Паттайя — это город, который никогда не спит, но который часто пребывает в состоянии лихорадочного, грязного сна. Это место, где неоновые вывески Walking Street пытаются замаскировать запах гнили, дешевого алкоголя и застарелого пота. Здесь воздух пропитан солью соседнего залива и приторным ароматом дешевых духов, которыми тайские девушки пытаются скрыть запах чужих мужчин. В этом эпицентре мирового секс-туризма, где сотни го-го баров и массажных салонов работают как один огромный конвейер по переработке человеческого достоинства в баты, жила Мали.

Мали было тридцать пять. По меркам этой индустрии она была «опытной», но всё ещё чертовски привлекательной. При росте всего сто пятьдесят пять сантиметров она казалась почти ребенком, если бы не её тело — стройное, с плавными изгибами, которые она умела подчеркивать самыми откровенными нарядами. Её кожа имела цвет спелого манго, а глаза, всегда подведенные густой черной тушью, смотрели на мир с усталостью, которую она мгновенно прятала за профессиональной улыбкой, как только перед ней появлялся «фаранг».

Она работала прямо на Walking Street, в самом сердце этого безумия. Её жизнь была разделена на две части: шумный, яркий ад ночного города и серая, удушливая тишина их жилища.

Они жили в крохотной комнатушке в одном из трущобных районов, куда не добирались туристические автобусы. Это было помещение, которое с трудом можно было назвать комнатой. Вместо стен здесь использовались грязные, выцветшие тряпичные шторки. Эти лоскуты ткани не давали ни приватности, ни защиты от жары, ни тишины. Всё, что происходило у соседей, было слышно, и всё, что происходило внутри их «дома», было открыто для глаз любого, кто проходил мимо.

В этой комнате жил её восемнадцатилетний сын, Сомчай. Отец давно исчез из их жизни, оставив после себя только пустоту и генетическую предрасположенность к молчаливому терпению. Сомчай рос в атмосфере, которая любого другого подростка сломала бы или привела в ужас, но для него этот мир был единственной нормой. Он не знал другой жизни, кроме той, где его мать возвращается домой с синяками на бедрах и пачками мятых купюр в сумке.

Для Сомчая секс никогда не был чем-то сакральным или запретным. Он видел всё. Из-за этих чертовых шторок он наблюдал, как мать принимает клиентов прямо в комнате, когда ей было лень или слишком дорого идти в отель. Он видел, как в неё входят, как её тело содрогается от толчков, как она стонет — иногда притворно, чтобы клиент быстрее заплатил, иногда от настоящего изнурения.

Чаще всего её клиентами были европейские пенсионеры. Эти старики, прилетавшие из холодных стран, чтобы почувствовать себя господами в краю «покорных азиаток», были самыми отвратительными. Сомчай с презрением наблюдал, как эти дряхлые люди, которые у себя в Германии, Англии или Скандинавии притворялись добропорядочными дедушками, здесь превращались в одержимых животных. Они относились к тайским девушкам как к вещам, как к бытовым приборам для извлечения удовольствия. Они выливали на Мали всю свою накопившуюся за десятилетия желчь и сексуальные извращения, которые не посмели бы реализовать даже с самыми дешевыми шлюхами в своих городах.

Сомчай помнил множество таких сцен. Он видел, как мать, с профессиональным терпением, пыталась «поднять» член какому-нибудь восьмидесятилетнему англичанину, который из-за диабета и возраста едва мог возбудиться. Она ласкала этот дряблый, холодный орган своими губами, двигалась всем телом, стараясь имитировать экстаз, лишь бы старик наконец смог засадить в неё хоть на пару сантиметров и оставить оплату за «услугу».

Особенно жестокими были моменты, когда клиенты были пьяны. Однажды к ним в комнату ввалились трое иностранцев — шумные, перепахшие дешевым виски и потом. Они не церемонились. Они просто навалились на неё, разрывая её тонкое платье. Сомчай сидел в углу своей части комнаты, отделенный лишь тонкой тряпкой, и слушал, как мать тяжело дышит, как её тело шлепает о грязный матрас под весом троих мужчин. Один трахал её в зад, другой засаживал в пизду, а третий жадно сосал её грудь, оставляя багровые засосы.

— Пожалуйста, не кончайте в меня... — шептала Мали, её голос дрожал. — Я не хочу беременеть от вас...

Но эти ублюдки даже не слушали. Для них она была просто отверстием. Сомчай слышал, как один за другим они с хриплым рычанием изливали свою горячую сперму прямо в её вагину, игнорируя все просьбы. Когда они ушли, оставив после себя запах перегара и липкие пятна на простынях, Мали просто молча встала, вытерла лицо и пошла в ванную, чтобы вымыть из себя остатки чужого семени. Сомчай смотрел на неё без жалости — только с каким-то странным, холодным пониманием. Для него это было естественным циклом жизни: мать продает свою пизду, чтобы он мог есть рис.

Сам Сомчай в этом мире чувствовал себя хозяином положения. Его молодое, крепкое тело привлекало подруг матери — таких же уличных девок с Walking Street. Они видели в нем свежую кровь, молодого тайца с горячей кровью, и с радостью давали себя трахнуть бесплатно, просто чтобы отвлечься от своих старых клиентов. Он перебирал их одну за другой: какая-то была более узкой, какая-то — более грязной, какая-то любила, чтобы её жестко ебали в зад. Он привык к запаху дешевого парфюма, смешанного с запахом спермы и смазки. Для него это было обычным развлечением.

Свою мать он никогда не трогал. Между ними была странная, почти священная связь, основанная на общем выживании. Он уважал её за то, что она выносила этот ад ради него. Но однажды всё изменилось.

Это случилось в один из самых удушливых вечеров ноября. Мали привела домой клиента — огромного, двухметрового немца. Этот мужчина выглядел как скала из плоти и мышц, его кожа была обгоревшей на солнце, а глаза — холодными и требовательными. Он не был пьян, но в его движениях чувствовалась какая-то животная, подавляющая сила.

Сомчай лежал за своей шторкой, но в этот раз он не мог игнорировать происходящее. Немец не просто трахал Мали — он буквально вбивал её в матрас. Звуки были другими: это не было похоже на привычное шлепанье. Это был грохот. Каждый удар этого гиганта отдавался в стенах их комнатушки. Мали кричала — не профессионально, а от настоящей боли и шока. Её маленькое тело, всего 1.55 метра, казалось игрушечным под этим массивным телом.

— О да, сука, ты такая крошечная! — рычал немец на английском, вколачивая свой огромный член в её пизду до самого основания, так что казалось, будто он сейчас прошьет её насквозь.

Сомчай слушал это, и внутри него что-то взорвалось. Он чувствовал, как его собственный член, твердый и горячий, распирает трусы. Он представлял, как этот огромный член раздвигает стенки вагины его матери, как он заполняет её полностью, не оставляя места для воздуха. Это было какое-то первобытное возбуждение, смешанное с агрессией и завистью. Он никогда не чувствовал такого прилива крови. Его дыхание стало рваным, а внизу живота скопилось невыносимое напряжение.

Он представлял, как сперма этого гиганта сейчас заполнит её до краев, как она будет вытекать из неё, когда он закончит. Сомчай сжал кулаки, его тело дрожало от перевозбуждения. Он больше не мог просто лежать.

Когда немец, наконец, с громким стоном излился в Мали и, бросив на стол несколько крупных купюр, ушел, в комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Мали лежала на матрасе, тяжело дыша, её ноги всё ещё были широко расставлены, а между бедер медленно вытекала смесь смазки и белой спермы немца. Она выглядела полностью опустошенной, словно из неё выкачали всю жизнь.

Сомчай не выдержал. Он откинул шторку и подошел к ней. Его глаза горели безумным огнем. Мали посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло удивление, смешанное с тревогой. Она видела его эрекцию, которая отчетливо проступала сквозь ткань.

— Сомчай... — тихо сказала она, пытаясь прикрыть свою нагую пизду рукой.

Но он не слушал. Он был слишком возбужден, слишком наэлектризован тем, что только что слышал и видел. В его голове всё еще звучал грохот ударов этого немца. Он схватил её за запястье, отбрасывая руку в сторону, и с силой прижал её к матрасу.

— Сделай мне минет, — потребовал он. Его голос звучал непривычно грубо, в нем не было сыновней нежности. — Сейчас же.

Мали замерла. Она посмотрела в глаза своего сына и увидела в них то самое животное желание, которое она видела каждый день у своих клиентов на Walking Street. Она поняла, что в этот момент он перестал быть её сыном — он стал просто самцом, который хочет сбросить напряжение.

— Сомчай, я твоя мать... — прошептала она, но в её голосе не было настоящего сопротивления. Она знала своего сына, знала, как он был возбужден.

— Мне плевать, — отрезал он, расстегивая ширинку и освобождая свой твердый, налитый кровью член. — Смотри на него. Сделай это.

Мали медленно, почти с обреченностью, придвинулась к нему. Она открыла рот и обхватила его головку своими губами. Сомчай вздрогнул от первого прикосновения. Её язык, привыкший к сотням чужих членов, действовал уверенно и технично. Она начала двигаться вверх и вниз, засасывая его плоть, создавая вакуум, который заставлял его стонать от удовольствия.

Сомчай смотрел на неё сверху вниз. Он видел, как её щеки втянулись, как она старательно выполняла свою работу. В этот момент он чувствовал абсолютную власть. Он видел, что эта женщина, которая была для всего мира дешевой проституткой, сейчас обслуживает его, своего сына. Это добавляло остроты, какого он не испытывал с другими девушками. Это был вкус запрета, смешанный с запахом спермы того самого немца, которая всё еще исходила от её тела.

— Быстрее... — прорычал он, вжимая её голову глубже в свои яйца.

Мали подчинилась. Она ускорила темп, её слюна смешивалась с предэякулятом, создавая влажный, чавкающий звук. Сомчай чувствовал, как оргазм подходит к самому пику. Он схватил её за волосы, фиксируя голову, и с силой толкнул свой член ей в глотку, заставляя её сдавленно захлебнуться.

В этот миг он кончил. Мощный поток спермы ударил в её рот и горло. Он изливался в неё долго, волна за волной, пока всё напряжение не оставило его тело. Мали сглотнула всё до последней капли, аккуратно слизнув остатки с губ.

Когда он отстранился, они оба лежали в тишине. Возбуждение ушло, оставив после себя странную пустоту. Мали просто отвернулась к стене, прикрыв себя обрывком ткани. Сомчай снова за своим шторкой.

Это не стало началом какого-то романа. Это был просто случайный выброс накопившейся энергии в мире, где мораль была сожжена в печи секс-индустрии.

Жизнь в Паттайе продолжалась. Мали каждое утро красилась, надевала свои лучшие чулки и отправлялась на Walking Street. Она снова и снова принимала в себя старых европейцев, терпела их прихоти, их грязные фантазии и их презрение. Она видела, как эти люди, прилетая в Таиланд, превращаются в монстров, считая, что за несколько сотен батов они могут купить не только тело, но и душу тайской женщины.

Она видела, как её подруги — молодые девушки, приехавшие из деревень в надежде заработать на дом родителям — быстро сгорали в этом аду. Некоторые начинали употреблять метамфетамин, чтобы выдерживать бессонные ночи и бесконечный поток клиентов. Другие впадали в глубокую депрессию, когда понимали, что выход из этого круга почти невозможен.

Сомчай продолжал жить в своей комнатушке, пользуясь услугами «бесплатных» проституток. Он стал еще более циничным. Он видел, как функционирует этот город, и понимал, что в этой пищевой цепочке он находится где-то посередине. Он знал, что когда-нибудь и он станет таким же, как те старики — ищущим дешевого тепла в чужой постели, если только не найдет способ сбежать из этого города.

Иногда, в редкие моменты тишины, когда Walking Street казалась далекой, а жара становилась почти невыносимой, Мали и Сомчай сидели рядом, ели простой рис с рыбой и молчали. В этом молчании была вся их жизнь. Жизнь, где пизда была валютой, сперма — обыденностью, а любовь была чем-то, что они даже не пытались искать, потому что знали: в Паттайе любовь продается по часовому тарифу, и у них двоих не было достаточно денег, чтобы её купить.

Они продолжали существовать в этом сером пространстве, разделенные тряпичными шторками, которые не могли скрыть ни грязи, ни правды об их существовании. Мали продолжала улыбаться фарангам, заставляя их верить в свою «покорность», а Сомчай продолжал смотреть на мир холодными глазами, зная, что за каждой неоновой вывеской скрывается такая же грязная комната, как их собственная.