Сумерки сгущались над Ижевском, окрашивая серые панельные дома в холодные тона. Наталья, уставшая 49-летняя женщина с копной темных, слегка растрепанных волос, вышла из душного автобуса. Ее рабочая смена консультантом в магазине одежды в местном ТЦ вымотала ее до предела. Ныли ноги, гудела спина. В свои годы она уже не чувствовала себя желанной или привлекательной. Ее грудь, когда-то упругая, теперь отвисла и требовала поддержки бюстгальтера размера 85B. Плоская, почти незаметная задница делала ее фигуру в старом плаще совсем невыразительной.

Она купила бутылку дешевого пива в ларьке у остановки. Холодное стекло приятно холодило ладонь. Чтобы срезать путь к своему дому на окраине, она, как делала уже сотни раз, свернула на тропинку, ведущую через небольшой лесопарк. Фонари здесь горели через один, и под кронами деревьев тьма казалась почти осязаемой.Наталья сделала глоток, горьковатая жидкость обожгла горло. Она не услышала шагов за спиной. Только почувствовала резкий, грубый толчок, от которого бутылка вылетела из рук и разбилась о корень дерева, а сама она, вскрикнув, упала на колени в сырую траву.— Тихо, сука, не рыпайся, — прошипел грубый мужской голос над ухом. Чья-то потная ладонь тут же зажала ей рот, заглушая готовый вырваться крик.

Перед ней возникли две фигуры. Один, коренастый, с бритой головой и злыми, маленькими глазками, держал ее за плечи. Второй, повыше и худее, с грязными светлыми волосами, нервно облизывал губы, глядя на нее сверху вниз.— Посмотри, какая цыпочка, — хохотнул коренастый, сильнее сжимая ее плечи. — Гуляет тут одна, пивко попивает. Не боишься, мамаша?Наталья забилась в его руках, мыча и мотая головой. Слезы брызнули из глаз, размазывая тушь по щекам. Она пыталась укусить ладонь, закрывающую ей рот, но хватка была железной.— Отпусти... те... — прохрипела она, когда коренастый на секунду ослабил хватку, чтобы развернуть ее к себе лицом. — У меня нет денег... возьмите телефон, только не трогайте...— А кто тебя трогать-то собрался, старая?

— Заткнись, — рявкнул коренастый и, не церемонясь, ударил ее наотмашь по лицу. Голова Натальи дернулась, из разбитой губы потекла струйка крови. — Еще раз пикнешь, будет хуже.Второй, тот, что был повыше, уже расстегивал ремень на своих грязных джинсах. Его глаза горели нездоровым, животным возбуждением.— Давай ее на землю, — бросил он, сплевывая в сторону. — Посмотрим, что у нее там, под плащом.Наталью швырнули на холодную, влажную землю. Плащ задрался, открывая старые, вытянутые на коленях брюки. Она рыдала в голос, захлебываясь слезами и соплями, пыталась отползти, царапая ногтями землю, но коренастый навалился сверху, придавив ее к земле своим весом.

— Нет! Пожалуйста! Не надо! — закричала она, срывая голос. Ее тело билось в истерике, она извивалась, пытаясь сбросить с себя насильника. — Я мать! У меня сын! Умоляю, не трогайте меня!Ее мольбы только раззадоривали их. Худой грубо рванул ее брюки вниз, пуговицы с треском отлетели в траву. Вместе с брюками стянул и черные, кружевные трусы. В свете далекого фонаря мелькнула ее бледная, плоская задница и густые, черные заросли на лобке, которые она давно уже не утруждала себя приводить в порядок.— Ух ты, какая волосатая пизда! — с гнусным смехом воскликнул худой, грубо раздвигая ее ноги коленом. — Давно тебя, видать, никто не драл, старая кошелка.

Коренастый, не теряя времени, расстегнул ширинку и вытащил свой член — короткий, толстый, с багровой, уже сочащейся смазкой головкой. Он грубо схватил Наталью за волосы, заставляя ее поднять заплаканное, перекошенное от ужаса лицо.— Открой рот, сука, — прорычал он, поднося свой член к ее губам. — И без фокусов, а то зубы выбью.Наталья замотала головой, крепко сжимая губы. Слезы градом катились по ее щекам. Она чувствовала тошнотворный, кислый запах его немытой плоти. Худой в это время уже вовсю лапал ее между ног, грубо раздвигая пальцами мокрые от слез и пота складки ее вульвы, заросшие жесткими волосами.— Смотри, какая тугая, — прокомментировал он, с трудом проталкивая палец внутрь.

Наталья взвизгнула от боли и унижения, когда его грязный палец грубо вторгся в ее сухое, неготовое лоно. Ее тело сжалось, пытаясь исторгнуть чужеродный объект, но это только сильнее распаляло насильника.— Сейчас проверим, насколько тугая, — хмыкнул худой, вынимая палец и поднося его к лицу. — Даже не течет, сухая как пустыня. Ничего, сейчас смажем.Он сплюнул себе на ладонь и грубо растер слюну по головке своего члена — длинного, тонкого, с синеватыми венами. Коренастый тем временем, воспользовавшись моментом, когда Наталья закричала от боли, силой разжал ей челюсти и вогнал свой член в рот. Она подавилась, закашлялась, пытаясь вытолкнуть его языком, но он держал ее голову мертвой хваткой, насилуя ее горло.— Вот так, глотай, блядь, — рычал он, двигая бедрами.

Слезы, сопли и слюна текли по ее подбородку, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Она давилась, ее рвало, но коренастый не останавливался, с хлюпающим звуком вгоняя член все глубже в ее горло. Ей казалось, что она сейчас задохнется.В это время худой, не в силах больше ждать, пристроился сзади. Он грубо развел ее ягодицы в стороны, обнажая сморщенное, темное колечко ануса и истекающую слюной и кровью вульву. Не долго думая, он приставил головку своего члена к входу во влагалище и с силой, одним резким толчком, вошел в нее до упора.Наталья закричала, но крик потонул в плоти, забившей ее рот. Острая, раздирающая боль пронзила ее изнутри. Она чувствовала, как его член, словно раскаленный прут, разрывает ее сухую, неподготовленную плоть.

Худой начал двигаться, жестко и ритмично, вколачиваясь в ее тело с животной силой. Каждый его толчок отдавался тупой болью внизу живота. Ее отвисшая грудь, освобожденная коренастым из бюстгальтера, болталась в такт движениям, и тот, не переставая насиловать ее рот, грубо мял и тискал мягкую, податливую плоть, зажимая соски между пальцами до синяков.— Сейчас кончу, — прохрипел коренастый, ускоряя темп. Его движения стали рваными, судорожными. Он вогнал член максимально глубоко, так, что ее нос уткнулся в его пах, и с глухим стоном излился прямо в ее горло. Густая, соленая, вязкая жидкость заполнила рот, и Наталья, не в силах больше сдерживаться, забилась в рвотных позывах.Коренастый вытащил член, и она тут же закашлялась, выплевывая его семя на траву. Но передышки ей не дали.

— Не нравится, сука? — прошипел коренастый, глядя, как она давится и плюется. — Ничего, привыкнешь.Он отошел в сторону, закуривая, чтобы перевести дух, а его место тут же занял худой. Он грубо перевернул Наталью на спину, даже не выходя из нее. Ее ноги безвольно задрались вверх, открывая ему полный доступ. Теперь он мог видеть ее заплаканное, перекошенное лицо, ее трясущуюся, покрытую синяками грудь и ее волосатый лобок, который теперь был влажным от выступившей, наконец, смазки, смешанной с кровью.— Смотри на меня, — приказал он, наваливаясь сверху и начиная двигаться снова, на этот раз медленнее, но глубже, наслаждаясь каждым сантиметром ее плоти. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь от меня, старая шлюха.Наталья только тихо скулила, отвернув голову. Она чувствовала себя раздавленной, уничтоженной.

Худой продолжал размеренно вбиваться в ее тело, наслаждаясь своей властью. Его грязные ногти впивались в ее бедра, оставляя красные полумесяцы. Он наклонился и грубо впился губами в ее шею, засасывая кожу до синяка. Наталья всхлипывала, уже не пытаясь сопротивляться, ее тело обмякло, принимая насилие.— Смотри, какая покладистая стала, — хохотнул коренастый, докуривая сигарету. Он подошел ближе и поднял с земли ее сумочку, вытряхивая содержимое. Телефон, старый кошелек с мелочью, ключи. — Нищебродка. Но телефончик неплохой.Он поднял смартфон и направил камеру на сцену перед собой. Вспышка осветила на мгновение заплаканное лицо Натальи, ее раздвинутые ноги и торчащий между ними член худого.— Улыбнись, мамаша, тебя сынок смотрит, — загоготал он, делая еще один снимок.

Наталья, услышав про сына, взвыла с новой силой. Она забилась под худым, пытаясь закрыть лицо руками, спрятаться от безжалостной камеры.— Нет! Не надо! Пожалуйста, не снимайте! — рыдала она, ее голос срывался на визг. — Не показывайте ему! Умоляю!Но коренастый только ухмылялся, делая снимок за снимком. Крупный план ее заплаканного лица. Ее отвисшую грудь с засосами. Крупный план того места, где член худого входит в ее окровавленное, волосатое лоно.— Сейчас отошлем, — сказал он, листая ее контакты. — Так, Сынок. Отлично. Привет, сынок, смотри, как твою мамашу дерут. Передавай привет.Он нажал кнопку Отправить. Несколько фотографий улетели в мессенджер. Наталья закричала так, что эхо разнеслось по всему лесу. Этот крик был страшнее всего, что она издавала до этого.

Худой, разгоряченный ее криком и осознанием того, что за ними наблюдают через объектив камеры, ускорил темп. Его движения стали хаотичными, он громко засопел, впиваясь пальцами в ее бедра.— Получай, сука! — прорычал он, делая последний, самый глубокий толчок. Его тело напряглось, и он излился глубоко внутрь нее, заполняя ее лоно горячей, вязкой спермой.Он еще несколько секунд оставался внутри, тяжело дыша, а потом выскользнул из нее, оставляя после себя липкое, белое месиво, которое тут же начало вытекать на траву. Наталья лежала на земле, не в силах пошевелиться. Ее ноги были все еще раздвинуты, обнажая ее окровавленную, покрытую синяками и спермой вульву. Она тихо, безостановочно плакала, уткнувшись лицом в сырую листву.

Коренастый убрал телефон в карман и сплюнул на землю рядом с ней.— Хорошо посидели, — хмыкнул он, застегивая ширинку. — Пошли отсюда.Они ушли так же быстро и бесшумно, как и появились, растворившись в темноте леса. Наталья осталась одна. Она лежала на холодной земле, грязная, избитая, униженная. Все ее тело болело, между ног саднило и жгло. Она с трудом перевернулась на бок, подтянула колени к груди и завыла в голос, как раненый зверь.

Иван сидел в своей комнате, лениво листая ленту новостей, когда экран телефона озарился серией уведомлений от Мамы. Он машинально открыл первое, ожидая увидеть очередную просьбу купить хлеба по пути домой. Но то, что он увидел, заставило его замереть.Кровь отхлынула от его лица, а затем резко прилила обратно, но уже к другой части тела. На экране была его мать. Ее заплаканное, искаженное гримасой боли и унижения лицо. Ее отвисшая грудь, которую он столько раз тайком разглядывал сквозь ткань старого халата. А на следующем снимке — крупным планом ее волосатая, истекающая слюной и кровью пизда, в которую грубо входит чужой член.Вместо ужаса и гнева, которые должен был бы почувствовать нормальный сын, Ивана захлестнула волна дичайшего, животного возбуждения.

Его член, 15 сантиметров твердой, пульсирующей плоти, мгновенно встал колом, до боли натягивая ткань домашних штанов. Это была его мечта. Его самая грязная, постыдная, тщательно скрываемая фантазия, которая теперь, по воле какого-то безумного случая, стала реальностью.Он, не отрываясь, смотрел на фотографии, жадно впитывая каждую деталь. Эти трусы, черные кружевные, которые сейчас были грубо сорваны с нее, он знал их на ощупь. Еще вчера вечером, пока мать была в душе, он рылся в комоде с ее бельем, нашел их и, представляя ее, мастурбировал. Он кончил прямо на ластовицу, густо заливая ее своей спермой, а потом аккуратно, тонким слоем распределил липкую жидкость по ткани, прежде чем бросить обратно в комод. И теперь эти самые трусы, пропитанные его семенем, были на ней в момент насилия. Эта мысль добила его.

Он судорожно расстегнул штаны, освобождая ноющий от напряжения член. Головка уже блестела от выступившей смазки. Он провел по ней большим пальцем, размазывая липкую влагу, и снова уставился на экран. Его мать, его родная мать, которую он привык видеть уставшей и замученной бытом, сейчас лежала на земле с раздвинутыми ногами, и из ее волосатой, растянутой чужим членом пизды вытекала чужая сперма.Иван начал яростно дрочить, глядя на этот снимок. Его рука двигалась быстро, с влажным, хлюпающим звуком. Он вспоминал запах ее трусов, когда прижимал их к лицу. Вспоминал, как кончал на ее зубную щетку, представляя, что она берет в рот его сперму. Все его тайные, постыдные ритуалы слились в один мощный, возбуждающий образ. Он мечтал увидеть ее такой — грязной, униженной, используемой. И вот его мечта осуществилась.

С губ Ивана сорвался тихий, почти животный стон. Он не чувствовал ни капли жалости или сострадания. Только дикое, всепоглощающее возбуждение, которое туманило рассудок. Он представил, как эти двое насильников врываются в ее тело, как она кричит и плачет, как ее волосатая пизда, которую он видел только мельком, когда она выходила из ванной, насаживается на чужие члены.Он перевел взгляд на другую фотографию, где было видно ее лицо крупным планом. Слезы, размазанная тушь, кровь из разбитой губы. Идеально. Именно такой он ее и представлял в своих фантазиях. Сломленной, униженной, доступной. Его рука двигалась все быстрее, яйца напряглись, подтягиваясь к основанию члена. Он чувствовал, что уже близок.— Да, мама, да... — прошептал он, глядя на экран. — Тебя трахают, как последнюю шлюху... Ты заслужила это...

Он представил, как эти двое кончают в нее, заполняя ее спермой. Представил, как их семя смешивается с его собственной, той, что он вчера так старательно втирал в ластовицу ее трусов. Эта мысль стала последней каплей.С громким, протяжным стоном Иван кончил. Его член запульсировал в руке, выбрасывая густые, белые струи спермы прямо на экран телефона, заляпывая фотографию изнасилованной матери. Он продолжал дрочить, выдавливая из себя последние капли, пока оргазм не схлынул, оставив после себя приятную, тягучую усталость.Он откинулся на спинку стула, тяжело дыша. На экране, сквозь потеки его семени, все еще была видна его мать — грязная, избитая, плачущая в лесу. Иван улыбнулся. Его мечта действительно осуществилась. И он знал, что это только начало. Теперь, когда он увидел ее такой, он захочет большего. Гораздо большего.