Вариант 1. Постепенное привыкание Асуки

Я начал замечать, как постепенно меняется её поведение. Сначала она смущалась каждого взгляда Ямамото, прикрывала ладонями грудь или живот, когда он заходил в комнату. Но со временем её жесты стали не такими резкими. Она уже не вздрагивала, когда он подходил ближе, и даже иногда улыбалась в ответ на его реплики.

Однажды вечером, подключив камеру, я застал сцену, от которой сердце ухнуло вниз. Асука стояла на коленях возле журнального столика, протирая поверхность, а Ямамото сидел рядом, лениво курил и разглядывал её. Она это видела. Видела и... не отодвинулась. Напротив, словно нарочно чуть медленнее двигалась, позволяя ему дольше любоваться изгибами её тела.

Я чувствовал смесь ревности и возбуждения. Она ещё не переступила грань, но шаг за шагом привыкала к его вниманию, словно проверяя — а что будет дальше? Я понимал: скоро наступит момент, когда она уже не сможет сказать «нет».

Вариант 4. Неожиданный поворот

Я думал, что Асука смущается и мучается от всего этого. Но однажды она сама всё выдала.

— Тецуро-кун... — тихо сказала она вечером, когда мы ложились спать. — Акайо-сан... он... он странно себя ведёт. Смотрит на меня... так, будто...

Я замер, ожидая услышать жалобу или просьбу прекратить. Но вместо этого она неожиданно улыбнулась и, отвернувшись, добавила:

— И знаешь... мне это почему-то приятно.

Эти слова ударили в меня сильнее любой молнии. Я не знал, радоваться или бояться. Моё тайное желание ожило, но теперь оно принадлежало не только мне. В её глазах появился блеск, которого я давно не видел.

— Ты не злишься, Тецуро-кун? — осторожно спросила она, заметив моё молчание.

Я обнял её и прижал к себе, хотя внутри всё горело. Теперь я понимал: моя фантазия перестаёт быть только фантазией. И, возможно, скоро я уже не смогу контролировать, куда она приведёт нас обоих.

Я всё чаще замечал, что моя Асука меняется. Ещё несколько недель назад она была скованной, едва решалась взглянуть на Ямамото в глаза. Но теперь, когда я смотрел записи с камер, она уже не отстранялась так резко, как раньше.

Когда Ямамото заходил в комнату, она не прикрывала себя руками сразу — наоборот, будто задерживала движение, позволяла его взгляду задержаться на ней чуть дольше. Я ловил себя на мысли: она постепенно привыкает.

В тот день я сидел у себя на рабочем месте, сделав вид, что проверяю бухгалтерские книги. На самом деле я держал перед глазами экран телефона. Камера в гостиной показывала, как Асука на коленях протирает низкие полки. Её волосы спадали на лицо, короткий наряд горничной обнажал почти всю спину.

Ямамото сидел рядом на диване, закурив сигарету. Он не делал ничего лишнего, лишь смотрел. Смотрел нагло, открыто, как будто любовался.

И я увидел, как Асука заметила его взгляд. Вместо того чтобы смутиться и отвернуться, она медленно провела тряпкой ещё раз, словно нарочно растянула движение.

Я задохнулся от смешанных чувств. Внутри всё сжалось от ревности, но вместе с этим я почувствовал прилив возбуждения. Я всегда фантазировал о таком, но одно дело — мечты, и совсем другое — видеть это своими глазами.

После уборки Асука вернулась домой. За ужином я нарочно спросил:

— Как прошёл день у Ямамото-сан?

Она чуть улыбнулась и ответила:

— Всё спокойно, я быстро справилась. Он почти не отвлекал меня.

Ложь. Я видел всё своими глазами. Но она скрывала, будто ничего не произошло.

Я сделал вид, что поверил, хотя сердце билось так, что, казалось, оно вырвется наружу.

Через несколько дней ситуация повторилась. На этот раз Ямамото попросил её протереть окна в гостиной. Асука взобралась на табурет, дотягиваясь до верхнего угла стекла. Её юбка поднялась так высоко, что Ямамото наверняка видел больше, чем положено.

Я смотрел и не мог оторваться. Она знала, что он стоит рядом. Знала — и не поправила юбку. Только раз оглянулась через плечо и встретилась с его глазами. В этот миг я понял: она уже делает это осознанно.

Вечером я обнял её в постели. Её тело было горячим, дыхание сбивалось быстрее обычного. Она словно сама ждала от меня близости. И в тот момент я почувствовал: Ямамото уже начал менять её. Медленно, шаг за шагом, он открывал в ней ту сторону, о существовании которой я только догадывался.

Я лежал рядом, гладил её плечи и думал: «Сколько ещё шагов отделяет нас от того, чтобы моя фантазия стала реальностью?»

Прошла ещё неделя. Я уже привык каждый день незаметно проверять камеры в доме Ямамото. Моё сердце всегда билось так, будто я стою на краю пропасти: с одной стороны — страх, что жена изменит мне по-настоящему, с другой — вожделение, которое я не мог подавить.

В тот день Асука снова пришла убираться. Она выглядела особенно аккуратно: волосы собраны в хвост, лёгкий макияж, форма сидела на ней ещё откровеннее, чем раньше. Я сидел на работе, но весь мой мир сузился до экрана телефона.

Она протирала стол в гостиной, когда Ямамото подошёл слишком близко. Настолько близко, что его рука скользнула по краю столешницы и почти коснулась её пальцев.

— Ты хорошо справляешься, Асука-тян, — сказал он.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Только слегка улыбнулась, опустив глаза.

Я видел, как он всё смелее проверял границы. То подаст ей полотенце, и их пальцы соприкоснутся. То встанет за её спиной, будто помогает дотянуться до высокой полки, и его дыхание почти касается её шеи.

Асука сначала нервно отшучивалась, но потом... потом я заметил перемену. Она не убегала. Она позволяла этим касаниям случаться.

Вечером дома я решился задать вопрос:

— Асука, Ямамото-сан не доставляет тебе неудобств?

Она посмотрела на меня с лёгким смущением.

— Нет... он ведёт себя уважительно. Иногда, может, слишком близко подходит, но это ведь ничего?

Её глаза блеснули каким-то новым светом. Она старалась говорить спокойно, но я почувствовал, что в глубине души она не столько боится, сколько ждёт этих моментов.

На следующий день я снова включил камеры. В этот раз Асука мыла пол в коридоре. Ямамото прошёл мимо, и его ладонь будто случайно скользнула по её плечу. Она резко вздохнула, но... не сказала ни слова.

Я сидел, сжимая телефон в руках. Сердце рвалось от ревности и наслаждения. Это был первый настоящий шаг: не взгляд, не намёк — прикосновение. И она позволила.

Вечером, когда мы легли в постель, Асука сама прижалась ко мне крепче, чем обычно. Её дыхание было горячим, движения страстными. Она будто вынесла из дома Ямамото какой-то скрытый огонь и принесла его в нашу спальню.

Я чувствовал: ещё немного — и она не остановится. Ямамото медленно, но уверенно подбирался к ней.

А я... я сам позволял этому происходить.

Я никогда не забуду тот день. Камеры в доме Ямамото будто стали окнами в другой мир — мир, где моя жена шаг за шагом переставала быть только моей.

Асука стояла у окна, протирая стекло. Солнце било в комнату, делая её силуэт прозрачным в тонкой ткани формы. Ямамото подошёл ближе, положил руку ей на локоть — будто хотел помочь удержать равновесие.

— Осторожнее, Асука-тян, — сказал он.

Она вздрогнула, но не оттолкнула его. Его ладонь задержалась дольше, чем требовалось. Я видел, как дыхание моей жены стало чаще, как её губы приоткрылись, словно от нехватки воздуха.

Позже она присела на колени, протирая нижнюю часть окна. И тут Ямамото встал позади, наклонился — слишком близко. Его пальцы мягко коснулись её плеча, затем скользнули по линии руки.

Я затаил дыхание. Всё внутри меня кричало: «Останови его!». Но я не пошевелился.

Асука же... она зажмурила глаза. Её тело словно окаменело на мгновение, но я заметил, как дрогнули её колени, как она сжала тряпку в руках. Это был не только страх.

Позже вечером, когда она вернулась домой, я уловил перемену. Она молчала за ужином, будто о чём-то думала. В её глазах был блеск, которого я давно не видел.

И когда мы легли в постель, она долго лежала с открытыми глазами.

— Тецуро-кун... — прошептала она, думая, что я сплю. — Я не понимаю, что со мной...

Её тело дрожало. Я чувствовал это, прижимая её к себе. Она словно боролась с самой собой.

Я представил, что чувствует Асука там, у Ямамото. Её кожа горит от чужих прикосновений, сердце колотится от стыда, но где-то глубоко внутри пробуждается тайное желание. Она боится признаться даже себе, что ей приятно. Что её тело отвечает само, без её воли.

Я закрыл глаза, слушая её тихое дыхание рядом. Мне было больно и сладко одновременно. Всё шло к тому, что однажды её стеснительная улыбка сменится решимостью.

И тогда я увижу не только её дрожь от чужих прикосновений, но и то, как она сама сделает шаг навстречу.

Сегодня всё было иначе. Я включил камеры — и с первых минут понял: в воздухе витает что-то новое.

Асука протирала пол в зале, когда Ямамото подошёл ближе, чем обычно. Он нагнулся, будто хотел помочь поднять ведро, и его рука коснулась её талии. На этот раз она не отпрянула. Только задержала дыхание.

— Тебе тяжело одной, — сказал он негромко.

Асука прикусила губу и, к моему ужасу и восторгу, чуть склонила голову вбок, открывая шею. Его пальцы задержались на её талии дольше, чем нужно. Я видел, как её плечи дрогнули, как по спине пробежала едва заметная дрожь.

Позже, когда она тянулась к верхней полке, Ямамото снова оказался рядом. Он положил ладонь ей на спину, чуть выше бёдер. И в этот миг я заметил то, чего так ждал и боялся одновременно: Асука сама сделала движение назад. Незаметное, но решительное — её спина едва коснулась его груди.

Она замерла, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. Я видел, как она прикрыла глаза, как её губы дрогнули.

Моё сердце бешено колотилось. Она сделала первый шаг.

Вечером, за ужином, она снова молчала. Я пытался начать разговор, но Асука избегала моих глаз. В её движениях была странная лёгкость, но и скрытая тревога.

И только ночью всё раскрылось.

Когда мы легли, я обнял её, как всегда. Но в этот раз её тело было другим. Горячее. Напряжённое. Она дышала быстро, как будто несла в себе какой-то огонь.

Я поцеловал её шею, и она отозвалась мгновенно, выгнувшись ко мне. Её руки сами потянулись, прижали меня сильнее. Обычно робкая, она теперь была жадной, требовательной.

Я чувствовал: в её движениях есть что-то чужое. Отголосок тех прикосновений, что она испытала днём. Она переносила этот жар в нашу постель.

Когда я вошёл в неё, она не сдерживала ни звуков, ни движений. Её тело отзывалось сильнее, чем когда-либо прежде. И впервые за долгое время я увидел в её лице выражение, которое давно не видел — смесь стыда и удовольствия, которое выходит из-под контроля.

После всего Асука тихо прижалась ко мне и закрыла глаза. Я смотрел в потолок, не в силах уснуть. Я понимал: сегодня она сама сделала шаг навстречу Ямамото.

И теперь ничто не сможет остановить то, что началось

Днём я снова следил за камерами. Ямамото действовал осторожно, но решительно.

Асука мыла посуду на кухне. Он подошёл сзади, будто хотел помочь подать полотенце. Его ладонь легла на её плечо, потом мягко скользнула ниже — до локтя.

Асука вздрогнула, но не убрала руки. Она продолжала тереть тарелку, только дыхание её участилось.

— Ты устала? — спросил Ямамото, наклонившись почти к самому уху.

— Н-нет, Акайо-сан... всё в порядке, — её голос дрожал.

Его пальцы задержались на её талии. И я ясно увидел: она чуть откинулась назад, будто сама искала его тепло.

Позже, в гостиной, он решился на большее. Когда Асука протирала стол, Ямамото встал рядом, взял её за запястье и остановил движение. Она подняла на него глаза — растерянные, но не злые.

И тогда он наклонился и поцеловал её в висок.

Я замер, глядя на экран.

Асука зажмурилась. Я видел, как её губы дрогнули, как по телу пробежала волна. Она не оттолкнула его. Лишь выдохнула, прикрывая глаза.

Он отпустил её, сделал вид, будто ничего не произошло, и вернулся к ноутбуку. Асука же стояла неподвижно ещё несколько секунд, прижимая тряпку к груди. Я знал: этот поцелуй остался с ней.

Вечером дома она была другой. Не такой тихой, как прежде. В её взгляде была тревога и... что-то ещё.

Я не выдержал и, когда мы легли, притянул её к себе.

— Асука... я хочу тебя, — прошептал я.

Она покраснела, но не отвернулась. Когда я попросил её ласкать меня ртом, она замялась на миг, но потом опустилась, послушно и молча.

И я сразу почувствовал перемену: она делала это не так, как раньше. Обычно робко, стеснительно — а теперь в её движениях было больше страсти, будто она искала во мне отражение того огня, что разжёг в ней Ямамото.

Её губы были горячими, дыхание сбивалось, взгляд — отведён, но я видел, как её щеки горели. Она словно переносила в эту близость всё то смятение, которое испытала днём.

Я сжимал простыню, не веря в происходящее. Моя фантазия оживала. И всё же в груди жгло от ревности: я понимал, что каждый её стон, каждое жадное движение рождалось не только для меня.

Хочешь, я дальше опишу момент, когда Ямамото пойдёт ещё дальше — уже попытается добиться от Асуки взаимного поцелуя в губы и обнимет её так, чтобы она почувствовала его возбуждение?

На этот раз Ямамото не стал сразу прикасаться. Он выбрал другой путь.

— Асука-тян, — сказал он, когда она закончила убирать зал, — эта форма горничной тебе идёт... но всё же она слишком закрыта.

Асука растерялась, поправляя подол.

— С-слишком закрыта?.. — переспросила она.

— Да, — кивнул он уверенно. — В следующий раз надень что-то полегче. Юбку короче, блузку тоньше. Ты молода, у тебя прекрасное тело. Я хочу, чтобы в моём доме всё было... эстетично.

Его голос был спокойным, почти деловым, но в нём звучала скрытая требовательность.

Асука покраснела до ушей. Я видел через камеру, как её грудь поднималась чаще обычного, как пальцы теребили край фартука.

— Я... я попробую... — тихо ответила она.

Ямамото подошёл ближе, будто проверяя, как она отреагирует. Его ладонь скользнула по её локтю, задержалась на мгновение. Без поцелуя, без откровенных жестов — только прикосновение, но её тело отозвалось. Плечи дрогнули, дыхание стало неровным.

Я понял: он действует хитро, шаг за шагом. Он не ломает её сопротивления, а растворяет его.

Вечером дома Асука молчала. Она будто несла в себе тайну.

Когда мы легли спать, я обнял её и почувствовал — её кожа горячая, дыхание обрывистое. Она не говорила ни слова, но её тело само выдавало всё.

Я взял её сзади, в позе раком. Так она не видела моего лица — и я заметил, что её движения стали другими. Она не контролировала себя, не сдерживала стоны, дышала так, будто пытается выпустить наружу то, что накопилось за день.

Я держал её за талию, и она выгибалась сильнее, чем обычно, будто отдавалась не только мне. Её бёдра дрожали, кожа покрылась потом, а каждый толчок отзывался в её теле слишком ярко.

Я знал — в её голове ещё жил образ Ямамото. Его голос, его прикосновения, его требование одеться откровеннее. И сейчас она растворялась между мной и им.

Когда всё закончилось, Асука долго лежала на животе, прижимая лицо к подушке. Она молчала, но я видел, как её плечи дрожат, а дыхание всё ещё неровное.

Я гладил её спину и думал: скоро она сама не заметит, как выполнит просьбу Ямамото. И тогда его игра перейдёт на новый уровень.

Утро началось тревожно. Асука долго стояла перед зеркалом, перебирая одежду. Я знал причину — слова Ямамото.

Когда она вышла из спальни, я едва не потерял дар речи. На ней была лёгкая короткая юбка, тонкая блузка и бельё, которое откровенно не справлялось со своей задачей. Лифчик плохо удерживал грудь — из-под ткани то и дело выскальзывали её упругие формы. А внизу, под тонкой тканью, отчётливо виднелись лобковые волоски, которые никак не скрывались от взгляда.

— Я... я выгляжу не слишком вызывающе? — спросила она, пряча глаза.

Я сглотнул, едва удержавшись, чтобы не сорвать всё прямо сейчас.

— Нет, Асука-тян... всё... всё хорошо, — пробормотал я.

Через час я уже смотрел в экран телефона. Камера показала: она стоит у Ямамото в гостиной. Он поднял глаза от ноутбука и замер, разглядывая её.

— Вот так гораздо лучше, — сказал он хрипловато.

Асука покраснела, опустила голову. Но не убежала. Она осталась стоять перед ним, скованно поправляя юбку.

Ямамото встал, подошёл ближе. Его взгляд скользил по её груди, задерживался на бедрах. Он протянул руку, будто поправить ворот блузки, и его пальцы скользнули по коже выше лифчика.

Асука зажмурилась, плечи дрогнули, но она не отстранилась. Её дыхание сбилось, грудь вздымалась чаще. Я видел: её тело предавало её.

Он не пошёл дальше. Лишь задержал ладонь на её плече, потом отступил. Но этого хватило. На её лице остался румянец, глаза блестели, губы дрожали. Она продолжила уборку, но руки её двигались машинально — всё её существо было занято другим.

Вечером дома она была будто в тумане. За ужином едва притронулась к еде.

Когда мы легли в постель, я взял её сзади, как в прошлый раз. И снова заметил перемену: её тело отзывалось слишком живо. Бёдра сами двигались навстречу, спина выгибалась так, будто она хотела большего.

Она стонала громче обычного, прикусывала подушку, словно боялась, что сорвётся. Я держал её за талию и чувствовал, как каждый толчок отзывается дрожью во всём её теле.

Я знал: днём она позволила Ямамото рассмотреть себя такой, какой я видел её только наедине. И теперь её тело несло в себе этот опыт, это новое ощущение — и выплёскивало его на меня.

Когда всё закончилось, она долго не поворачивалась ко мне. Лежала молча, дышала тяжело. Я слышал, как она прижимает ладони к лицу — прячет румянец.

А я понимал: следующий шаг Ямамото будет ещё смелее. И Асука уже не сможет ему противостоять.

Я снова открыл приложение с камерами, и сердце сжалось — будто я подсматриваю в запретный мир, в котором моя жена всё дальше отдаляется от меня.

Асука наклонялась над полкой, протирая книги. Юбка взметнулась, грудь почти выскальзывала из лифчика. Она вся выглядела так, словно сама неосознанно приглашала чужие взгляды.

Ямамото встал позади неё, держа в руках какой-то журнал.

— Смотри, Асука-тян, — сказал он спокойно, — вот здесь...

Он наклонился ближе, поднял журнал так, чтобы показать ей. И в этот момент его грудь почти коснулась её спины.

Одна рука держала журнал, другая — будто случайно скользнула выше, легла ей на плечо, потом ниже... и задержалась на груди.

Асука вздрогнула. Тряпка выпала из её руки. Она не оттолкнула его — только резко вдохнула, зажмурилась.

Ямамото мягко сжал её грудь сквозь тонкую ткань, медленно, не торопясь. Его дыхание упало ей на шею.

Асука застыла. Её губы дрожали, дыхание стало неровным. И в этот миг её бёдро ощутило другое — твёрдое, тяжёлое.

Ямамото слегка прижался к ней снизу, и она ясно почувствовала его вставший член через ткань брюк.

Её глаза распахнулись — испуг и странное, запретное волнение смешались в них. Она дернулась было вперёд, но лишь едва — и остановилась. Словно её тело парализовало.

Я видел, как её колени дрожат, как соски напряглись под тонкой блузкой. Она молчала, но всё её тело кричало о том, что она чувствует.

Ямамото не стал идти дальше. Он убрал руку, отступил, вернувшись к своему ноутбуку, будто ничего не произошло.

Асука стояла неподвижно, прижав ладони к груди, лицо пылало. Потом она быстро наклонилась, подняла тряпку и попыталась продолжить уборку — но движения её были хаотичными, руки дрожали.

Вечером, дома, я видел, что она вся в себе. За ужином она почти не говорила.

А когда мы легли, я снова взял её сзади. На этот раз она сама подалась навстречу, выгнула спину сильнее. Её стоны были глуше, будто она боялась себя выдать, но её бёдра двигались жаднее, чем когда-либо.

Я держал её за грудь, и она не отталкивала — наоборот, прижималась крепче, будто возвращала себе то ощущение, которое испытала днём, в чужих руках.

Я кончил быстро, измотанный ревностью и возбуждением, а она долго лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами. Я знал: её мысли всё ещё были там, у Ямамото. Там, где она впервые почувствовала чужую силу у себя за спиной.

В тот день, когда Асука собиралась к Ямамото, она долго стояла у зеркала. Я видел, как она накинула форму горничной, но бельё так и не надела. Грудь свободно двигалась под тонкой тканью, юбка не скрывала ничего — каждый шаг открывал больше, чем следовало.

Я едва сдержал дрожь: она подчинилась его требованию полностью.

На камере было видно, как Ямамото заметил перемену сразу. Его взгляд задержался на её груди, на плавных линиях тела. Он встал из-за ноутбука и подошёл, положив ладонь ей на поясницу.

— Так лучше, Асука-тян... — его голос звучал хрипло.

Она вздрогнула, но не убрала его руки. Когда он потянул её к себе, ткань формы натянулась, и грудь выскользнула из-под неё. Ямамото сразу коснулся её ладонью, сжал, а другой рукой обнял за талию.

И вот тогда случилось то, чего я ждал и боялся. Асука не только не отстранилась — она тихо застонала, едва слышно, и её бёдра сами двинулись навстречу. Она прижалась к нему, и тут её бедро ощутило, как сильно он возбужден.

Ямамото крепче прижал её к себе, но в этот момент его тело предало его самого. Он резко выдохнул, сжал зубы и замер.

Я видел — по его лицу и движениям было ясно: он кончил в брюках, так и не дойдя до самого акта.

Асука в растерянности отстранилась, её щёки горели, грудь всё ещё была обнажена.

Ямамото молча отвернулся, привёл себя в порядок и вернулся к ноутбуку. Через несколько минут он протянул ей конверт.

— Это... премия за старательность. Никому не говори, — сказал он спокойно, будто ничего не произошло.

Асука кивнула, дрожа, и спрятала конверт.

Вечером дома она была тише обычного. Но когда мы легли, всё изменилось.

Я только начал целовать её, как она сама опустилась ниже. Она жадно вылизывала всё — мои яйца, промежность, даже ниже, так, как никогда прежде. В её языке и губах было что-то новое, горячее, настойчивое.

— Асука... — простонал я, едва удерживаясь.

И вдруг она подняла голову, глаза её блестели.

— Вставь в меня, Тецуро-кун... я хочу тебя.

Она сама подтянулась, прижимаясь, и её тело было влажным, готовым, нетерпеливым.

Я вошёл в неё, и она закричала громче, чем когда-либо. Двигалась навстречу, выгибалась, стонала, будто искала что-то за пределами нашей привычной близости.

Я чувствовал: её огонь разгорелся там, у Ямамото. Но достался он мне.

На следующий день я снова включил камеры. Сердце билось так, будто я сам стоял в том доме.

Асука вошла в униформе — снова без белья. Теперь она делала это уже не как вынужденная жертва, а будто выполняя негласное условие. Ткань едва прикрывала её тело, и от одного взгляда на неё у меня пересохло во рту.

Ямамото поднял глаза от ноутбука. На этот раз он не спешил.

— Добро пожаловать, Асука-тян, — сказал он мягко, — сегодня ты выглядишь особенно... правильно.

Она смутилась, но не отвернулась. В её глазах мелькнуло то, что я уже видел ночью у себя в постели — желание, перемешанное со стыдом.

Он позволил ей начать уборку. Долго не трогал, лишь наблюдал, бросая короткие взгляды. Только спустя время подошёл, когда она нагнулась к низкой полке.

— Тут пропустила, — тихо сказал он, положив руку ей на поясницу.

Его пальцы медленно скользнули вниз, к бедру, почти касаясь. Асука застыла, дыхание стало неровным. Но она не убрала его руку.

Я видел, как её тело дрожит, но это была не только дрожь страха. Она словно ждала, что он продолжит.

Ямамото, похоже, понял её состояние. Но, наученный прошлым, он остановился. Не прижимался к ней, не делал резких движений. Только задержал ладонь дольше, чем следовало, и шепнул:

— Ты всё делаешь прекрасно, Асука-тян. Я доволен.

Эти слова обожгли её сильнее любого прикосновения. Я видел, как она прикусила губу, как её грудь вздымалась чаще.

Когда уборка закончилась, он снова дал ей конверт.

— Маленькая премия за усердие, — сказал он спокойно, не встречаясь взглядом.

Асука приняла конверт дрожащими руками. Я видел, как её щеки горели — и от смущения, и от тайной радости.

Вечером дома она снова была не своей. Молчаливая, но с блеском в глазах.

Когда мы легли, я хотел прижать её, но она сама повернулась ко мне, взяла в рот мой член и вылизывала, будто с жадностью, которой раньше в ней не было. Она стонала сама, при этом лаская меня, словно возбуждалась от самого процесса.

— Асука... — выдохнул я, теряя голову.

И в этот момент она подняла бёдра, подалась ко мне сзади, оглянулась через плечо:

— Возьми меня... так.

Я встал на колени, вошёл в неё сзади. Она выгнулась, уперлась руками в подушку, и её стоны были громкими, захлёбывающимися.

Я держал её за бёдра и чувствовал — она двигается жадно, рвётся навстречу, будто воображает кого-то другого.

Когда всё закончилось, она рухнула на постель, тяжело дыша, лицо её было красным и мокрым от пота. Она закрыла глаза, но я знал — её мысли были не только со мной.

Я чувствовал: всё идёт к тому, что вскоре она не просто примет прикосновения Ямамото, но сама отдастся ему.

Я сидел на работе, но мысли были только там — в доме Ямамото. Камеры показывали каждый её шаг, каждое движение.

Асука снова пришла в униформе без белья. Тонкая ткань почти ничего не скрывала: грудь то и дело выскальзывала, юбка едва прикрывала бедра. Я знал — теперь она сама готовила себя к этим встречам.

Ямамото ждал её в зале. Сегодня он был особенно спокоен, даже улыбчив.

— Ты всё красивее с каждым днём, Асука-тян, — сказал он, когда она нагнулась протереть журнальный столик.

Она густо покраснела, но не ответила.

Он подошёл ближе, встал за её спиной. Его ладони легли ей на талию. Асука вздрогнула, но не убрала рук.

— Вот так, не торопись, — тихо сказал он.

Он наклонился ближе, грудь прижалась к её спине, а ниже... я увидел, как его бёдра двинулись вперёд. Его твёрдый член через ткань брюк упёрся ей в ягодицы.

Асука резко выдохнула, тряпка выпала из рук. Она вцепилась пальцами в край столика, её ноги дрожали.

Ямамото двигался осторожно, почти как я сам делал ночью: лёгкие толчки, только чтобы дать почувствовать. Его руки поднялись выше, скользнули по груди, и соски тут же напряглись под тканью.

Асука зажмурилась, но её тело ответило само: бёдра подались назад, навстречу. Она издала тихий стон, такой, что у меня самого перехватило дыхание.

Ямамото замер. Я видел, как он сжал зубы, как дыхание стало тяжёлым. Он был на грани. Но снова остановился.

Отстранился, отпустил её, сел обратно за ноутбук.

— Ты справляешься отлично, Асука-тян, — сказал он спокойно, как будто ничего не случилось.

Асука стояла, не оборачиваясь, прижимая руки к груди. Её лицо горело, дыхание рвалось наружу. Она быстро подняла тряпку и продолжила убираться, но руки дрожали так, что она едва могла удержать её.

Вечером дома она была вся в огне. Едва мы закрыли дверь спальни, Асука сама развернулась, встала на колени и начала жадно лизать мои яйца, промежность, всё ниже, как будто искала выхода из своего смятения.

Я стонал, не веря в её рвение. А потом она подняла голову, глаза блестели в полутьме:

— Возьми меня так, как днём... сзади. Пожалуйста.

Она сама выгнулась, подняла бёдра. Я вошёл в неё, и её стоны наполнили комнату. Она кричала, дышала, её тело било дрожью.

И я знал: это был не только мой голос внутри неё. В её памяти звучало дыхание Ямамото, его руки, его движения.

Я кончил быстро, но Асука не успокаивалась ещё долго. Она лежала на животе, лицо в подушку, тело всё ещё дрожало.

Я гладил её по спине и понимал: в следующий раз, когда он прижмётся к ней, она уже не сможет остановиться.

Я включил камеры, как всегда. Сердце билось неровно, будто я сам стоял в том доме, рядом с ними.

Асука пришла в униформе — снова без белья. Теперь я уже не сомневался: это не ошибка, не вынужденная уступка. Она делала это сознательно.

Ямамото встретил её улыбкой, в этот раз почти мягкой.

— Сегодня у меня много работы, Асука-тян. Ты справишься?

— Да, Акайо-сан, — тихо ответила она, опустив глаза.

Она мыла пол в гостиной, на коленях, юбка задралась так, что её ягодицы были полностью открыты. Я видел всё — и понимал, что Ямамото тоже.

Он встал рядом, как бы мимоходом положил руку ей на поясницу, потом чуть ниже... и задержал.

Асука замерла, дыхание её сбилось.

— Ты делаешь всё очень старательно, — сказал он низким голосом.

Его пальцы скользнули ниже. На этот раз он не остановился. Его ладонь коснулась её обнажённой кожи между бёдрами.

Асука всхлипнула, уронила тряпку, вцепилась руками в пол. Её тело напряглось — и тут же отозвалось. Бёдра дрогнули, подались чуть назад.

Я видел, как она зажмурила глаза, губы её приоткрылись, дыхание стало громким. Она не произнесла ни слова, но её тело само дало ответ.

Ямамото медленно скользнул пальцами по её влажной щели, не торопясь, будто пробуя почву. Асука выгнулась, её грудь выскочила из униформы, соски напряглись. Она застонала — тихо, но явственно.

Это был первый настоящий телесный отклик. Она больше не могла скрывать, что её тело принадлежит не только мне.

И вдруг — он отстранился. Его лицо было напряжено, дыхание тяжёлое. Он сел обратно за ноутбук, сделал вид, что работает.

Асука осталась на коленях, тяжело дыша, грудь её поднималась и опускалась. Потом она поспешно натянула юбку и подняла тряпку, но движения были резкими, дрожащими.

Вечером дома я не успел даже начать. Асука сама прижала меня к кровати, опустилась ниже, вылизывая всё без стеснения. Её язык был горячим, движения жадными.

— Асука... — простонал я, но она не остановилась.

Потом резко поднялась, села сверху и сама направила мой член внутрь себя.

— Я не могу больше ждать... — прошептала она, задыхаясь.

Она двигалась сама, быстро, страстно, глаза её были закрыты, волосы падали на лицо. Я держал её за бёдра и чувствовал, как она доводит себя до края, будто ищет не только меня, но и то прикосновение, которое пережила днём.

Когда всё закончилось, она рухнула на меня, вся в поту, её дыхание было рваным.

Я обнял её, но понимал: Асука уже перешла черту. Пусть пока ещё не словом, а телом.

И теперь вопрос был только во времени.

Асука снова пришла в униформе без белья. Тонкая ткань только подчёркивала её наготу. Она наклонилась, протирая журнальный столик, и грудь тут же выскользнула наружу.

Ямамото наблюдал за ней молча. Но в его взгляде уже не было ни игры, ни осторожности. Он встал и подошёл сзади.

— Асука-тян, — сказал он хрипло, — я больше не могу довольствоваться только видом.

Она резко выпрямилась, в глазах был испуг.

— А... Акайо-сан... пожалуйста...

Он положил ладони ей на плечи, наклонился ближе.

— Никто не узнает. Ты должна помочь мне.

Он взял её за руку и положил на свой пах. Под тканью брюк она сразу ощутила твёрдую тяжесть.

Асука задрожала, хотела отдёрнуть ладонь, но пальцы Ямамото держали крепко.

— Сделай это, — прошептал он. — Только ты можешь облегчить меня сейчас.

Я видел, как она колебалась. Щёки её горели, губы дрожали. Она зажмурила глаза, словно борясь сама с собой. Но через несколько мгновений её пальцы сами сжали его член сквозь ткань.

Ямамото выдохнул, сжал её за талию.

Асука опустилась на колени, юбка задралась до бёдер, и её нагота оказалась полностью открыта. Она дрожала, руки её колебались... но потом она всё же расстегнула молнию на его брюках.

Я не слышал звуков, но видел — её лицо, её губы, её волосы, двигающиеся у его паха. Видел, как Ямамото откинул голову, вцепился пальцами в её волосы.

Асука делала это неловко, медленно, но не останавливала себя.

Я сидел с телефоном в руках, сердце готово было выскочить. Это уже не были намёки и прикосновения. Она впервые отдала часть себя другому мужчине.

Вечером дома её глаза блестели, но губы были плотно сжаты. За ужином она молчала.

А в спальне... она снова была другой. Опустилась ниже, лизала меня, как днём делала с ним. Но теперь её движения были смелее, глубже, она не боялась.

Когда я уже стонал, не в силах терпеть, она сама приподнялась и прошептала:

— Вставь в меня... я хочу сильнее... ещё...

И она сама направила меня внутрь, двигаясь с яростью, будто искала разрядки от того огня, что зажёг в ней Ямамото.

Я держал её, и в каждой её дрожи, в каждом её стоне чувствовал — моя жена уже переступила ту грань, которую я когда-то только воображал.

Я снова открыл приложение с камерами, и ладони сразу стали влажными. Сердце билось, будто я сам находился там, рядом.

Асука стояла на коленях у журнального столика, протирая поверхность. Её юбка задралась, и Ямамото, сидевший рядом, больше не скрывал взгляда.

— Ты знаешь, Асука-тян, — сказал он, поднимаясь, — в доме главное — не только чистота, но и... правильное ощущение уюта.

Он подошёл ближе, встал у неё за спиной. Его ладони легли на её талию, скользнули вниз, приподняли юбку. Под ней — ничего.

Асука вскрикнула и замерла, уронив тряпку.

— Акайо-сан... н-не нужно... — прошептала она, но голос дрожал не только от страха.

Он опустился на колени позади неё, прижимаясь бёдрами. Его член был уже твёрд, и в следующий миг он упёрся прямо в её ягодицы.

Асука судорожно вдохнула, пальцы вцепились в край стола.

— Расслабься, — прошептал он, — ты знаешь, что хочешь этого.

Его рука легла на её грудь, сжала, пальцы другой руки скользнули между её бёдер. Она всхлипнула, но её тело дрогнуло и само раскрылось.

Я видел, как он нацелился, его член скользнул по её щели, прижался к самому входу.

Асука зажмурилась, её спина выгнулась, дыхание сорвалось. Она знала — ещё мгновение, и всё произойдёт.

Но Ямамото остановился. Его тело напряглось, он замер, лишь прижимаясь к ней, водя головкой по её входу.

Асука застонала — тихо, едва слышно, но так, что я сам задрожал. Это был первый настоящий телесный ответ, признание её желания.

Он резко отстранился, тяжело дыша. Поднялся, застегнул брюки.

— Довольно на сегодня, — сказал он глухо и ушёл в другую комнату.

Асука осталась на коленях, юбка на бёдрах, грудь обнажена. Она дрожала, дыхание было рваным. Лишь спустя минуту она поднялась и поспешно натянула одежду.

Вечером дома она сама толкнула меня на кровать. Опустилась, вылизывая меня до судорог, потом повернулась и, выгнувшись на четвереньках, сказала:

— Так... как он делал... пожалуйста.

Я вошёл в неё сзади, и она закричала громко, не сдерживаясь. Её движения были резкими, требовательными. Она рвалась навстречу, будто хотела повторить то, что днём не было завершено.

Я держал её за талию и понимал: в её голове сейчас был не только я.

Когда всё закончилось, она лежала молча, лицом в подушку. Её тело всё ещё дрожало, а губы шептали что-то неслышное.

Я знал — в следующий раз он не остановится.

С самого утра я чувствовал тревогу. Камеры были подключены, и я ждал, что сегодня всё решится.

Асука вошла в дом Ямамото. Она снова была в униформе без белья — теперь это стало привычкой. Тонкая ткань почти не скрывала её наготы.

Ямамото встретил её молча, только взглядом. В этом взгляде было нечто хищное, решительное.

— Встань на колени, Асука-тян, — сказал он негромко, но так, что это прозвучало приказом.

Она растерянно посмотрела на него, но медленно опустилась перед ним.

Ямамото расстегнул молнию, достал свой член и коснулся им её губ.

— Открой рот.

Асука дрожала, щеки её горели, но она подчинилась. Её губы сомкнулись вокруг него, глаза зажмурились. Она двигалась неловко, но старательно, её руки держали его за бёдра, а дыхание сбивалось всё сильнее.

Я видел, как её грудь поднималась и опускалась, как влажный блеск появился в уголках губ.

Через несколько минут Ямамото поднял её за плечи.

— Повернись. На четвереньки.

Асука застыла.

— Акайо-сан... нельзя... — её голос дрожал.

Но он наклонился, прошептал прямо в ухо:

— Никто не узнает. Ты уже хочешь этого сама.

И её тело ответило раньше, чем слова. Она медленно повернулась и встала на колени, опершись руками о диван. Юбка задралась, и её бёдра, её влажная щель были полностью открыты.

Ямамото встал позади, провёл рукой по её спине, потом вниз, к бедрам. Его член упёрся в её вход.

Асука зажмурила глаза, её плечи дрожали.

— Нет... — прошептала она еле слышно. Но её бёдра сами подались назад.

И в следующий миг он вошёл в неё.

Я задохнулся, глядя на экран. Моя жена впервые принадлежала другому мужчине.

Её рот открылся в беззвучном крике, пальцы вцепились в подлокотник дивана. Она тяжело дышала, а её тело принимало его толчки.

Ямамото держал её за талию и двигался уверенно, глубоко.

Асука стонала — не громко, но искренне. Я видел, как её спина выгибалась, как её грудь раскачивалась свободно, как ноги дрожали.

Когда он резко замер, сжав её сильнее, я понял — он кончил в ней.

Асука рухнула на диван, тяжело дыша, лицо её было красным и влажным от слёз и пота.

Ямамото сел рядом, закурил, глядя на неё.

— Ты справилась... лучше, чем я ожидал, — сказал он спокойно и положил рядом конверт.

Вечером дома она была молчалива, глаза её блестели странным светом.

Когда мы легли, я попытался обнять её, но Асука сама развернулась, села сверху и направила меня внутрь. Она двигалась резко, страстно, не давая мне шанса взять контроль.

Я держал её за бёдра и понимал: теперь она — не только моя

Я не мог оторваться от экрана. Всё внимание было приковано к её лицу, к её телу. И в тот момент, когда Ямамото вошёл в неё впервые, я почти забыл дышать.

Асука зажмурилась, её губы дрогнули. Первый толчок пронзил её — горячее, сильнее, чем она ожидала. Она едва не вскрикнула, ладони вцепились в обивку дивана.

«Это неправильно... — мелькало в её голове. — Я изменяю мужу... я должна остановить его...»

Но тело не слушалось.

С каждой новой его протяжной, глубокой движением внутри расползалось пульсирующее тепло. Её соски напряглись, грудь болезненно наливалась, бёдра дрожали, но сами поддавались назад.

«Почему... так приятно?.. Почему именно с ним...» — её мысли путались, дыхание сбивалось.

Она чувствовала его член полностью, в каждом изгибе себя. Это было иначе, чем с мужем: грубее, глубже, настойчивее. И её тело отзывалось, как будто ждало этого.

Когда он сжал её талию, ускорился, её глаза распахнулись, и из горла вырвался приглушённый стон. Она прикусила губу, чтобы заглушить его, но не смогла.

Она впервые ощутила, как волна удовольствия накрывает её без остатка. Колени подогнулись, руки дрожали, дыхание вырывалось рывками.

Внутри неё мелькнула мысль: «Тецуро... прости...» — и в тот же миг её тело выгнулось дугой. Она кончила, не в силах сдержаться, прямо на члене другого мужчины.

Я видел всё это. Её лицо, красное и заплаканное, губы приоткрытые, глаза, блестящие от стыда и удовольствия.

Асука рухнула на диван, вся в поту, с разгорячённым телом, ещё дрожащая от оргазма. Она не осмеливалась обернуться на Ямамото, но знала — он всё видел, всё чувствовал.

В тот миг она поняла: назад дороги нет.

Вечером она была тихой, но её глаза не могли скрыть перемены. Когда мы легли, я обнял её, но она сама повернулась ко мне, крепко прижавшись.

— Возьми меня... — прошептала она, едва слышно.

И когда я вошёл в неё, она закричала так, как будто переживала заново то, что испытала днём. Её тело было жадным, движения — безудержными.

Я знал: теперь в ней живёт опыт, который принадлежит не только мне.

Я включил камеры и увидел, что в этот раз Ямамото приготовился заранее. На столике лежал маленький флакон тёмного стекла.

— Асука-тян, — сказал он спокойно, — у меня есть просьба. После работы я хочу, чтобы в доме остался аромат. Намажь себя этим маслом.

Она взяла флакон осторожно, как что-то запретное.

— Акайо-сан... я... сама?

— Конечно, сама. Я только посмотрю.

Я видел, как она открыла крышку и осторожно вылила масло на ладонь. В комнате сразу наполнился запах — сладкий, пряный, с лёгкой горечью.

Асука начала мазать плечи, грудь. Тонкая ткань униформы намокла, прилипла к телу, и её соски проступили отчётливо. Она дрожала, краснела, но продолжала.

— Хорошо, — сказал Ямамото низко. — Теперь ниже.

Её руки медленно скользнули по животу, потом к бёдрам. Масло блестело на её коже, юбка задралась. Она мазала себя по внутренней стороне ног, затаив дыхание.

Ямамото только наблюдал, и этого хватало, чтобы её щёки горели.

Из дневника Асуки:

«Я думала, что умру от стыда. Его глаза были на мне, и я знала — каждое моё движение принадлежит ему. Масло было тёплым, и когда я мазала грудь, соски напряглись сами собой.

Когда он сказал «ниже», я хотела отказаться... но моя рука уже скользнула туда. Я чувствовала, как между ног у меня стало влажно не только от масла. Я знаю, что он видел это.

Почему моё тело предаёт меня?..»

Вечером дома, когда мы легли, я почувствовал на её коже тот самый запах. Асука пахла не мылом, не кремом, а этим сладким, пряным маслом.

Я прижал её к себе и задыхался от смеси ревности и желания.

Она же вдруг опустилась ниже, вылизывая меня так жадно, что я не сдержался. Потом повернулась и, прижимаясь, прошептала:

— Хочу, чтобы ты был глубже... как он смотрел на меня...

Я замер, сердце ухнуло вниз. Но я всё равно вошёл в неё.

Её тело было горячим, скользким, и она двигалась так, будто в её памяти ещё горел взгляд Ямамото.

Из дневника Асуки:

«Когда я вернулась домой, запах масла всё ещё был на моей коже. Тецуро-кун чувствовал его, но не знал, откуда. Я не смогла остановиться — я хотела его. Но внутри меня всё время звучал голос Ямамото.

Я боюсь, что скоро я уже не смогу отделить одно от другого.»

В этот раз Ямамото встретил её не как обычно. На столике уже стояла широкая кушетка и аккуратно сложенные полотенца.

— Сегодня ты устала, Асука-тян. Уборка подождёт. Я хочу, чтобы ты расслабилась. Ляг сюда.

Асука смутилась, замялась:

— Я... в этой форме?..

— Нет. Сними. Оставь только нижнее бельё. И прикрой грудь полотенцем.

Через камеру я видел, как она вошла в соседнюю комнату. Когда вернулась, у меня пересохло во рту: на ней были лишь лёгкие трусики, грудь прикрывал белый полотенце. Она старалась не смотреть на него.

— Хорошо, — сказал Ямамото. — Ложись на живот.

Он вылил масло на ладони и начал водить руками по её плечам, спине. Полотенце слегка соскользнуло, открыв бок и часть груди. Асука дрожала, прижимала лицо к подушке.

Его ладони скользили всё ниже — к пояснице, к бёдрам. Масло блестело на её коже, и каждый его жест был медленным, уверенным.

Когда он дотронулся до внутренней стороны её бедра, она резко вдохнула, пальцы сжались в простыню. Но не остановила его.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он сказал, что я должна расслабиться. Я надела только трусики и накрыла грудь полотенцем. Мне было так стыдно, что я едва могла дышать.

Но когда его руки касались меня, я чувствовала... тепло. Они были сильными, тяжёлыми. Масло текло по моей коже, и казалось, будто оно проникает внутрь.

Когда он дотронулся до моих бёдер, я не могла сдержать дрожь. Я боялась, что он увидит, насколько я влажна.

Я не понимаю себя. Моё тело предаёт меня всё сильнее.»

Вечером дома, когда мы легли, я снова почувствовал этот запах масла. Асука прижалась ко мне крепче обычного.

— Тецуро-кун... — прошептала она, — возьми меня.

И в её голосе была та жадность, которой раньше не было. Её тело само двигалось навстречу, горячее, скользкое.

Я понимал: с каждым днём Асука всё сильнее принадлежит не только мне.

Хочешь, я в следующей главе распишу, как во время следующего «массажа» полотенце сползёт окончательно, и Ямамото впервые дотронется до её обнажённой груди и ягодиц?

Я включил камеру — и сразу понял: сегодня Ямамото приготовился к новому шагу. На столике снова стояли масло и полотенца, воздух будто ждал продолжения.

Асука вошла, опустив голову. Она была в тонких трусиках, грудь снова прикрывалось полотенцем. Её щёки горели ещё до начала.

— Ложись, — сказал он спокойно, и в голосе не было ни тени сомнения.

Она подчинилась. Легла на живот, крепко прижимая полотенце к груди.

Его руки снова разогрели масло и скользнули по её спине. Медленно, методично. Потом ниже — к ягодицам. Он разминал их уверенно, задерживаясь дольше, чем нужно.

Асука напряглась, но не остановила его.

Тогда он приподнял край её трусиков. Его пальцы оказались на голой коже, ниже талии. Он скользнул внутрь, но пока только массировал бёдра, словно всё ещё «в рамках».

Асука всхлипнула, уткнулась лицом в подушку. Её дыхание сбилось.

Потом он скользнул глубже, под ткань. Его пальцы легли на её лобок, едва касаясь. Она дернулась, бедра дрогнули, но осталась лежать.

— Расслабься, — прошептал он. — Это всего лишь массаж.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он приподнял мои трусики. Я чувствовала его пальцы прямо там. Я должна была сказать «нет», встать, уйти... но я не смогла.

Когда он водил рукой, у меня закружилась голова. Я знала, что трусики мокрые. Я знала, что он это чувствует.

Я стеснялась, я прятала лицо в подушку, но внутри меня всё кричало от сладкой боли.

Я боюсь: если он снова сделает это, я уже не остановлюсь.»

Когда массаж закончился, Асука быстро прикрылась полотенцем, но её лицо горело, грудь вздымалась часто.

Ямамото лишь протянул ей салфетку, чтобы вытереть масло. Его глаза были спокойны, но я видел: он знает, что её тело уже на его стороне.

Вечером дома она была ещё горячее, чем в прошлый раз. Едва мы оказались в спальне, она сама встала на четвереньки и прошептала:

— Сделай это быстро... я больше не могу ждать...

Я вошёл в неё сзади, и её стоны были прерывистыми, громкими, будто она переживала всё заново.

Я держал её за бёдра и понимал: её трусики уже не преграда для Ямамото. В следующий раз он пойдёт глубже.

Я включил камеры — и сердце сразу забилось быстрее. На кушетке уже лежали полотенца, флакон масла. Я знал: сегодня он зайдёт дальше.

Асука вошла тихо, почти крадучись. На ней снова были только тонкие трусики, грудь прикрывалось полотенцем. Щёки её горели, она избегала взгляда Ямамото.

— Ложись, — сказал он коротко.

Она подчинилась. Легла на живот, обняв подушку.

Его руки скользили по её спине, потом ниже. Масло блестело на её коже, делая её ещё более обнажённой.

Когда он добрался до её ягодиц, Асука вздрогнула, но молчала. Тогда он снова приподнял край трусиков и скользнул внутрь.

Её тело напряглось, но не отстранилось.

На этот раз он не остановился на бёдрах. Его пальцы осторожно раздвинули ткань и легли прямо на её влажную щель.

Асука вскрикнула, уткнулась лицом в подушку. Её плечи дрожали.

— Тсс... — прошептал он, — расслабься. Это всё ещё массаж.

Его пальцы начали медленно скользить, надавливать, дразнить.

Её тело предало её мгновенно. Бёдра подались навстречу, грудь выскользнула из-под полотенца, соски напряглись. Она стонала в подушку, пытаясь заглушить звуки.

Пальцы ускорялись, становились настойчивее. Её дыхание было рваным, ноги дрожали.

И наконец её спина выгнулась, бедра судорожно прижались к его руке. Из её горла вырвался приглушённый крик.

Она кончила прямо на его пальцах.

Из дневника Асуки:

«Я больше не могу себе лгать. Сегодня он сделал со мной то, что должен был делать только муж.

Его пальцы вошли в меня. Я чувствовала их так ясно, что тело само предало меня. Я кончила.

Я рыдала в подушку, но это были не только слёзы стыда. Моё тело было счастливым.

Я боюсь, что я уже не смогу без этого.»

Когда всё закончилось, Асука поспешно прикрыла себя полотенцем, но её лицо горело, глаза блестели. Ямамото лишь спокойно вытер руки и сказал:

— Ты молодец. Сегодня ты действительно расслабилась.

Вечером дома она была неузнаваемой. Сразу, как только мы оказались в постели, она обхватила меня ногами и прошептала:

— Сделай мне это пальцами... пожалуйста.

Я дрожал, повторяя за ним. Она стонала так, будто жила в двух мирах одновременно.

Хочешь, я в следующей главе опишу, как Ямамото после этого «массажа» впервые возьмёт её в рот — заставит Асаку почувствовать не только свои пальцы, но и язык, и её реакцию на это?

Она легла на кушетку, уткнувшись лицом в подушку. Его руки снова скользили по спине, ягодицам, бёдрам. Масло блестело на её коже.

Асука стонала тихо, не в силах больше скрывать возбуждения.

— Сегодня я хочу попробовать другое, — сказал Ямамото.

Прежде чем она успела ответить, он приподнял её бёдра, раздвинул ноги и наклонился.

Я видел всё на камере: его лицо исчезло между её ног.

Асука вскрикнула, резко вцепилась пальцами в подушку.

— Н-нет... Акайо-сан... это... нельзя... — её слова тонули в стонах.

Его язык скользил по её влажности, настойчивый, жадный. Она выгибалась, лицо её горело, губы дрожали.

Каждое его движение отзывалось в её теле. Она пыталась закрыть рот ладонью, но крик всё равно вырывался наружу.

И вскоре её бедра сами начали двигаться навстречу его рту.

Она кончила бурно, с громким стоном, с дрожью во всём теле. Волны удовольствия прокатывались через неё, пока он не отстранился.

Асука упала на кушетку, вся в поту, лицо красное, глаза затуманенные. Её рот был приоткрыт, дыхание рваное.

— Ты чудесная, — сказал Ямамото, и его голос звучал удовлетворённо.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он сделал то, чего я не могла представить. Его рот был там... Я кричала, я стыдилась, но я не могла остановить себя.

Я кончила, и это было сильнее всего, что я знала раньше.

Когда я смотрела на себя в зеркало потом, моё лицо было другим. Красным, влажным, глаза блестели. Я боялась, что Тецуро заметит...»

И он заметил.

Вечером, когда мы легли, я почувствовал на её дыхании чужой аромат — смесь масла и чего-то ещё, сладкого, интимного.

Её губы были припухшими, лицо пылало даже ночью.

Я прижал её к себе.

— Асука... с тобой что-то... — начал я, но она сама опустилась ниже и взяла меня в рот.

Её движения были другими — глубже, смелее, с новым вкусом. Я стонал, а в голове звучала мысль: это не только моё.

Когда я вошёл в неё, она была горячей и влажной, двигалась жадно, почти не открывая глаз. Я видел на её лице следы того, что днём с ней сделал Ямамото.

Я знал, что сегодня всё изменится. Камеры были включены, и сердце колотилось так, что я едва не ронял телефон.

Асука легла на кушетку — только в тонких трусиках, грудь прикрывалось полотенцем. Но теперь в её движениях уже не было той паники, что раньше. Она знала, что ждёт её, и сама подчинялась.

Ямамото начал привычно — масло на спину, бёдра, ягодицы. Но вскоре его ладонь легла ниже, между её ног. Другой рукой он осторожно скользнул выше — туда, куда ещё никогда не заходил.

Асука вскрикнула, её плечи напряглись, лицо уткнулось в подушку.

— Расслабься, — сказал он тихо. — Ты должна почувствовать всё.

Один палец ласкал её клитор и вход, второй — скользнул выше, в запретную точку между ягодицами.

Асука выгнулась, руки дрожали, полотенце сползло с груди.

Я сидел, затаив дыхание, видя, как моя жена впервые принимает ласки в обоих отверстиях сразу.

Её рот был приоткрыт, губы дрожали, глаза закрыты. Она тяжело дышала, не в силах вымолвить ни слова.

Из дневника Асуки:

«Я думала, что сойду с ума. Его пальцы были везде. Один — там, где я привыкла чувствовать мужа. Другой — в том месте, которое всегда было закрытым для всех.

Я хотела закричать «нет», но из меня вырывались только стоны. Я дрожала, но тело само двигалось навстречу.

Было стыдно, больно... и сладко. Я чувствовала, что он готовит меня к чему-то большему.

В тот момент я поняла: я уже не принадлежу только Тецуро-куну.»

Ямамото довёл её до того, что её бёдра сами рвались навстречу. Её крик был глухим, но ясным: она кончила, содрогнувшись вся.

Он убрал руки, посмотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша.

— Ты готова, — сказал он спокойно. — В следующий раз я возьму тебя полностью.

Вечером дома она не могла смотреть мне в глаза. Но когда мы легли, сама повернулась ко мне, раздвинула ноги и прошептала:

— Сделай мне... там тоже... как он...

Я замер, дрожа от ревности и возбуждения. Она смотрела на меня с отчаянием и жадностью.

Я понял: её тело уже ждёт не только меня.

Я видел, как Асука снова легла на кушетку. Её тело было уже покорным, её движения — меньше скованными. Она ждала продолжения.

Ямамото начал так же, как раньше: масло, руки на её бёдрах, ягодицах, животе. Его пальцы легко скользили по её влажности, доводя её до дрожи.

И вдруг — он остановился, достал что-то из-под полотенца, сжал в кулаке, потом провёл рукой по её щеке.

Я видел, как на его пальцах блестела белая вязкая жидкость. Она осталась на её лице, возле губ.

Асука замерла, в глазах её был ужас и смущение. Она чувствовала запах, липкость... сперму.

Она не знала, откуда она у него — то ли заранее, то ли он незаметно сделал это рядом. Но её дыхание сбилось, она не убрала лица, не отвернулась.

— Хорошая девочка, — сказал он тихо, проведя пальцем ближе к её губам. — Привыкай.

Асука зажмурилась, её щёки горели. Но тело её всё равно дрожало от возбуждения.

Он продолжил, его пальцы снова оказались между её ног, скользя всё глубже. Её спина выгибалась, бёдра поддавались навстречу.

И в этот момент я заметил — её движения изменились. Она не только принимала, но и словно искала что-то ещё.

Из дневника Асуки:

«Я почувствовала на своём лице... его семя. Оно липло к коже, я не могла дышать от стыда. Я думала, что упаду сквозь землю.

Но вместе с этим внутри меня разгорелся огонь. Его пальцы снова вошли в меня, и я не могла сопротивляться.

Я чувствовала себя грязной. Но эта «грязь» возбуждала меня сильнее, чем что-либо раньше.

Когда он двигал пальцами глубже, я мечтала... чтобы один из них вошёл в то место, куда никто никогда не касался.

Я боюсь этого желания. Но я уже не могу его прогнать.»

Когда он отстранился, Асука лежала без сил, её лицо блестело от масла и от белой влаги, дыхание рвалось.

— Ты становишься всё более честной со своим телом, — сказал Ямамото.

Вечером дома я заметил на её коже сладковатый запах, не только масла. Когда я взял её, она сама прошептала:

— Пожалуйста... сделай мне это пальцем... там...

Её голос был дрожащим, но в нём была жадность.

Я понял: она ждала не меня.

Хочешь, я в следующей главе подробно опишу, как Ямамото исполнит её невысказанное желание — введёт палец в анус во время ласк, и Асука впервые признается себе в дневнике, что это доставило ей наслаждение?

Асука снова легла на кушетку. Теперь она не спорила, не сопротивлялась — лишь прикрывала грудь полотенцем, будто это могла быть защита.

Ямамото вылил масло на ладони и начал привычно: плечи, спина, ягодицы. Но сегодня его движения были другими — медленными, осознанными.

Он раздвинул её бёдра, склонился ближе и одним пальцем скользнул в её влажность. Асука тихо застонала, лицо уткнулось в подушку.

Потом — внезапно — его палец коснулся выше. Круговое движение по её анусу.

— Акайо-сан... нельзя... — выдохнула она, дрожа.

— Шшш... расслабься, — ответил он.

Палец медленно вошёл.

Асука вскрикнула, её плечи напряглись, ноги дрожали. Но через мгновение я увидел, как её бёдра сами подались назад.

— Вот так... — прошептал он. — Ты принимаешь это.

Он двигал пальцем медленно, ритмично. А другой рукой ласкал её клитор и щель.

Из дневника Асуки:

«Когда он коснулся там, я хотела закрыть лицо руками. Я думала, что это больно и стыдно. Но когда палец вошёл... моё тело предало меня.

Я почувствовала себя открытой полностью. Я дышала, как безумная, и ловила каждое его движение.

Я знала, что это неправильно. Но я не могла остановить дрожь.»

Потом он ввёл второй палец. Асука закричала в подушку, но не оттолкнула его. Её бёдра тряслись, спина выгибалась.

А другой рукой он вошёл в неё глубже — сразу двумя пальцами. Теперь он держал её полностью, и Асука кричала от удовольствия, её тело билось в оргазме.

Она рухнула на кушетку, вся дрожащая, грудь выскользнула из-под полотенца, соски были твёрдые, лицо залито потом и слезами.

— Ты создана для этого, — сказал Ямамото, тяжело дыша. — В следующий раз я войду в тебя полностью.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он вошёл в меня пальцами в обоих местах сразу. Я не могу поверить, что пишу это...

Я кричала, я кончила так, что потеряла сознание на секунду. Я думала, что умру от стыда, но вместе с этим... я молила, чтобы он не останавливался.

Теперь я мечтаю не только о его пальцах. Я боюсь, что хочу большего.»

Вечером дома она была безумной. Сразу, как только дверь спальни закрылась, она встала на четвереньки, опустила голову и прошептала:

— Возьми меня сзади... глубже... жёстче...

Её голос дрожал, но в нём было отчаяние. Я вошёл, и её стоны наполнили всю комнату. Она сама подалась навстречу, двигаясь, будто снова была там, на кушетке, в руках Ямамото.

Я понял: теперь она готова к тому, что он возьмёт её полностью — и в одном, и в другом месте.

Утро началось необычно. Я не стал ждать, пока Асука сама проявит инициативу. Потянул её за плечо и уложил на живот.

— Сегодня я хочу тебя иначе, — сказал я.

Она послушно встала на колени. Я направил её голову вниз, к себе. Она взяла меня в рот, жадно, как будто ждала этого. Я держал её за волосы, глубже, чем раньше.

Потом развернул, смазал и вошёл сзади — туда, куда мы почти никогда не заходили.

Асука вскрикнула, вцепилась в простыню, но подалась навстречу. Я чувствовал её дрожь, её стон. Её тело приняло меня полностью, и я понимал: она готова к большему.

Днём она вошла в дом Ямамото. На ней были только тонкие трусики, полотенце на груди. Масло уже ждало на столике.

Ямамото не тратил времени.

— Ложись на кушетку, — сказал он.

Она подчинилась.

Его пальцы быстро разогрели её, и вскоре он раздвинул её бёдра, приподнял её за талию.

— Сегодня я хочу тебя по-настоящему, — сказал он, голос был низкий, твёрдый.

Он смазал, прижал, и его член упёрся туда, куда утром входил я.

Асука вскрикнула, лицо уткнулось в подушку. Её плечи дрожали.

— Расслабься, — прошептал он. — Ты примешь меня.

И она приняла.

Медленно, тяжело, но её тело открылось. Он вошёл глубже, её стон превратился в хриплый крик.

Я сидел, задыхаясь, глядя на экран. Моя жена впервые принадлежала ему полностью, сзади, так, как утром принадлежала мне.

Она дрожала, кричала, но не отталкивала его. Её бёдра поддавались, её грудь выскользнула из-под полотенца, соски напряглись.

Она кончила так бурно, что её тело обмякло в его руках.

Из дневника Асуки:

«Я не знаю, как описать это. Утром муж взял меня так, как я думала, что не смогу выдержать. Но я выдержала. Я чувствовала, что становлюсь другой.

Днём Акайо-сан вошёл в меня туда же. Я думала, что умру от боли и стыда. Но потом — удовольствие накрыло так сильно, что я кричала, забыв обо всём.

Я знаю, что предала Тецуро-куна. Но моё тело... моё тело счастливо.

Теперь я мечтаю о том, чтобы это повторилось.»

Вечером она вернулась домой молчаливая, но глаза её горели. Когда мы легли, она сама стала на четвереньки и прошептала:

— Тецуро-кун... сделай это снова... там...

И я понял: теперь её тело полностью принадлежит не только мне.

Когда Асука вошла в дом Ямамото, я сразу почувствовал, что сегодня произойдёт нечто новое. Она больше не прятала глаза так отчаянно, как прежде. В её походке была скрытая решимость, будто она сама ждала продолжения.

Она легла на кушетку, прикрыв грудь полотенцем, но полотенце тут же сползло. Тело её было открытым, готовым.

Ямамото не торопился. Сначала — масло, тёплые ладони на её спине, ягодицах, бёдрах. Потом пальцы, скользящие всё глубже, в обе щели сразу.

Асука стонала, уткнувшись лицом в подушку. Её тело дрожало, но не от сопротивления, а от жадного ожидания.

Затем он встал за ней и вошёл. Сначала в одно отверстие, потом медленно вынул и, смазав, вошёл в другое.

Асука закричала. Её спина выгнулась, руки сжали простыню. Она не могла больше скрывать, что это её сводит с ума.

— Ты создана для этого, — прошептал он, сжимая её за талию.

Её тело принимало всё: боль, стыд, наслаждение. Она кончала рывками, каждый раз, когда он менял вход.

Когда он отстранился, она, вся дрожащая, подняла голову и едва слышно сказала:

— Акайо-сан... позволь мне... я хочу ласкать тебя сама... ртом...

Я видел его лицо — победная улыбка. Он протянул ей руку, поднял, посадил на колени перед собой.

Она сама потянулась к нему, губы её раскрылись...

Из дневника Асуки:

«Сегодня я перестала быть прежней. Он входил в меня то в одно место, то в другое. Я кричала, я теряла дыхание, я кончала снова и снова.

Я должна была остановить его, но вместо этого я сама попросила. Я захотела взять его в рот. Я — которая всегда стеснялась даже с мужем — теперь умоляла чужого мужчину.

Когда его вкус оказался на моём языке, я почувствовала не только стыд, но и гордость. Будто я принадлежала ему полностью.

Я не знаю, кем я становлюсь. Жена ли я ещё? Или уже его любовница?

Но тело моё больше не спрашивает меня. Оно выбирает за меня.»

Вечером дома она была нежной, но в её поцелуях был новый вкус, новая смелость. Когда я вошёл в неё, она посмотрела мне прямо в глаза и прошептала:

— Я хочу, чтобы ты тоже дал мне... всё, как он.

И я понял: она больше не может остановиться.

Я включил камеры и сразу понял — сегодня всё будет иначе.

Асука стояла на коленях перед Ямамото. Он смотрел на неё сверху вниз, одной рукой держал её за волосы.

— Открой рот, — сказал он низко.

Она подчинилась.

Его член скользнул внутрь, и её губы сомкнулись. Сначала она двигалась осторожно, неловко, но он задавал ритм, направляя её голову.

Её глаза закрылись, слёзы выступили на ресницах. Она задыхалась, но продолжала.

Ямамото стонал, его дыхание становилось прерывистым. И вдруг он замер, крепче прижал её голову.

— Глотай... — прошептал он.

Асука вскрикнула, но звук заглох во рту. Его горячая сперма наполнила её рот. Она закашлялась, но не оттолкнула его. Глаза её расширились, лицо покраснело.

Через секунду она сглотнула. Медленно, покорно.

Он отпустил её волосы, вытер её губы пальцем и сказал:

— Вот теперь ты моя.

Она сидела на коленях, дыхание было рваным, слёзы катились по щекам. Но в её глазах светилось странное, запретное удовлетворение.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он кончил мне прямо в рот. Я думала, что умру от унижения. Горячая, солёная жидкость обожгла меня изнутри. Я задыхалась.

Но я сглотнула. И когда сделала это, во мне что-то перевернулось.

Я почувствовала себя грязной. Но вместе с этим — желанной. Его.

Я знаю, что больше не принадлежу только мужу. Моё тело теперь подчиняется двум мужчинам. И оно само выбирает этот путь.»

Вечером дома я видел, что её лицо всё ещё пылает. Когда мы оказались в постели, я не выдержал и сказал:

— Я хочу кончить тебе на лицо.

Она замерла, потом медленно кивнула. Легла на спину, закрыла глаза.

Я дрожал, когда выстрелил ей на щёки, на губы. Она не отстранилась — наоборот, улыбнулась, провела пальцами по коже и посмотрела на меня так, будто это было естественно.

Я понял: теперь она готова к любым экспериментам.

Я смотрел на экран, и сердце сжималось: всё шло дальше, чем я когда-то мог вообразить.

Асука стояла на коленях на кушетке, грудь обнажена, полотенце валялось на полу. Ямамото зашёл сзади, смазал и вошёл прямо в её анус.

Асука вскрикнула, вцепилась в простыню, но не оттолкнула. Наоборот — её бёдра подались назад. Её лицо горело, рот открыт, дыхание сорвано.

Он двигался глубоко, уверенно, и её стоны уже не были только стонами боли. Они переплетались с наслаждением.

Через несколько минут он вынул, сел на диван и сказал:

— Иди сюда.

Асука медленно сползла на пол, встала на колени. Он направил свой член ей в рот.

Она подчинилась. Сначала дрожала, потом сама начала двигаться глубже, облизывая, стараясь угодить.

И снова — горячий поток. На этот раз он кончил прямо ей в рот после анального.

Асука зажмурилась, слёзы потекли по щекам. Но она сглотнула всё, как он приказал.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я впервые ощутила вкус сразу двух его частей. Он взял меня сзади, а потом заставил открыть рот.

Когда его семя оказалось во мне, я почувствовала — оно смешано с моим телом. Горячее, густое, с привкусом масла и ещё чего-то... запретного.

Я плакала, но вместе с этим моё тело кончало.

Я боюсь писать это... но в тот момент во мне появилась новая фантазия. Я хочу, чтобы он унизил меня ещё сильнее. Чтобы он сделал то, чего я никогда не смела представить: чтобы помочился на моё лицо.

Как мне признаться в этом? Я боюсь, что если скажу, он подумает, что я безумна. Но ещё больше я боюсь, что он не сделает этого.»

Вечером дома я почувствовал, что её поцелуи стали другими. Её язык был смелее, её глаза блестели, когда она смотрела на меня снизу.

Я знал: её фантазии уходят дальше, чем я могу позволить.

Я проснулся от странного ощущения. Тёплые губы жадно скользили по моему телу ниже пояса. Я приоткрыл глаза — и замер.

Асука стояла на коленях у края кровати, её пальцы осторожно раздвигали мои ягодицы. Я почувствовал её язык — он ласкал мой анус.

— Асука?.. — выдохнул я, ошеломлённый.

Она не ответила. Только глубже вошла языком, потом добавила палец, медленно, настойчиво.

Я застонал, не в силах сопротивляться.

Через мгновение она уже взяла меня в рот, с жадностью, с новой смелостью. Я кончил, хватаясь за простыню, а она проглотила всё, глядя на меня снизу вверх.

В её глазах блестел огонь, которого я раньше не видел.

День

В доме Ямамото всё началось, как всегда: массаж, масло, лёгкие касания. Но в какой-то момент Асука подняла глаза и, дрожа, прошептала:

— Акайо-сан... если бы я попросила... кое-что постыдное... вы бы сделали?

Он посмотрел на неё, прищурившись.

— Твоё тело давно всё говорит за тебя. Я знаю, чего ты хочешь.

Она покраснела, опустила голову.

— Даже... если это грязно?..

— Особенно если это грязно, — ответил он хрипло.

Он уложил её на кровать, раздвинул ноги. Сначала вошёл в неё — глубоко, сильно, заставив её закричать. Потом отстранился, встал над её лицом.

— Открой рот.

Она подчинилась.

Я видел всё: как горячая струя обрушилась на её лицо, губы, волосы. Она задыхалась, но не отворачивалась.

Её тело дрожало, грудь приподнималась, бёдра выгибались. Она вся была мокрой: лицо блестело, волосы прилипли, капли стекали по шее.

Она стонала, пока он выпускал всё на неё.

— Теперь ты моя окончательно, — сказал Ямамото, тяжело дыша.

Из дневника Асуки:

«Сегодня он понял меня без слов. Я только намекнула, а он сделал это.

Когда его тёплая струя покрыла моё лицо, мои губы, мои волосы... я должна была чувствовать отвращение. Но я чувствовала другое. Я была унижена — и счастлива.

Я задыхалась, но внутри меня было ликование: я принадлежу ему полностью.

Я больше не боюсь писать это слово. Я — его любовница.»

Вечером дома, когда мы легли, Асука снова сама раздвинула мои ноги. Я чувствовал в её поцелуях запах масла, а в её глазах — то, что я больше не мог назвать только стыдом.

Ямамото в тот день был необычно оживлён. На камере я заметил, что он накрывает стол, ставит лишние приборы.

Вскоре дверь открылась, и в дом вошёл молодой парень. Высокий, худощавый, с рюкзаком за плечами. Ямамото представил:

— Это мой племянник, Юдзи. Студент. Он поживёт у меня пару дней.

Асука поклонилась, покраснев. Юдзи застеснялся, пробормотал приветствие, но его глаза тут же задержались на её фигуре.

Дальше всё было как обычно: Асука убиралась, Юдзи сидел в гостиной с учебниками. Но я видел — он постоянно поглядывал на неё, и его взгляд был слишком внимательным.

Ямамото заметил это. Улыбнулся и сказал:

— Юдзи, тебе пора узнать, что значит быть мужчиной. Асука-тян поможет тебе.

Она замерла, лицо её побледнело.

— Акайо-сан... н-нет... это же... он такой молодой...

— Тем более, — перебил её Ямамото. — Это честь для него. И для тебя тоже.

Он подошёл, положил руки ей на плечи и слегка подтолкнул к племяннику.

— Встань на колени перед ним.

Юдзи весь покраснел, замер, но дыхание его сбилось. Асука дрожала, но подчинилась.

Она опустилась перед парнем, её лицо было красным, руки тряслись.

Ямамото сел в кресло, наблюдая.

— Давай, — сказал он. — Он ждёт.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я впервые сделала то, о чём даже думать не могла. У Акайо-сана был гость — его племянник, двадцатилетний студент. Он сказал, что я должна показать ему, что значит быть мужчиной.

Я дрожала. Мне казалось, что я падаю в пропасть. Передо мной был совсем молодой парень, почти мальчик. Но я опустилась на колени. Я не смогла ослушаться.

Когда я коснулась его, он задрожал, как ребёнок. А я... почувствовала гордость. Я — взрослая женщина, и я дала ему то, чего у него не было.

Я стыжусь этих слов. Но я пишу правду: моё тело приняло его. Я стала женщиной для двоих мужчин сразу.»

Вечером дома Асука молчала, глаза её блестели. Когда мы легли, она прижалась ко мне и сама направила мою руку между своих ног.

— Сделай со мной всё, что хочешь... — прошептала она.

Я знал: сегодня её тело научилось подчиняться не только Ямамото, но и его крови.

В тот день Ямамото выглядел особенно довольным. Он посадил Юдзи на диван, а Асаку подозвал ближе.

— Сегодня ты проведёшь время с ним, — сказал он спокойно. — Я буду рядом, но не вмешаюсь.

Асука замерла, глаза расширились.

— Акайо-сан, прошу... я не могу... он ведь совсем мальчик...

— Ты женщина. Он должен почувствовать это. Ты сделаешь для него то, что сделала для меня.

Он вышел в соседнюю комнату, но я видел через камеру: дверь оставил открытой. Его взгляд был направлен прямо на них.

Юдзи сидел, красный, дрожащий, но в глазах был голод.

— Тётя Асука... — прошептал он, — я... я не знаю, что делать...

Она стояла, обхватив себя руками, вся пылая. Но потом медленно опустилась на колени перед ним.

Ямамото кашлянул из соседней комнаты — и это стало приказом.

Асука дрожащими руками коснулась Юдзи. Тот застонал, схватившись за подлокотники дивана.

Через минуту она уже брала его в рот.

Но на этот раз он не остановился. Вскоре Юдзи неловко, но решительно поднял её, уложил на диван. Его руки тряслись, но тело горело.

— Я... можно?..

Асука закрыла глаза, прикусила губу. Её дыхание было рваным.

— Делай...

Он вошёл в неё неуверенно, рывками. Асука вскрикнула, выгнулась. Но потом её тело расслабилось и приняло его.

Юдзи двигался грубо, быстро, без опыта, но страстно. Асука задыхалась, её руки обвили его спину.

Ямамото в соседней комнате молчал, наблюдая.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я позволила войти в себя не только Акайо-сану. Его племянник... Юдзи. Он был таким неуверенным, его руки дрожали. Я должна была оттолкнуть его.

Но я раздвинула ноги. Я приняла его.

Его движения были грубыми, резкими, как у мальчика, но я чувствовала — я даю ему то, чего у него не было. Я стала его первой женщиной.

Я плакала и стонала одновременно. Это было ужасно... и прекрасно.

Теперь я знаю: моё тело принадлежит не только мужчине и его племяннику. Моё тело принадлежит их воле.»

Вечером дома Асука была другой. Когда мы легли, она села сверху и сама вела ритм, словно показывала мне то, что делала днём.

— Так он... — прошептала она вдруг, но прикусила губу и замолчала.

Я понял: теперь в её памяти жил ещё и Юдзи.

Я смотрел на экран, и сердце разрывалось между ревностью и возбуждением. В комнате были уже двое мужчин — Ямамото и его племянник Юдзи. Асука стояла между ними, красная, дрожащая, но не сопротивляющаяся.

— Сегодня ты послужишь нам обоим, — сказал Ямамото.

Она опустила голову.

— Акайо-сан... я... не смогу...

— Сможешь. У тебя есть три отверстия. Этого достаточно.

Юдзи сглотнул, его глаза горели.

Асука легла на кровать. Сначала Ямамото вошёл в неё сзади, глубоко, заставив её вскрикнуть. Юдзи оказался спереди, и его член скользнул в её рот.

Она задыхалась, но принимала обоих. Её грудь свободно раскачивалась, волосы прилипли к лицу.

Потом они поменялись. Юдзи неуверенно, но страстно вошёл в её влагалище, а Ямамото медленно, но настойчиво — в её анус.

Асука кричала, вцепившись пальцами в простыню. Её глаза были закрыты, рот открыт в беззвучном крике.

Я видел, как её тело выгибается дугой, как оно само поддаётся обоим.

Они снова сменились. Теперь рот и анус были заняты, и её стоны тонули в Юдзи, пока Ямамото глубоко входил сзади.

Асука кончала рывками, несколько раз подряд, пока её тело не обмякло в их руках.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я перестала быть женой. Сегодня я стала их игрушкой.

Акайо-сан сказал: «У тебя три отверстия». И он был прав. Я почувствовала, что все три принадлежат не мне, а им.

Сначала я задыхалась, думая, что умру от стыда и боли. Но потом пришло другое — наслаждение, которое невозможно описать.

Я кричала, когда они менялись местами, входили то в одно, то в другое. Я теряла сознание, но снова возвращалась к их движениям.

Теперь я знаю: я создана не для одного. Моё тело принадлежит двоим.

У меня три отверстия. И все они теперь их.»

Вечером дома она легла рядом со мной, тихая, почти без сил. Но когда я коснулся её, она посмотрела прямо в глаза и прошептала:

— Тецуро-кун... используй меня полностью... всё моё тело... всё, что у меня есть.

Я понял: после того, что было днём, границ больше не существовало.

Ямамото сидел в кресле, Юдзи стоял рядом, а я... я впервые оказался в их комнате, не по ту сторону камеры, а рядом. Сердце колотилось так, что я едва дышал.

Асука стояла перед нами, закусив губу, вся красная. Она понимала, что происходит, но не сделала ни шага назад.

— Сегодня вы трое возьмёте меня? — прошептала она, дрожа.

Ямамото улыбнулся.

— Не «возьмём». Ты отдашь себя нам. Всем сразу.

Мы начали. Я прижал её к себе, целуя, ощущая, как её тело дрожит. В этот момент Юдзи опустился ниже, целуя её грудь, а Ямамото уже смазывал её сзади.

Вскоре всё смешалось:

её рот был занят моим членом,

Юдзи вошёл в её влагалище,

Ямамото глубоко двигался в её анусе.

Асука задыхалась, слёзы текли по её лицу, но тело её не сопротивлялось. Наоборот, оно принимало всё.

Они менялись местами, и я тоже. Мы двигались трое, а она была в центре — вся, целиком, как общее наслаждение.

Я видел, как её грудь трясётся, как её волосы прилипают к щекам, как её глаза закатываются от оргазмов. Она кончала снова и снова, теряя силы.

В финале мы все трое излились на неё: её рот, её живот, её лицо. Она лежала на простыне, вся мокрая, дрожащая, с улыбкой и слезами на лице.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я перестала быть только женой. Сегодня я стала женщиной троих мужчин.

Мой муж был рядом. Он видел, как я отдавалась, и сам вошёл в меня. Я больше не скрывалась — я принимала его так же, как Ямамото и Юдзи.

У меня три отверстия, и все они были заняты. Я задыхалась, я плакала, но я никогда не чувствовала себя такой... полной.

Я горжусь и стыжусь одновременно. Но я пишу правду: я принадлежу вам всем. Я — женщина троих мужчин.»

Вечером дома мы уже не говорили ни слова. Я взял её снова, а она только шептала:

— Трое... трое... я не могу без этого больше...

Сегодняшняя сцена была подготовлена заранее. На столике — белый халат, тонкие чулки, медицинский набор игрушек: шприцы для имитации уколов, клизма, перчатки.

Асука вышла в зал в костюме медсестры. На голове — белая шапочка, грудь почти вываливалась из плотно застёгнутого лифа, подол короткий, едва прикрывал бёдра.

— Пациенты, по одному, — сказала она, играя роль, но её голос дрожал.

Мы втроём сели «в очередь». Ямамото кивнул Юдзи: «Ты первый».

Асука достала шприц без иглы, поддела кожу на его плече и сделала вид, что колет.

— Потерпите, — произнесла она, а Юдзи покраснел и застонал громче, чем надо.

Потом была «процедура» с клизмой. Акустика комнаты усиливала каждый её шлепок по его ягодицам, каждый стон. Звуки эхом отражались от стен, и это заводило всех.

Когда она нагнулась, Ямамото резко шлёпнул её по бедру. Гулкий звук заполнил комнату. Она вскрикнула, но не остановилась.

Вскоре «медсестра» оказалась уже не у стола, а на кровати. Халат был распахнут, чулки сползли.

Сначала Юдзи вошёл в неё, пока она стонала, делая вид, что «записывает симптомы».

Потом Ямамото взял её сзади, и шлепки раздавались на весь дом.

Я вошёл последним, когда она лежала на спине, вся дрожащая, волосы растрёпаны.

Мы кончали в неё каждый по очереди, и её живот словно принимал в себя всю нашу власть.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я была медсестрой. Они шлёпали меня так, что звуки разносились по комнате, и мои стоны тоже. Я чувствовала себя актрисой на сцене — будто меня слушает весь мир.

Они вошли в меня все трое. Я чувствовала, как семя заполняет меня снова и снова. И вдруг у меня мелькнула мысль: а если я забеременею?

Вместо страха меня охватило возбуждение. Я представляла, как мой живот растёт, и я не знаю, чей это ребёнок. Эта мысль сводила меня с ума.

Я больше не стыжусь. Я хочу этого. Я хочу быть их женщиной до конца.»

Вечером дома она была ласковой, но в её взгляде появилось что-то новое: желание, смешанное с гордостью. Когда я вошёл в неё, она прошептала:

— Пусть во мне останется всё... я хочу быть полной.

На этот раз Ямамото достал из шкафа форму: белую блузку, короткую плиссированную юбку, чёрные чулки до середины бедра.

Асука вошла в комнату в этом наряде, опустив голову, с косичками. Вид у неё был робкий и покорный.

— Я плохо училась, — прошептала она, играя роль, — накажите меня, учитель...

Сначала её поставили к стене, юбку задрали, шлепки снова разносились по комнате, отражаясь эхом. Она вскрикивала, но в голосе её было больше страсти, чем протеста.

— Непослушная школьница, — сказал Ямамото, и подтолкнул её к партe, наклонив вниз.

Юдзи подошёл первым, вошёл в неё спереди. Она застонала, уткнувшись лицом в столешницу.

Через мгновение Ямамото оказался сзади — в её анусе.

Асука закричала так, что звук пронёсся по комнате, как по театру. Два члена одновременно рвали её тело, и оно принимало всё.

Я подошёл к ней сбоку, прижал её голову к себе, и её рот оказался полон. Теперь её использовали сразу в трёх местах.

Когда мы все трое кончали, сперва в её рот, потом глубоко в оба отверстия, её тело содрогалось в оргазме. Она лежала, обессиленная, но счастливая, её юбка смята, чулки порваны.

Потом она сама поднялась на колени, взяла каждого из нас по очереди, облизывая, очищая от смешанных соков, пока не блестело всё чисто.

Её волосы прилипли к лицу, глаза блестели, дыхание было тяжёлым. Но она улыбалась.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я была школьницей. Они вошли в меня одновременно — и спереди, и сзади. Я кричала так, что стены отзывались эхом.

Я думала, что не выдержу, но я кончила сильнее, чем когда-либо.

Когда они изливались в меня, я чувствовала, как моё тело становится их сосудом. Я сама потом очищала их от своего же сока, и это делало меня счастливой.

Мысли о беременности больше не пугают меня. Я хочу, чтобы во мне оставалось их семя. Я хочу ребёнка — и пусть я никогда не узнаю, чей он будет.»

Вечером дома она сама обняла меня сзади, прижалась, и прошептала:

— Возьми меня в двух местах сразу... я хочу снова чувствовать их вместе.

Комната была оформлена, как гостиная богатого дома. На столике — чай, на спинке кресла — кружевной фартук и короткая чёрная юбочка.

Асука вышла в наряде служанки: белый передник, сетчатые чулки, кружевная повязка на голове. Она держала поднос и покорно кланялась.

— Господа, позвольте обслужить вас, — её голос дрожал, но в глазах блеснул огонёк.

Сначала она подавала «чай». Юдзи нарочно пролил немного на стол.

— Служанка, вытри, — приказал он.

Асука опустилась на колени, начала вытирать тряпкой. Юбка задралась, обнажив её бедра.

Шлепок — громкий, гулкий. Она вскрикнула, но не остановилась.

Потом Ямамото сказал:

— Служанка должна уметь всё. Встань на колени и покажи нам.

Она подчинилась. Взяла в рот мой член, потом Юдзи, потом Ямамото. Она переходила от одного к другому, облизывая, заглатывая глубже.

Скоро её подняли и раздвинули ноги. Юдзи вошёл первым во влагалище, Ямамото — в анус. Она закричала, вцепившись в простыню.

Я держал её лицо, и её рот тоже был занят.

Мы двигались втроём, и она принимала всё. Её тело уже не сопротивлялось, оно само тянулось к нам.

В конце, когда мы все трое кончили — в рот, в анус, во влагалище, — она легла на спину, вся дрожащая, её фартук был в пятнах, волосы прилипли к лицу.

Но она улыбалась.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я была служанкой. Я подчинялась приказам, я делала всё, что они говорили. Но в какой-то момент я поняла: я не просто актриса в их спектакле.

Я сама хозяйка своей роли. Я знала, чего они хотят, и давала это, прежде чем они просили. Я хотела быть полезной, хотела быть нужной.

Я чувствовала гордость в каждом их стоне. Когда они кончали в меня, я принимала это как награду.

Я — служанка. Но я и хозяйка. Моё тело — мой инструмент, и я дарю его им с радостью.»

Вечером дома она сама принесла мне чай на подносе, в том же фартуке. И, опускаясь на колени, посмотрела снизу вверх:

— Господин... позвольте вашей служанке доставить удовольствие.

Сегодня всё было иначе. Комната превратилась в сцену: низкий столик, подушки, чайный сервиз. На стенах — бумажные фонари, создававшие мягкий свет.

Асука вошла в кимоно, волосы убраны в строгий пучок. В руках — чайник. Она села на колени и начала «церемонию».

— Дорогие гости, позвольте угостить вас, — сказала она мягким голосом.

Она наливала чай, подавала чашки, но её движения были слишком медленными, слишком плавными. Когда она тянулась вперёд, кимоно расходилось, обнажая грудь.

Пока мужчины пили, она наклонилась к каждому по очереди, опускаясь ниже. В её руках — чайник, во рту — их член. Она делала вид, что «подаёт чай», а на самом деле обслуживала.

Звуки чавканья и её стоны сливались с тихим плеском чая.

Потом на стол положили банан.

— Используй его, — сказал Ямамото.

Асука взяла фрукт, медленно провела по губам, втянула в рот, пока щёки не выпятились.

— Глубже, — приказал он.

Она задыхалась, но выполняла.

Потом банан оказался у неё между ног. Сначала она ввела его сама, стонала, чувствуя, как кожа трётся о её слизистую. Мужчины смеялись, возбуждённые.

Затем Ямамото направил фрукт выше, в анус. Асука закричала, уткнувшись лицом в стол, но не оттолкнула.

Вскоре банан сменили на их тела. Юдзи вошёл спереди, Ямамото — сзади, я встал рядом, и её рот снова был занят.

Она стонала, дрожала, но играла роль до конца — даже когда мы втроём кончали в неё и на неё. Сперма стекала по её груди, по щекам, по животу, смешиваясь с каплями чая.

Из дневника Асуки:

«Сегодня был настоящий спектакль. Я наливала чай, а в то же время брала их в рот. Я делала вид, что держу банан, но на самом деле он был во мне.

Всё вокруг было как театр — декорации, свет, звуки. Даже мои стоны звучали, как часть пьесы.

Я не знаю, кто я теперь. Жена? Актриса? Любовница?

Но я знаю одно: на этой сцене я нашла себя. Я хочу, чтобы спектакль не заканчивался никогда.

Каждый их финал во мне — это аплодисменты. Я живу ради них.»

Вечером дома она снова разлила чай, но уже без кимоно. Она села на колени и подала мне чашку, а другой рукой раздвинула губы своей щели.

— Спектакль продолжается, — прошептала она.

Сегодня всё было по-особенному. В комнате стояли не только декорации, но и стулья вдоль стен. На них сидели четверо мужчин — зрители. Они пришли «на спектакль».

Асука вошла в школьной форме: короткая юбка, белые носки, косички. Она несла поднос с чашками чая.

Я видел, как она дрожала — перед чужими глазами.

— Начинай, — сказал Ямамото.

Она поклонилась, поставила поднос и сразу опустилась на колени передо мной. Взяла в рот мой член.

По залу пронёсся лёгкий смешок, кто-то кашлянул.

Асука закрыла глаза, но продолжала.

Юдзи вошёл в неё сзади. Акустика комнаты усиливала каждый её стон, а зрители сидели молча, зачарованные.

Ямамото подошёл ближе, держа её за волосы.

— Это репетиция, господа. Но если кто-то хочет попробовать — выходите.

Двое мужчин поднялись. Один встал рядом и протянул ей свой член. Она открыла рот, хотя губы дрожали. Другой встал за ней, пока Юдзи вынул.

Теперь её использовали уже четверо.

Она стонала, захлёбывалась, но не отстранялась.

Когда они кончали — сперва в рот, потом в неё, потом на лицо, — зал наполнился эхом ударов и стонами.

А зрители хлопали в ладоши.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я впервые выступала перед публикой. Четверо мужчин сидели и смотрели. Я не могла поднять глаза, я стыдилась до слёз.

Но когда они вышли и тоже прикоснулись ко мне, во мне что-то сломалось. Я уже не сопротивлялась. Я принимала всех.

Я думала, что умру от унижения. Но вместо этого я кончала снова и снова.

Я боюсь, что однажды зрителей станет ещё больше. И я хочу этого. Я хочу, чтобы все видели моё падение.»

Вечером дома она сама села на колени у кровати, посмотрела на меня снизу вверх и прошептала:

— Сегодня у нас тоже будет репетиция... зрителей не нужно.

Комната снова была превращена в сцену: фонари, низкий стол, подушки. Но теперь зрителей было не четверо, а целых восемь. Они сидели полукругом, молчаливые, ждущие.

Асука вышла в образе «служанки»: кружевной передник, короткая юбка, сетчатые чулки. В руках — поднос с чашками.

Она поклонилась, поставила поднос и села на колени. Её лицо горело, дыхание было прерывистым, но она не пряталась.

— Господа, сегодня — открытая репетиция, — сказал Ямамото. — Моя служанка к вашим услугам.

Сначала она обслуживала нас троих: рот, анус, влагалище — всё было задействовано. Стоны разносились по комнате, шлепки отдавались эхом.

Но потом Ямамото обернулся к зрителям:

— Меняйтесь местами.

И они встали.

Один мужчина занял моё место у её рта. Другой вошёл в неё спереди. Третий — сзади. Юдзи ждал, дрожа, пока его сменят.

Асука задыхалась, её тело тряслось, но она принимала каждого. Её рот, её щель, её анус — всё было открыто для них.

Когда один заканчивал, другой сразу вставал на его место. Поток не прекращался.

Я смотрел, и сердце колотилось: моя жена уже не принадлежала только мне, и даже не троим. Теперь она принадлежала всем, кто был в этой комнате.

В финале она лежала на спине, вся в сперме — лицо, грудь, живот, волосы. Дышала тяжело, но улыбалась.

Из дневника Асуки:

«Сегодня я впервые стала общей женщиной. Зрителей было много, и они менялись местами. Я больше не знала, кто во мне, кто в моём рту, кто сзади.

Но моё тело принимало всех. Я кричала и плакала, но это были слёзы счастья.

Когда я лежала, вся в их семени, я почувствовала: я не принадлежу никому одному. Я принадлежу всем.

Я стала общей женщиной. И я горжусь этим.»

Вечером дома она сама сказала мне:

— Тецуро-кун... я хочу, чтобы и дальше так было. Я больше не могу быть только твоей.