Будильник зазвонил в семь, и Елена уже тянулась к телефону, когда поняла, что не спит. Не то чтобы совсем не спала — скорее, дремала в каком-то полуприсутствии, в котором не было ни темноты, ни света, а только тёплая плотная тяжесть где-то за ребрами. Она лежала с открытыми глазами, и тяжесть никуда не делась. Просто была. Как простыня, как одеяло, как влажный после ночи воздух в квартире.

Третий день.

Елена села на кровати. Потёрла лицо ладонями. Тяжесть сместилась, устроилась удобнее — где-то между солнечным сплетением и горлом. Не давила. Не тревожила. Просто была.

В ванной, чистя зубы, она смотрела на себя в зеркало. Лицо обычное — чуть припухшие веки, светлые корни уже немного отросли у пробора. Ничего особенного. Но в какой-то момент она поняла, что стоит прямо, расправив плечи, и смотрит себе в глаза дольше, чем обычно. Не потому что хочет что-то увидеть. Просто так.

*Надень синюю юбку.*

Мысль пришла ровно, без напряжения. Как будто она сама её и подумала. Елена сплюнула пену, провела языком по зубам. Синяя юбка — та самая, узкая, сзади разрез до середины бедра. Она купила её полгода назад и надевала один раз, на день рождения подруги, и весь вечер чувствовала себя так, будто на ней нет ничего. Потом повесила в шкаф и больше не трогала.

*Надень.*

Она вынула её из шкафа без возражений. Разве что чуть помедлила с молнией — пока втягивала живот, чтобы застёжка сошлась. Бельё. Нижний ящик. Она потянулась к привычному — бежевому, гладкому, незаметному, — но пальцы замерли на полпути.

Тёмно-синие. Кружево. Тонкие полоски по бокам, высокая посадка, сзади — почти ничего. Она купила их в тот же день, что и юбку, но даже не стирала. Просто лежали в ящике, в мешочке.

Елена повертела их в руках. Кружево показалось ей грубоватым под пальцами — не раздражающим, а просто присутствующим. Настоящим.

*Ну.*

Она надела их. Подошла к зеркалу. Юбка сидела плотно, разрез зиял сзади ровной полоской. Под краем ткани, если бы кто-то наклонился, виднелась бы полоска кружева. Она это знала. И не поменяла.

Чулки. Прозрачные, почти невидимые, с силиконовой резинкой. Она достала их, натянула. Тонкая резинка обхватила бедро, и от этого прикосновения к коже — своего собственного прикосновения — она почувствовала короткий, неожиданный толчок где-то в животе. Не сильный. Но настоящий.

Она посмотрела на себя в зеркало в последний раз. Расстёгнутые верхние пуговицы блузки. Кружево, которое никто не увидит, но которое она будет знать. Чулки. Каблуки — вчерашние, те самые.

*Хорошо.*

Мысль была мягкой и тёплой.

— --

В метро она стояла, держась за поручень, и смотрела в тёмное стекло окна между станциями. Отражение было почти чётким — блузка, расстёгнутый ворот, линия шеи. Тяжесть за ребрами никуда не уходила. Она к ней уже не присматривалась. Просто несла, как носят кольцо, к которому привыкли.

Когда она вошла в офис, Алексей уже был на месте. Сидел, наклонившись к монитору. Она прошла мимо, и он поднял голову. Вчера он смотрел дольше. Сегодня — ещё дольше. Она поймала его взгляд, и ничего не сделала. Не улыбнулась. Не кивнула. Просто прошла мимо и села за свой стол.

Тяжесть за ребрами шевельнулась.

*Он уже готов.*

Елена включила компьютер. Открыла почту. Прочла первое письмо — что-то про расписание совещаний. Прочла второе. Пальцы напечатали ответ. Всё как обычно. Только тёплая плотность в груди никуда не уходила, и мысли текли не совсем так, как обычно, — ровнее, что ли, спокойнее.

Через полчаса она встала и подошла к столу Алексея.

— Алексей, — сказала она. — У меня компьютер зависает. Можно ты посмотришь?

Он моргнул.

— Конечно. Сейчас?

— Если тебе удобно.

Он поднялся. Она шла впереди, к своему столу, и чувствовала его за спиной — не слышала, а именно чувствовала. Он шёл на полшага позади, не рядом. Она села в своё кресло, отодвинулась, и он наклонился к системному блоку.

— Что делает? — спросил он, уже опускаясь на колени.

— Просто зависает. Может, кабель какой-нибудь. Не знаю.

Он залез под стол. Елена видела его ноги — он сидел на полу, скрестив щиколотки, голова скрылась под столешницей. Она слышала, как он дышит — ровно, через нос. Потом тише. Прислушивался к чему-то, может, к шуму кулера.

Тяжесть в груди сдвинулась, и Елена ощутила, как что-то мягко, но настойчиво направляет её — не приказ, не толчок, а скорее прикосновение к внутренней стороне запястья, когда кто-то хочет, чтобы ты повернула руку.

Она чуть раздвинула колени.

Немного. На сантиметр, может, на два. Юбка натянулась на бёдрах. Под ней — тёмно-синее кружево, чулки, резинка. Алексей под столом не двигался. Но она слышала, как его дыхание стало другим — не глубже, а просто короче. Быстрее.

Она подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Разрез юбки сзади раскрылся чуть шире. Она ёрзнула — едва заметно, будто устраивалась поудобнее, — и угол, под которым Алексей видел её ноги, изменился. Теперь он видел резинку чулка — тонкую, силиконовую, которая обхватывала бедро в том месте, где кожа становится мягче. Выше — кружево, тёмно-синее, почти чёрное в тени под столом. И край юбки, который только-только прикрывал всё это.

Алексей стукнулся головой о столешницу.

Не сильно, но слышно. Он не сказал «ой» и не выругался — просто замер. Она видела его плечи, и плечи напряглись.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Да. Да, сейчас.

Елена снова раздвинула колени — ещё на пару сантиметров. Кружево натянулось. Она знала, что он видит. Она не могла не знать — потому что тяжесть за ребрами теперь пульсировала, и каждый пульс совпадал с тем, как она чувствовала его взгляд: не на лице, не на руках — на внутренней стороне бёдер, на полоске кружева, на коже над резинкой чулка.

Она чуть подалась назад. Край юбки задрался ещё на сантиметр. Она почувствовала, как воздух под столом касается голой кожи выше чулка, и от этого — от этого именно — короткий ток прошёл сквозь низ живота. Её собственный. Или нет. Она уже не различала.

Алексей дышал ртом. Она слышала. Он не двигался. Он просто смотрел, и она позволяла ему смотреть.

Секунды шли. Елена не торопилась. Тяжесть в груди держала её, как ладонь, — мягко и не отпуская.

Потом она чуть сжала колени. Потом снова развела. Едва заметно. Юбка шевельнулась. Кружево под ней — тоже. Алексей снова стукнулся — на этот раз не головой, а плечом, о боковину стола. Он зашевелился, и его дыхание сбилось — короткое, рваное.

*Ну ладно, — сказала мысль, — отпусти его, а то его удар хватит.*

Елена выпрямилась. Сжала колени вместе. Юбка легла обратно.

— Кажется, заработал, — сказала она спокойно. — Спасибо, Алексей.

Он вылез из-под стола. Лицо было красным — не пятнами, а целиком, от шеи до ушей. Он не смотрел на неё. Почти не смотрел — только краем, мгновенно, и тут же отвернулся.

— Да. Не за что. Кабель... я поправил. Если ещё — скажи.

Он ушёл быстро. Не бежал — но шёл так, как ходят люди, которым нужно тридцать секунд спокойствия, чтобы начать дышать нормально.

Елена села в кресло. Потянулась к компьютеру. Ничего не зависало. Ничего никогда и не зависало.

Тяжесть в груди не отпускала. Она была тёплой, и от неё шло что-то похожее на нежность — не к Алексею, не к себе, а просто. Как будто кто-то сказал: *моя девочка*, — и она это услышала, и слово «моя» не испугало.

— --

Через полчаса, когда она разбирала почту, мысль пришла снова. Открыто, с удовольствием, с какой-то ласковой довольностью — как человек, который смотрит на сделанное дело:

*Ай, ты моя девочка, ты его сделала.*

Елена замерла.

Не над клавиатурой. Внутри. Что-то остановилось — не дыхание, а что-то другое, глубже. Мысль, которая только что прозвучала, была не её. Не потому что слова были странные — она и раньше могла назвать себя так в шутку. А потому что мысль имела край. Как у фразы, которую произносит другой человек — край, за которым начинается не ты. Она наконец увидела этот край.

И всё предыдущее — утро, синяя юбка, чулки, кружево, которое никто не видел, колени, которые раздвигались, — всё это вдруг получило край. У всего этого был край. И за этим краем был кто-то.

— Это ты меня заставлял?!

Она не сказала вслух. Но внутри это прозвучало громче, чем вслух.

— Ты?! Это ты?! Убирайся! Убирайся из моей головы! Сейчас!

Тяжесть — тёплая, мягкая, привычная за два дня — дрогнула.

Елена сжала виски. Ладони прижались к вискам, и она давила, давила, будто могла выдавить что-то через кость. Пальцы дрожали. Сердце билось так, что она его слышала — в ушах, в горле, в кончиках пальцев.

Тяжесть исчезла.

Не постепенно. Не отступая. Просто — перестала быть. Как будто выключили звук. Как будто вынули пробку из чего-то, что её держало.

И на её месте осталась пустота.

Не тишина. Не покой. Пустота — как в комнате, из которой вынесли мебель. Стены есть, пол есть, потолок есть, а внутри — ничего. И это «ничего» было больше, чем должно было быть. Оно заполняло всё.

Елена сидела за столом и смотрела в монитор. На экране было открыто письмо. Она не могла прочитать. Буквы были буквами, но они ни к чему не крепились — просто стояли, как типографские знаки на бумаге. Она моргнула. Очки не помогли бы — дело было не в фокусе.

Она опустила руки. Потом — на стол. Потом сложила их на коленях. Потом снова на стол. Некуда было их деть. Всё тело было пустым, и руки не знали, куда им деваться.

Минуты шли. Может, пять. Может, десять. Время не шло — оно стояло, как стоял воздух в офисе, как стоял кофе в её кружке, к которому она не притронулась.

Алексей вернулся за свой стол. Он сел, не глядя в её сторону, и она не смотрела на него. Между ними стояла пустота — не между столами, а между всем.

*Зачем я это сделала.*

Мысль была одинокой. Она не имела края. Но она не имела и тепла. Просто слова. Просто — она, одна, в пустой голове.

— --

Ровный свет. Ни источника, ни направления. Ни тела, ни рук, ни пола под тем, что должно быть ногами. Только сознание — вытянутое, стянутое в точку, которая не имеет координат.

Он узнал это место.

Он уже был здесь — в самом начале, когда не понимал, что открыты глаза, потому что не было глаз. Тогда это длилось недолго. Потом связь, потом её тёплые руки на холодной ручке двери, потом свет в коридоре и запах кофе.

Теперь — снова. И он знал, что это значит.

Беззвучный текст возник не на поверхности и не внутри — просто присутствовал, как присутствует мысль, которая не принадлежит никому:

*Состояние пациента: стабильное. Восстановление тела близко к завершению. Перенос сознания обратно в физическую среду — запланирован. Срок: в пределах трёх суток. Возврат в активный режим — возможен по усмотрению пациента.*

Он не читал — он просто это знал. Как знал, что свет ровный, а тела нет.

Трое суток.

Трое.

Он попробовал — не руками, не голосом, а тем единственным, что у него было, — потянуться к ней. Туда, где тёплая тяжесть, где её плечи, где запах кофе, где кружево под синей юбкой. Потянуться — и не достать. Стена. Нет — не стена. Просто ничего. Нечего тронуть.

Он подождал. Каким образом сознание, у которого нет тела, может «подождать» — он не знал. Но оно подождало.

И потянулось снова.

На этот раз — что-то. Далёкое. Как голос за стеной, в который не разберёшь слов, но чувствуешь, что он есть. Он подтянулся к этому «чему-то», и оно приблизилось — медленно, по частям.

Свет. Не тот, ровный — другой. Офисный. Окно слева. Монитор.

Она.

Её руки на столе, сложенные. Её плечи — опущенные, не напряжённые, а скорее опустившиеся, как у человека, который устал держать что-то и больше не держит. Её дыхание — ровное, но мелкое. И пустота. Он почувствовал её пустоту — как чувствуешь сквозняк, когда дверь открыта, а за ней никого.

Он осторожно тронул. Не приказом, не толчком — просто присутствием. Как кладут ладонь рядом с чужой рукой на столе — не касаясь, но так, чтобы она знала.

Елена вздрогнула.

Не телом — внутри. Что-то сдвинулось в пустоте, где минуту назад ничего не было. Она подняла голову. Посмотрела в монитор. Потом — просто перед собой. В воздух.

Тяжесть вернулась. Не сразу — по каплям. Сначала — только тёплый край. Потом — глубже. Потом — всё. Пустота заполнилась, и от этого её плечи поднялись, и дыхание стало глубже, и пальцы на руках разжались.

Она не улыбнулась. Но внутри что-то сделало то, что делает человек, когда открывает дверь, за которой стоял кто-то, кого он не ждал, но по кому скучал.

Она закрыла глаза. Потом открыла.

— Ну ладно, — сказала она внутрь. — Оставайся.

Тишина. Потом — мягко, почти виновато — тепло. Не слова. Просто тепло. И оно было именно там, где раньше была пустота, — и края у него не было.

— Только не говори мне, что делать, — добавила она.

Тепло не ответило. Просто было.

— --

После обеда она встала и пошла к кабинету Андрея Викторовича. Дверь была приоткрыта. Она постучала костяшками.

— Да?

Он сидел за столом, в рубашке с закатанными рукавами. Когда она вошла, он поднял на неё глаза и на секунду задержал взгляд — ниже лица, на юбке, на разрезе. Потом быстро вернулся к её глазам.

— Андрей Викторович, — сказала она, входя и прикрывая дверь. — По графику совещаний. Есть пара вопросов.

Она подошла к столу, положила папку. Вместо того чтобы остаться с другой стороны, обошла стол и встала рядом с его креслом — близко, так что её бедро почти касалось его плеча.

Он не отодвинулся.

Она наклонилась над бумагами, якобы показывая строку, и в этот момент её рука легла ему на бедро. Не случайно. Ладонь легла полностью, пальцы чуть сжались на ткани брюк.

Он замер. Дыхание на мгновение остановилось.

— Вот здесь, — сказала она тихо, и её пальцы медленно поползли выше по его бедру, к краю. — Можно сдвинуть на неделю. Или оставить.

Её ладонь добралась до внутреннего края бедра. Она не убирала руку. Наоборот — чуть сильнее прижала, и в то же время сама чуть подалась вперёд, так что её грудь оказалась совсем близко от его лица, а юбка натянулась.

Он сглотнул. Его собственная рука, которая лежала на подлокотнике, дёрнулась — и легла ей на бедро, поверх юбки. Пальцы сжались.

— Елена... — голос у него сел.

Она не отстранилась. Вместо этого взяла его руку своей свободной рукой и медленно, глядя ему в глаза, завела её под свою юбку. Его ладонь легла на голое бедро выше чулка — тёплая, чуть дрожащая. Она прижала его руку сильнее, чтобы он почувствовал и кружево, и кожу, и то, как она сама чуть раздвинула ноги, давая ему больше доступа.

Его дыхание стало рваным. Он смотрел на неё снизу вверх, зрачки расширены, губы приоткрыты. Пальцы на её бедре невольно сжались и чуть сдвинулись выше — уже почти к краю кружева.

Она чувствовала, как он почти срывается. Ещё секунда — и он либо притянет её к себе, либо его рука двинется дальше.

Именно в этот момент она резко убрала его руку, выпрямилась и отступила на шаг.

— Я пойду, — сказала она ровно. — Подумайте и напишите, как решите.

Он не сразу понял. Сидел, тяжело дыша, с рукой, которая ещё висела в воздухе там, где только что была её нога. Лицо покраснело, глаза тёмные и потерянные.

Елена уже была у двери. Открыла её, шагнула за порог — и обернулась.

Он всё ещё сидел в той же позе. Рука медленно опускалась на подлокотник. На лице — смесь возбуждения, растерянности и почти детской обиды от того, что его так резко оборвали. Рот чуть приоткрыт, будто он хотел что-то сказать и не успел.

Она увидела это выражение — и внутри что-то дрогнуло от злорадного удовольствия.

— До свидания, Андрей Викторович.

Она вышла и прикрыла дверь.

— --

В коридоре она прошла несколько шагов и остановилась у стены, прислонившись плечом.

Тяжесть в груди была горячей и живой.

*Моя девочка, — сказала мысль, — я тобой горжусь.*

Елена тихо фыркнула. Почти смешок.

— Ты видел его лицо? — сказала она внутрь. — Когда я обернулась. Он сидел... как будто его только что...

Тепло в груди отозвалось — тёплым, довольным эхом. Как будто кто-то рядом тоже усмехнулся.

— «Елена», — передразнила она его севший голос, — и всё. Больше ничего не смог.

Она отлепилась от стены, поправила юбку и пошла к своему столу. Внутри ещё зудела злость на то, что кто-то вообще сидит у неё в голове. Но рядом с злостью уже было другое — почти дружеское, злое удовольствие от того, что они только что вместе это сделали.

— Больше не заставляй, — сказала она тихо, уже садясь за стол. — Я сама решаю.

Тепло не ответило словами. Просто осталось — плотное, тёплое, привычное.

Она открыла блокнот, подержала ручку над чистой страницей и закрыла его, так ничего и не написав.

Тяжесть в груди была. И она не собиралась её прогонять.