Глава 2. Куртизанка

Первую ночь после отеля она не спала.

Лежала на кровати у стены и чувствовала, как тело вспоминает. Сначала это были мелочи: бёдра, которые сами сжимались, когда она переворачивалась, кожа на животе, непривычно чувствительная к одеялу. Потом она поймала себя на том, что трогает губы пальцами и думает не об Андрее, а о том, как он положил ладонь ей на затылок. Она отдёрнула руку. Павел дышал ровно в трёх метрах. Между ними стояли комод и два мешка.

Утром, в ванной, она увидела на шее едва заметный след от собственного ногтя и долго смотрела на него в зеркало.

Следующие недели шли иначе. Не легче, но иначе.

Рыжик вернулся с передержки. Кошку она отдала по-настоящему — серую Тишку, самую тихую и самую бесполезную, ту, что никогда не метила территорию и поэтому никогда не получала столько внимания, сколько остальные. Её забрала женщина из объявления, учительница, жившая одна. Лариса отвезла её сама, в переноске, и всю дорогу в маршрутке держала переноску на коленях, обеими руками, как держат что-то очень хрупкое. Дома потом было непривычно пусто рядом с батареей, где Тишка спала. Остальные кошки ничего не заметили. Это было хуже всего.

С мешками она поступила хитрее.

Пять мешков она вынесла из квартиры, но не на помойку. В подвале дома у соседки, которая сдавала ей место «на пару месяцев», стояли пустые клетушки. Лариса перенесла мешки туда, заперла и повесила замок. Она убедила себя, что это не нарушение: из квартиры вынесено, про подвал ничего не сказано. Лазейка была настолько прозрачной, что она сама слышала, как она звучит, и всё равно оставила её.

В назначенный день Андрей пришёл проверять отчёт на месте. Прошёл по коридору, по комнате, по кухне. Считал мешки, как таможенник. Погладил Мусю. Постоял у пустого места возле батареи.

— Тишка?

— Отдала. Женщине в Ново-Переделкино. Можешь позвонить.

— Верю. — Он помолчал. — Мешки.

— Пять вынесла.

— Куда?

Она могла соврать. Она открыла рот, чтобы соврать, и услышала, как в соседней комнате мальчик спрашивает у сестры про домашку. Слова не вышли.

— В подвал. Но это не в квартире.

— Не в квартире, — повторил он без выражения. — Но и не совсем.

— Ты сам сказал: из квартиры.

— Я сказал: совсем. — Он достал телефон, посмотрел на экран, убрал. — Кошка засчитана. Мешки — нет. Условие не выполнено полностью. Суббота, девятнадцать ноль-ноль, тот же номер.

Он ушёл. Она осталась стоять в коридоре, между мешками, и поняла, что почти испытывает облегчение. Не от проигрыша. От того, что решение принято не ею.

Вечером в субботу она заперлась в ванной.

Вода в их квартире всегда была слишком горячей или слишком холодной, середины не существовало. Она встала под душ и долго мылась, медленно, по частям, как когда-то готовилась к свиданиям. Шея, плечи. Подмышки, которые она тщательно побрила. Живот. Бёдра, внутренняя сторона, где кожа тоньше. Она мылась так, будто впервые знакомилась со своим телом.

Потом вытерлась, надела халат и пошла к шкафу.

Хороший шкаф у неё когда-то был. Сейчас в нём висели детские куртки и халаты. Всё остальное жило в мешках, но один мешок, самый нижний, стоящий за комодом, она хранила отдельно, как реликвию. Она вытащила его, села на пол и развязала.

Чёрное шёлковое бельё, купленное в Бангкоке на рынке. Недорогое, но качественное, с кружевом по краю. Чулки с широкой кружевной резинкой и узкими силиконовыми полосками изнутри, чтобы не сползали. Туфли на каблуке, чёрные, лакированные, с тонким ремешком на щиколотке. Красная помада в потёртом золотистом футляре. Платье-комбинация цвета слоновой кости, мягкое, ползущее по коже, как вода. Она провела по нему ладонью и вдруг почувствовала запах, не духов, а той комнаты над рынком, жасмина и мокрого дерева.

Она оделась медленно. Сначала бельё: лифчик плотно подхватил грудь, приподнял, подчеркнул. Трусики сели низко на бёдра, и кружево тронуло кожу там, где она давно не чувствовала ничего. Потом чулки. Она присела на край кровати, натянула первый, расправила на колене, на бедре, закрепила резинку. Потом второй. Кружевная кромка плотно обняла кожу, и это было хорошо, почти как руки. Туфли. Она встала и покачнулась: десять лет она ходила только в кроссовках, и ступни сначала не поняли, чего от них хотят. Потом поняли. Спина выпрямилась сама. Бёдра пошли иначе.

Платье она надела последним, и оно упало по телу, как прохладная ладонь.

В зеркале стояла женщина. Не тридцатилетняя, выглядящая на двадцать, не та, из Бангкока. Но женщина, которую можно было не стесняться. Лариса накрасила губы медленно, так, что след помады получился чуть шире линии рта, как любила раньше. Подвела глаза. Тронула духами запястья и шею. Сверху накинула тёмное пальто, на улице был октябрь, а платье едва прикрывало колени. Кроссовки сунула в сумку: домой она вернётся не на каблуках.

Сегодня я не Лариса, подумала она. Сегодня я куртизанка, которой оплатили вечер. Я знаю, чего от меня хотят, и я отдам это красиво.

Мысль была глупой. Она знала, что глупая. Но когда она вышла из квартиры, между мешками и мимо кошек, и каблуки застучали по лестнице, она впервые за много лет шла так, как будто её кто-то ждёт.

Андрей открыл дверь номера и остановился.

Она увидела, что остановился. Увидела, как его взгляд прошёл по ней сверху вниз, оценивая и раздевая глазами, задержался на лакированных носках туфель под полами пальто, вернулся к губам.

— Заходи.

Она вошла. Не боком, как в своей квартире. Лицом, прямо, плавно, как входят в комнату, где всё уже решено. Повесила пальто на спинку стула, поставила сумку на пол под ним. Обернулась.

— Пришла, — сказал он. Это не было вопросом, а констатацией факта.

— Конечно, иначе зачем о чём-то договариваться.

Штатив стоял у кресла, телефон на нём, объективом к двери, на Ларису. Покрывало Андрей уже снял и бросил на стол ещё до её прихода, и простыня белела под лампой. На тумбочке лежали пачка презервативов, тюбик смазки и салфетки. Она увидела их и отвела взгляд. Это было слишком по-деловому, слишком настоящее. Сбоку от кровати стоял шкаф со сдвижными зеркальными створками. Она увидела себя в одной из них и тут же отвела глаза.

Андрей сел в кресло и коснулся экрана.

— Запись пошла. Девятнадцать ноль три. Для записи: ты пришла добровольно, по нашему соглашению, стоп-фраза действует. Подтверди.

— Подтверждаю. Я пришла добровольно. Стоп-фраза «It’s too much for me».

— Хорошо. Платье снимай. Медленно. Остальное пока оставь.

Она подняла руки к плечам, подцепила тонкие бретельки и опустила их. Шёлк соскользнул с груди, задержался на бёдрах и упал к ногам, немного зацепившись за ремешки туфель. Она осторожно переступила через ткань, освободившись от платья, чуть пошатнулась на каблуках и выпрямилась. Бельё, чулки с кружевной резинкой, лакированные туфли с ремешком. Грудь поднималась в плотных чашках быстрее, чем ей хотелось.

— Чулки, — тихо отметил он. Видимо, не ожидал.

— Повернись.

Она повернулась. Почувствовала, как он смотрит на заднюю линию бёдер, на кружево, на кожу над краем чулка.

— Лифчик.

Она завела руки за спину, нашла застёжку. Пальцы дрогнули, но расстегнули. Лифчик упал. Грудь вышла из плена тяжёлой и тёплой, и воздух номера коснулся сосков, сразу сделав их твёрдыми.

— Трусики оставь. Иди сюда. Встань на колени.

Он развернул штатив и подвинул его ближе, так что в кадре остались она и он: её лицо на уровне его пояса, голые плечи, линия спины. Она подошла и опустилась перед ним на ковёр, который помнила с прошлого раза. Чулки зашуршали о ворс. Лакированные носки туфель упёрлись в пол. Спина прямая, руки на бёдрах.

— Смотри на меня.

Она подняла лицо. Он сидя в кресле расстёгивал ремень, и звук металлической пряжки в тишине был очень отчётливым. Он достал член из брюк, который просто стоял, спокойный, твёрдый, оставляя ей решить, что делать дальше.

Она наклонилась и поцеловала сначала головку, медленно, поводя губами по коже. Потом языком, влажной полосой вверх, по всей длине и обратно. Она помнила, как это делается. Помнила, где ему должно быть хорошо, какой нажим, какой ритм. Это было странно: тело знало больше, чем она сама.

— Возьми глубже.

Она взяла. Он положил обе ладони ей на голову, не сжимая, придерживая, и двинул бёдрами. Она приняла его в горло, закашлялась, отпустила, глотнула воздуха, снова взяла. Слюна текла по подбородку и капала на грудь. Он говорил тихо, и каждое слово было приказом:

— Хорошо. Не отводи глаза. Нет, не рукой. Руки за спину. Только ртом.

Она завела руки за спину и сцепила пальцы. Теперь у неё не было ничего, кроме рта, и он это знал. Он ускорил ритм. Она слышала собственные звуки, влажные, неприличные, слышала, как щёлкает по ковру носок туфли, когда её колени дёргались. Между ног было горячо и мокро, трусики прилипли, и она чувствовала, как ткань ласкает клитор при каждом движении головы. Она сжала бёдра, ища трения.

Он заметил.

— Хочешь внутрь?

Она не смогла ответить, во рту было полно. Кивнула.

— Скажи.

Он вышел из её рта. Она облизала губы, тяжело дыша.

— Хочу.

— Что ты хочешь, Лариса?

— Хочу... чтобы ты меня трахнул.

Слово вышло грубым и точным, как гвоздь. Она почувствовала, как что-то внутри ослабло, потому что она назвала вещь своим именем, и это оказалось не страшно.

— Девятнадцать двадцать пять, — сказал он, глядя на экран. — Времени много. Ляг на кровать, на спину напротив телефона.

Она легла. Простыня была холодной. Он подложил подушку ей под бёдра, приподнял таз, и она поняла: это для камеры. Он медленно стянул с неё трусики и бросил на кресло. Раздвинул ей колени, одно, второе, пока она не лежала открытая, с ногами в чулках по обе стороны, и на каблуках, которые он не велел снимать. Потом передвинул штатив, наклонил телефон под другим углом и посмотрел на экран.

— Вот так. Видно всё. Не закрывай.

Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как воздух касается её между ног. Камера смотрела туда же, на то, что она сама не видела годами. Он взял тюбик, выдавил на пальцы, и она вздрогнула от холода. Он ввёл палец, потом два, неторопливо, проверяя, как она принимает. Она закрыла глаза.

— Открой. Подушку под голову и смотри в камеру.

Она открыла. Подтянула подушку и положила голову на неё. Он смотрел не на экран, а ей в лицо.

— Раскрой себя пальцами. Чтобы камера видела, что у тебя там.

Она медлила секунду, потом опустила руки. Раздвинула себя двумя пальцами, как он сказал, и почувствовала, как лицо заливает жаром. Он наклонил телефон ещё ниже.

— Умница. Теперь ничего не делай. Просто лежи так.

Он надел презерватив. Звук разрываемой упаковки был громким. Он встал между её коленями, и она увидела в его глазах то, чего не видела три года: мужчина смотрит на неё с желанием, и это не оценка и не жалость.

Он переставил телефон, чтобы было видно, как он будет в неё входить.

Он вошёл медленно, по сантиметру, держа её за бёдра. Она ахнула. Тело сначала не поняло, потом открылось, туго, жарко, и она почувствовала, как внутри что-то растягивается и подаётся. Он замер, когда вошёл до конца, давая ей привыкнуть.

— Дыши.

Она выдохнула. Он начал двигаться. Мягко, глубоко, и она видела, как он смотрит на место, где они соединены, а потом переводит взгляд на экран, проверяя, что видит камера. Всё это было частью работы, и от этого её накрыло странное чувство: она не одна, она в кадре, она предмет съёмки, и это возбуждало сильнее, чем она готова была признать.

— Обхвати меня ногами.

Она согнула ноги в коленях, обхватила его бёдрами и скрестила щиколотки за его спиной. Каблуки мешали, но у неё получалось держать ноги скрещенными за его спиной. Она слышала, как шлёпают его бёдра о её, как слегка скрипит кровать, и свои звуки, низкие, рваные.

— Громче. Камера не слышит твоё молчание.

Стон вышел сорванным, и следующий был свободнее. Он наклонился, прижался лбом к её лбу, не поцеловал, и это было почти нежно. Потом взял её запястья одной рукой и прижал над головой к простыне. Она дёрнулась, по привычке, и поняла, что не хочет вырываться. Он понял это раньше неё.

— Вот так, — сказал он. — Лежи и принимай.

Она лежала и принимала. Тело подавалось навстречу каждому толчку, грудь раскачивалась, волосы прилипли к влажному лбу. Двадцать минут, она не следила за временем, только слышала, как он иногда называет его вслух, будто нарочно, чтобы напомнить ей, что это записывается.

— Девятнадцать сорок восемь. Повернись.

Он вышел из неё. Она перевернулась, не дожидаясь пояснений, встала на колени и ладони у изголовья, лицом к стене. Спиной к штативу. Он наклонил телефон так, чтобы в кадр попали её спина, бёдра в чулках, расставленные колени, обувь. Она повернула голову к шкафу, открыла глаза и увидела в зеркальной дверце напротив себя: красное лицо, размазанную помаду, приоткрытый рот. Камера снимала не это. Камера снимала то, что было сзади, а зеркало показывало ей то, чего не увидит никто, кроме неё.

— Разведи ягодицы, — велел он.

Она опустилась на грудь, завела руки назад, взялась за ягодицы и раздвинула. Это было унизительно и вульгарно: теперь он видел всё, камера видела всё, и в этой открытости было что-то освобождающее. Она не прятала ничего.

— Шире. Так, чтобы видно было, как ты меня принимаешь.

Он поправил положение штатива, проверил кадр и подошёл к ней сзади и вошёл в неё снова. Глубже и резче, чем раньше. Она вскрикнула. Он взял её за бёдра и потянул на себя, и каждый толчок отзывался в животе, в груди, в горле. Руки её дрожали, держа ягодицы раздвинутыми, и он сказал сквозь зубы:

— Держи. Не отпускай. Сегодня ты моя шлюха, понятно?

Слово ударило. Она почувствовала, как внутри всё сжалось, и не от обиды. Это была роль, куртизанка, плата за вечер, и слово из этой роли не оскорбляло, а делало её настоящей.

— Понятно, — выдохнула она.

— Громче, что понятно?

— Понятно! Я — твоя шлюха!

Он ускорился, и она слышала, как шлёпает кожа, как скрипит кровать, как её собственный голос превращается в бессвязное что-то. Она смотрела в зеркало и видела, как раскачивается её таз, как рот раскрывается в беззвучном «ещё». Некрасивая? Она не знала. Она была живая.

Он взял её за волосы, оттянул голову назад, не больно, настойчиво, и она выгнулась. Бёдра дрогнули. Он знал, куда, и бил точно, и она кончила резко, с коротким криком, ударившись лбом в изголовье. Мышцы сжались вокруг него, ноги напряглись. Он удержал её за волосы, не дал упасть, и продолжал двигаться, пока судороги не стихли.

— Хорошо, — сказал он. — Это только начало. Двадцать ноль пять.

Он вышел, снял презерватив, бросил. Она упала лицом в простыню, чулок на правой ноге сполз до колена, бёдра ещё мелко дрожали. Андрей налил воды в стакан и подал ей, и она пила жадно, сидя на краю кровати, голая, в чулках и туфлях, с размазанной помадой на подбородке.

— Пять минут на отдых, — сказал он. — Потом ты покажешь мне, как ты мастурбируешь, когда ты одна.

Он сел в кресло напротив кровати, оставив телефон на штативе так, чтобы снимать её всю. Она поняла, чего он хочет. Села на кровать, откинулась на подушки, подтянула колени. Сначала положила ладонь на живот, потом ниже. Ей было неловко, но неловкость уже была другая, как перед зеркалом в примерочной, когда всё равно придётся выходить.

— Не торопись, — сказал он. — Мне нужна не техника. Мне нужна ты.

Она закрыла глаза и начала. Медленно, по кругу, тремя пальцами, как делала в тишине, когда никто не слышал. Рука её была мокрой и скользкой, и она слышала, как от прикосновений рождается влажный звук. Другой рукой она нашла грудь, сжала сосок, и тело ответило мгновенно: бёдра подались вверх, дыхание сорвалось.

— Глаза.

Она открыла. Он смотрел на неё мимо штатива. Не как оператор. Как мужчина.

— Вслух, — сказал он. — Скажи, о чём ты думаешь.

— О том, как ты... — она запнулась. — Как ты меня берёшь.

— Как?

— Сзади. Когда я не могу уйти.

Слова вышли хриплыми. Она слышала в них свою правду и ужасалась ей. Рука двигалась быстрее. Дыхание рвалось. Она запрокинула голову, колени разошлись ещё шире, и она кончила во второй раз, сжавшись вокруг собственных пальцев, с глухим стоном, в котором уже не было ни стыда, ни роли.

— Двадцать двадцать пять, — сказал он негромко. Голос у него стал ниже. — Иди сюда.

Он снял брюки и сказал:

— Я ложусь. Ты садишься сверху. Лицом к камере.

Она встала на ватных ногах, уступая ему место. Она влезла на кровать сбоку, перекинула колено через его бёдра, спиной к нему и лицом к штативу. Он уже надел новый презерватив. Она взяла его рукой, направила в себя и опустилась, и они вздохнули одновременно. Каблуки упирались в простыню, колени расходились. В этой позе камера видела её спереди целиком: лицо, грудь, живот, раздвинутые ноги в чулках и то, как она его принимает.

— Двигайся. Сама. Покажи, как ты это любишь.

Она начала. Сначала неуверенно, потом находя ритм. Андрей поднялся. Его ладони легли ей на грудь, сжали, пальцы нашли соски. Она откинула голову ему на плечо и в зеркальной дверце шкафа увидела себя: женщина, которая трахает мужчину на кровати под лампой. Это была не та она, которой она была в Азии. Но и не та, из квартиры.

— Руку вниз, — сказал он ей в ухо. — Ласкай себя. Покажи камере.

Она опустила руку и нашла себя пальцами. Всё внутри сжалось, и он застонал. Она ускорилась, и в такт её движениям он начал подаваться навстречу, снизу, толчками, от которых у неё темнело в глазах.

Она кончила в третий раз, глядя прямо в объектив, с открытым ртом, без звука, потому что голос пропал. Он прижал её к себе, и она почувствовала, как он напрягся, но не отпустил себя.

— Двадцать сорок. Слезай.

Она слезла, шатаясь. Он снял презерватив, встал, подвёл её к кровати. Поставил на колени на ковёр лицом к штативу, сам подошёл к ней сбоку, так, чтобы в кадре были крупно её лицо и его таз.

— Рот. Принимай, как раньше.

Она взяла его снова, горячего, скользкого от смазки, и вкус был солоноватый, чужой и странно знакомый. Она работала ртом и рукой, как делала это в Азии, и слышала над головой его дыхание, срывающееся. Он положил ладонь ей на затылок и держал так, как в первый раз.

— Смотри в камеру. Рот открой. Язык.

Она подняла глаза и открыла рот. Он кончил ей на язык, густо, горячо, и она не отстранилась. Приняла, держала, глядя прямо в чёрный глазок телефона. Потом сглотнула. Открыла рот, показывая, что пусто. Прошла секунда. Лицо горело, и в груди появилось что-то похожее на гордость, нелепую, неловкую.

— Умница, — сказал он тихо.

Слово прошло по ней, как ток. Она ненавидела, что оно подействовало.

— Двадцать сорок шесть, — сказал он. — Осталось пятнадцать минут. Встань к окну.

Она встала, держась за спинку кресла. Он снял телефон со штатива, подошёл ближе. Окно выходило во двор, и на стекле она видела своё отражение на фоне тёмных силуэтов домов. Она прислонилась к подоконнику, одна нога согнута, каблук упирается в батарею, руки за голову.

— Подбородок ниже. На меня. Теперь на камеру.

Она меняла позы, и в каждой ловила его взгляд. Он подошёл вплотную, провёл рукой по её бедру, по резинке чулка, по влажной коже над ней. Она замерла, но он не продолжил, только снимал вблизи, держа телефон у её живота, у груди, у лица.

— Достаточно, — сказал он в двадцать один ноль три. — Два часа. Запись остановлена.

Она не сразу услышала. Потом села на край кровати, обхватив колени. Дыхание рвалось. Кожа горела. Внутри было странное чувство, как после долгой болезни, когда впервые встаёшь и ноги держат.

Он посмотрел несколько секунд на остановленную запись и убрал телефон в карман.

— Ты была хороша, — сказал он.

— Не надо.

— Я не комплимент делаю. Констатирую.

Она замолчала. Потом сказала:

— В следующий раз я выполню.

— Посмотрим.

— Я правда выполню.

Он кивнул, словно принимая новое обязательство.

— Лариса. Месяц назад ты бы не пришла в этих туфлях.

Она посмотрела на лакированные носки. Они блестели в свете лампы. Ей захотелось спросить: это победа или поражение? Она не спросила.

Одеваясь, она с трудом застегнула лифчик: пальцы всё ещё не слушались. Платье село на мокрую от пота кожу и прилипло к лопаткам. Чулок на правой ноге так и остался сползшим, она поправила его, присев на край кровати, и заметила на внутренней стороне бедра красноватый след от его пальцев. В лифте она достала из сумки кроссовки. В холле гостиницы села на единственную скамейку и переобулась. Ступни ныли от каблуков, на взъёмах ног остались следы от ремешков. Туфли она завернула в пакет и сунула в сумку. Пальто пахло гостиницей и её собственными духами.

В такси она смотрела в окно. Огни проплывали мимо, и где-то в небе ровно, на одной ноте, жужжало что-то маленькое и далёкое. Она слушала. Сердце билось быстрее, но она не вздрогнула.

В квартире по-прежнему пахло кошками. Павел спал. Мальчик забыл выключить свет в коридоре. Она выключила, постояла в темноте, а потом достала из сумки туфли, подержала их в руках и поставила на полку, на видное место, там, где никогда ничего не стояло.