда, — вздохнула Римма и пошла в спальню — досыпать.

Три поросёнка переглянулись, хрюкнули и, не сговариваясь, потопали за ней.

— А вы куда? — крикнул им в спину дядя Фёдор.

— А мы, — обернулся Ниф-Ниф, — мы будем охранять. Ты, мальчик, не переживай. Мы аккуратно.

— Ну-ну, — дядя Фёдор посмотрел на закрывшуюся дверь и обречённо махнул рукой. — Аккуратно у них. В три дырки. Называется — аккуратно.

— А ты что хотел? — Матроскин подошёл и сел рядом, обняв хвостом свои лапы. — Ты же сам говорил: чем больше, тем лучше.

— Говорил.

— Ну вот. Значит, всё идёт по плану.

Дядя Фёдор посмотрел на него, потом на дверь спальни, потом на утреннее солнце за окном.

— Слушай, Матроскин, — сказал он.

— Чего?

— А хорошо у нас в Простоквашино.

— Хорошо, — согласился кот. — Прямо-таки замечательно.

И оба они — мальчик и кот — сидели у окна и смотрели, как встаёт над деревней новый день.