УХОДЯЩИЙ СВЕТ

Простыня сорвалась с двух крайних прищепок в ту самую секунду, когда в прихожей задребезжал домофон, и повисла на карнизе белым языком. Алина выругалась сквозь зубы, полезла обратно на табурет (одна ножка у него была короче остальных на толщину спичечного коробка, она это знала и каждый раз забывала), поймала край ткани и вдавила канцелярскую кнопку прямо сквозь шов в штукатурку. Кнопка соскользнула и содрала кожу с подушечки большого пальца. Алина сунула палец в рот и осталась стоять на табурете.

За стеной взвыл перфоратор. Валера из соседней квартиры третий день что-то сверлил в капитальной стене и делал это очередями, по минуте-полторы, с перекурами между ними. Стена под её ладонью мелко дрожала в такт, и казалось, что кнопка вошла бы сама, без её участия.

Домофон прозвенел ещё раз, коротко и виновато.

С табурета всё это выглядело жалко и немного смешно: два листа картона от холодильника на стульях, синяя полоса скотча на линолеуме, кабель торшера через всю комнату, ноутбук на стопке конспектов. Торшер она включила десять минут назад проверить, не выбьет ли пробки, и теперь он грел комнату, как печка: спираль гудела за диваном, в воздухе стоял запах разогретой пыли. Форточку Алина закрыла нарочно, иначе сквозняк раздувал простыню и свет плыл по стене, и сейчас уже жалела об этом.

Она спрыгнула и одёрнула кофту. Кофта была серая, вязаная, на больших матовых пуговицах, мамина, утащенная из шкафа в прошлый приезд домой, и висела на ней мешком: рукава закатаны вдвое, подол почти до середины бедра, застёгнута только на три нижние пуговицы, чтобы не сползал ворот. Грудь, из-за которой Алина сутулилась с восьмого класса, под этой вязкой почти пропадала. Лифчик она сняла ещё в три часа, потому что бретельки врезались в плечи, а показывать себя сегодня было некому: придёт одногруппник на полчаса, она его сфотографирует, он уйдёт. Теперь шерсть кололась по голому при каждом шаге, и Алина старалась шагать пореже.

Артём стоял на площадке с тяжёлым рюкзаком на одном плече и оранжевым шуршащим пакетом в руке. Куртка нараспашку, мокрые кудри на висках завились тёмными кольцами, а от него тянуло сырым уличным холодом и резким чистым запахом хлорки.

— Привет, — он широко улыбнулся, переступая на коврике. — Я без пяти пришел, во дворе круги нарезал, чтобы раньше времени не ломиться.

— Привет! Заходи скорее, — Алина забрала пакет и сгрузила его на обувницу. — Давай только живее, солнце садится, через полчаса свет сдохнет. Я чайник на плиту кину, а ты проходи, осваивайся!

Она убежала по узкому коридору в кухню.

Артём скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку.

— Руки сполоснуть пустишь? — крикнул он в коридор. — После метро липкие.

— Прямо и налево! Полотенце чистое на крючке! — отозвалась Алина под шум набиравшейся в чайник воды.

Газ под конфоркой бодро пыхнул синим пламенем. Алина высунулась из кухни, перекрикивая закипающую воду:

— Хочу успеть, пока на улице ещё держится солнце, а потом чаю попьём! Генка с Катькой вообще-то обещали прийти, но пропали с радаров. Я думала — всё, пойду на пересдачу с позором.

— Да ладно тебе, — отозвался он из ванной сквозь плеск воды. — Мне в общагу все равно к семи. Времени вагон.

Он вышел в комнату, на ходу вытирая широкие ладони о джинсы. В бордовом толстом худи его плечи казались чужими и чересчур массивными для маленькой спальни. Он с любопытством оглядел белую простыню на окне, картонные щиты на стульях и тяжелую треногу фотоаппарата.

— Ничего себе баррикады.

— Рассеиватель, — Алина зашла следом, взялась за ремень камеры и кивнула на пол: — Вставай вон туда, где скотч наклеен. Плечом к окну.

Артём шагнул на метку, развернулся и замер. Руки повисли вдоль швов, плечи поднялись к ушам.

— Куда смотреть-то?

— В форточку смотри, — Алина прильнула к окуляру. Пальцы на колесе выдержки чуть вспотели. — Вон на ту антенну на крыше. Плечи расслабь, ты не на параде.

Он переступил с ноги на ногу, усмехнулся: — Легко сказать. На меня в упор трубу навели.

— Тём. Ты живой вообще?

— Я на паспорт так снимался, — сказал он, почти не шевеля губами. — Фотограф мне говорит: «Не моргайте». Я и не моргал. Потом выяснилось, что в паспорт нужно, чтобы глаза были открыты, но чтобы человек ещё и чуть-чуть улыбался, а у меня на фото лицо человека, которого ведут на расстрел. Мать до сих пор показывает его родственникам. На моих похоронах пускай его и повесят.

Она сделала три пробных кадра. Зеркало сухо хлопало в тишине. Артём смотрел в окно, на антенну, и забавно хмурил переносицу, провожая взглядом ворон, садившихся на крышу напротив. За стеной смолкло сверло, и стало слышно, как шуршит вентилятор ноутбука.

Спираль торшера гудела за диваном. Комната с наглухо закрытыми створками нагревалась с каждой минутой, и в воздухе стояла тяжёлая духота.

Артём провёл ладонью по шее: — Слушай, Алин... Печка у тебя зверская. Сварюсь сейчас. Можно толстовку скинуть?

— Конечно, снимай. Кинь на диван.

Он ухватил подол худи на пояснице, стянул его через голову, взбив кудри, и швырнул толстую ткань в угол, оставшись в темно-серой футболке.

Они сделали ещё серию снимков. Алина меняла ракурс, просила его повернуть подбородок, но, приближая кадры на экранчике, хмурилась всё заметнее. Картинка выходила обычной, пресной — ничем не примечательный парень в серой футболке у окна. А перед ней стоял спортсмен: широкие развёрнутые плечи, точёные ключицы, сухая шея и стать, которую дешёвый трикотаж наглухо перечёркивал.

Она опустила камеру и посмотрела на него поверх штатива, прикусив изнутри щёку:

— Тём.

Он перестал разглядывать крышу, повернулся: — Что? Опять зажался?

— Да нет, нормально стоишь. Слушай... — она помедлила, глядя ему прямо в глаза. — Может, снимешь футболку? У тебя отличная фигура. Рельеф, борцовские плечи. Ты же пашешь в зале, анатомия идеальная. А свет от простыни ложится мягко, полутенями подчеркнёт каждую мышцу. Кадр будет совсем другой, живой. Обещаю.

Артём замер. Брови его медленно поползли вверх.

Он опустил взгляд на свои руки, потом поднял глаза — и посмотрел на неё совсем не так, как однокурсник на перемене. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на шее, на глубоком вырезе растянутой кофты, очертившем ключицы, и опустился к талии.

Уголок его рта дрогнул в ленивой, насмешливой полуулыбке.

— Про рельеф она говорит, — протянул он негромко, задержав на ней взгляд. — Сама-то чего в мешке ходишь? Прячешься, что ли?

Алина опешила. — В каком мешке?

— В этом вот, сером, — Артём кивнул на её кофту, не отводя глаз. Взгляд его потяжелел, стал откровенно оценивающим. — Тебя саму снимать надо, Алин. Фигура у тебя — дай бог каждой. А ты в какой-то балахон замоталась по самые уши. Зря прячешься.

Под его взглядом Алину словно ошпарило. Она дёрнула подол кофты вниз и отступила к штативу. Ей стало стыдно от того, как легко он разглядел её под мешковатой шерстью. И всё же внизу живота возникло неожиданное, сладкое напряжение.

— Ты зубы-то мне не заговаривай, — выпалила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Снимай майку, говорю. Свет уходит, Тём.

— Да сниму, сниму, — сказал он, явно наслаждаясь видом её покрасневших ушей. — Чего покраснела-то сразу?

В кухне, на всю квартиру, взвизгнул закипевший чайник.

Звук прошёл по коридору и задребезжал в стёклах. Алина вздрогнула, ухватилась за эту паузу, как за поручень:

— Стой! Чайник! Держи метку, я сейчас!

Она вылетела в коридор, влетела в кухню и сдёрнула свистящий чайник с конфорки. Руки слегка дрожали. Она выключила газ, постояла, потом сунула оба запястья под холодную воду и посчитала до десяти, глядя в тёмное окно, в котором отражалась кухня и она сама: растрёпанная, в серой кофте, с красными ушами. Верхняя пуговица (она застегнула её, как всегда, наглухо, потому что так казалось безопаснее) давила под горлом. Алина расстегнула её. Потом застегнула обратно.

Из комнаты донёсся шорох ткани, мягкий шлепок, пружинный скрип дивана. За стеной снова завёлся перфоратор.

— Алин, мне так и стоять? — крикнул Артём. — Я тут уже вторую минуту позирую вхолостую!

— Стой! Ещё чуть-чуть!

На столе стояли две синие чашки, недавно купленные для её коллекции. Алина насыпала в одну сухой чабрец, залила кипятком до краёв, и вода зашипела, выбросив густую струю белого пара. Она взяла чашку кончиками пальцев, чтобы не обжечься, и вернулась в комнату.

Футболка лежала на диване, смятая, поверх толстовки. Он остался в одних джинсах и серых носках. Белая после бассейна кожа, крутые скаты трапеций, ямки над ключицами, ребра, которые мерно поднимались и опускались при дыхании, розовая полоса на плече от лямки рюкзака. Капля воды из кудрей скатилась по шею и пропала в ложбинке между ключицами. Алина проследила за ней взглядом и вдруг почувствовала, как пересохло во рту. Она сглотнула, и ей показалось, что этот звук слышно во всей комнате. Воображение сработало раньше, чем она успела его остановить. Она отогнала мысль и взялась за камеру. В видоискателе можно было смотреть на него сколько угодно, и никто не спрашивал, зачем.

— Держи, — Алина протянула ему кружку и сама удивилась, как хрипло это вышло. — Обеими ладонями. Обхвати, как будто на морозе греешься.

Артём взял чашку. Керамика обожгла пальцы, он поморщился, но сжал крепче, а потом поднял глаза на Алину поверх синего края: открыто, чуть насмешливо, уже не прячась.

— Горячо, блин.

— Потерпи ради кадра.

Она вскинула камеру и замерла. В кадре всё сошлось сразу, сильнее, чем она рассчитывала. Пар из кружки поднимался белыми клубами, обтекал его ключицы и широкую грудь и таял где-то у подбородка. Рассеянный свет от простыни мягко лежал на рёбрах и на животе, оставляя в ложбинках пресса тонкие тени. Над кружкой на неё смотрели глаза парня, который знает, что на него сейчас смотрят, и вовсе не против.

— Горячо, блин, — повторил он одними губами, не сбивая позы, и вокруг чашки закружился пар от его дыхания. — Кружка раскалилась.

— Потерпи ради кадра.

Она мягко вдавила спуск.

Клац. Раз.

Клац. Еще раз, поймав фокус на пар над его ключицей.

Клац.

— Всё, — выдохнула она, отрываясь от наглазника. — Ставь на подоконник, обожжешься.

Артём шумно выдохнул, сгрузил чашку на доску, потряс пальцами в воздухе, дуя на покрасневшие подушечки, и в два шага подошел к столу с ноутбуком.

Он встал рядом с ней — босой, полуголый, широкий; от него пахло горячей кожей и влажной тканью.

На мониторе высветился крупный план: глубокий полумрак комнаты, молочные завитки пара и полуобнажённый парень с чашкой в руках. Даже на снимке в его глазах читался такой нескрываемый интерес, что у Алины перехватило дыхание.

Артём разглядывал снимок несколько секунд, потом медленно покачал головой. — Ничего себе... Это реально я?

Алина повернула к нему голову. Он стоял совсем близко — его плечо было в двух сантиметрах от её свитера.

— Ты, конечно, — тихо сказала она. — А ты сомневался?

Артём оторвал взгляд от монитора.

— Круто, Алин, — сказал он, и голос его прозвучал неожиданно низко и глухо. Он чуть наклонился к ней, сокращая расстояние. — Правда. Слушай... — Он сглотнул, набираясь храбрости. — А давай и тебя так снимем? Пока не поздно. Я серьёзно. Скидывай свой мешок, бери чашку. Я понимаю, топлес и всё такое. Давай про стеснение потом расскажешь. Ты же как фотограф видишь потенциал кадра. Давай, не пожалеешь.

— Губу закатай, — сказала Алина куда-то в угол, где стояли картонные щиты. — Топлес ему. Я про рельеф просила, а не про всё остальное.

Артём поднял ладони и отступил на полшага к окну.

— Закатал. Руку на подоконник?

— Левую, пожалуйста. Если тебе так удобно.

Они сделали ещё несколько кадров. Он смотрел в окно, на крыши напротив, и больше ни о чём не просил, а Алина жала на спуск и смотрела поверх камеры, не в экран. Его ладонь лежала на подоконнике, широкая, с твёрдым бугорком у основания пальцев, и она подумала, какая она, должно быть, тяжёлая, и что на талии такая ладонь закрыла бы почти всё до рёбер. Свет за простынёй становился всё ниже и оранжевее.

— Я на минуту, — сказала она и положила камеру на штатив. — Подождёшь?

— Подожду.

Дверь в спальню она, как всегда, толкнула бедром, и та осталась стоять приоткрытой на ладонь. Зеркало на шкафу показывало поверх её плеча кусок коридора и край вешалки. Алина расстегнула кофту снизу вверх, стащила её через руки и бросила на стул. В спальне было прохладнее, чем у торшера, и по рёбрам пошли мурашки.

— Алин, я воды попью! — донеслось из комнаты, и по коридору прошаркали шаги в носках.

За стеной взвизгнул перфоратор. В зеркале у вешалки остановилось тёмное плечо и край кудрявой головы. Руки Алины замерли над полкой на секунду и достали майку.

Белая, тонкая, мягкая. Надев её, Алина повернулась боком и увидела, что ткань прозрачнее, чем она помнила: всё, что под ней, было видно целиком. На комоде лежала резинка, и она собрала волосы на макушке в тугой высокий хвост, затянув так, что потянуло виски, а шея, плечи и линия ключиц открылись до самого выреза. Рядом стоял флакон духов. Она пшикнула на шею и на запястье, подумала и пшикнула ещё раз в ложбинку между ключицами.

Когда она подняла глаза, в зеркале осталась только пустая полоска коридора.

В комнату она вошла, чуть подав плечи вперёд. Артём стоял на метке, где она его оставила, с телефоном в руке. Экран был чёрный. Он поднял голову и очень старательно смотрел ей только в глаза.

— С кружкой нужен пар, — сказала Алина. — Иначе не видно, что чай горячий. А чайник остыл, пока мы тут. Поставлю заново.

В кухне она зажгла конфорку, и синее пламя пыхнуло под днищем. Артём появился в дверном проёме, в носках и в одних джинсах, и прислонился плечом к косяку.

— Помочь?

— Спасибо, тут нечего помогать. Но ты оставайся, одной ждать скучно.

Он вошёл и сел на табуретку у холодильника, расставив колени и положив телефон на стол экраном вниз. До плиты от него было два шага, и у плиты тёплая кожа пахла духами сильнее, чем в спальне. Алина достала из шкафа синюю кружку и насыпала в неё чабрец.

Телефон дважды коротко дрогнул о клеёнку. Артём перевернул его, прочитал, хмыкнул в нос и стал печатать большими пальцами.

— Ищут тебя уже?

— Игорь. Спрашивает, куда я пропал, футбол в семь.

— А ты что?

— Что у тебя на съёмке.

— А он?

— Ржёт. — Артём дописал, отправил и положил телефон экраном вниз, чуть быстрее, чем было нужно. — Игорь вообще всему ржёт, ты не обращай внимания.

— Над тем, что ты у меня?

— Ну да. Он не понимает, что можно просто снимать.

Чайник засвистел, и Алина сняла его с конфорки. Кипяток ударил в кружку, чабрец всплыл тёмными листьями, и над кружкой поднялся пар. В кухне сразу запахло нагретой травой, густо и по-летнему. Артём на табуретке втянул воздух носом, медленно и глубоко, стараясь, чтобы это осталось незамеченным. Алина заметила: краем глаза она поймала, как поднялась его грудь и как он задержал дыхание.

— Вкусно пахнет, да? Чабрец.

— Да. — Артём посмотрел в пол и потёр шею. — Но духи у тебя мне больше понравились.

Алина вынула ложку из кружки и положила на блюдце, не сразу попав.

— Надо же. А я думала, вы такое не замечаете. Вы же там, в курилке, наверное... Я как-то мимо шла, у вас человек пять стояло, ржали, про Ленку из параллельной что-то, потом вроде бы про меня, я не расслышала. Мне теперь интересно. Что вы там про нас вообще говорите? Только по-настоящему, не для приличия.

Телефон на столе снова дрогнул. Артём не стал его переворачивать.

— Ну... — Артём вытер ладони о джинсы. — Да ничего особенного. Что ты красивая, что снимаешь классно, что с тобой на практике нормально работать. Про Ленку, что у неё парень новый, из политеха. Про Катю, что она за лето сильно изменилась.

— С тобой нормально работать, — повторила Алина и выключила конфорку. — Тём, ты сейчас как с трибуны. Такими приличными фразами уже лет сто никто между собой не разговаривает, даже мы с девчонками. Я же слышала, как вы ржали, там было не про практику.

— Алин, ну правда, зачем тебе...

— Без цензуры. Я не обижусь, честное слово.

Артём посмотрел на потолок, потом на свои носки, потом всё-таки на неё.

— Ладно. Только потом не говори, что я не предупреждал. — Он откашлялся. — Про Ленку они минут десять мусолили, у неё ноги, ноги и опять ноги. Сашка вообще ничего больше не видит, всё повторяет, что она ходит так, будто знает, что на неё смотрят. Про Катю Игорь вздыхает каждый раз: красивая, говорит, но в постели наверняка как мороженая рыба, только в кино и водить. Ну а ты... — Он замолчал, потом махнул рукой. — Игорь вообще только про твои ахуенные дойки и может говорить, одно и то же, у него глаза стекленеют. Сашка больше по жопе: жопень у тебя, говорит, шикарная, и что он бы с такой не только фотографироваться ходил. Дальше он очень подробно рассказывал, куда бы ходил, я повторять не буду.

— И всё это при тебе?

— Они это каждый вторник обсуждают, я привык.

— А ты что?

— Я? — Он взял телефон со стола, повертел и положил обратно. — Я стоял.

— Тём.

— Ну... если по правде, это я их завёл. — Артём выдохнул через нос и стал разглядывать клеёнку. — В понедельник ты на лекции потянулась за конспектом, и я потом полчаса не мог остановиться, расписывал им, что у тебя под этой кофтой и как оно двигается, когда ты идёшь. Что сиськи у тебя такие, что руки сами тянутся, даже когда ты в этом мешке сидишь. Игорь подхватил, и понеслось. Про жопу тоже я начал, если уж на то пошло.

Алина молчала. Щёки у неё потеплели, и она не стала их прятать.

— Только не смотри так! — сказал Артём, и в голосе прорезалось возмущение человека, которого обвиняют в том, что он сам преступлением не считает. — А что мне, делать вид, что я не вижу? У человека фигура... — он махнул рукой, — сексуальная, откровенно говоря, самая сексуальная на потоке, и игнорировать это просто глупо. Я не понимаю, что плохого в том, чтобы смотреть прямо, а не коситься и не прятать глаза. Я бы тебя вообще рассматривал часами. Со всех сторон, при любом свете.

Алина засмеялась, громко, запрокинув голову, и хвост качнулся у неё на затылке.

— Смотри, — сказала она, отсмеявшись. — Правда. Мне даже приятно, когда вот так прямо, а не исподтишка где-нибудь в коридоре, когда ты думаешь, что я не заметила.

— Я не исподтишка, — буркнул он.

— Исподтишка, исподтишка. Но ладно. — Она взяла ложку, покрутила в пальцах и положила на блюдце. — Главное, чтоб вы меня за сисястую дурочку не держали.

— Да ты что. — Артём, кажется, правда обиделся за неё. — Дурочка... Алин, помнишь, в мае на паре свет вырубило? Все в телефоны уткнулись, а ты встала, подошла к окну и минут двадцать что-то снимала. Препод спрашивает, что ты там увидела, а ты ему что-то про ствет ответила. Я тогда думал, что ты немного того. А вечером ты мне скинула фотку, и там была просто пыль в луче, и я лежал, смотрел на эту пыль и до меня дошло, что ты каждый день видишь вещи, мимо которых я хожу. Теперь я иногда в окно смотрю и думаю, куда бы ты встала.

— Не думала, что ты такой внимательный, — удивилась Алина.

— А ещё, у тебя левая бровь ползёт вверх, когда что-то придумываешь. Я каждый раз пытаюсь угадать, что ты там надумала, и ни разу не угадал. — Он хмыкнул и посмотрел на свои носки. — А потом ты разворачиваешься, и всё, я в двух местах сразу. Слушаю тебя, мне интересно, и при этом вижу, как ты стоишь. Ты уж прости, но выключить ни то, ни другое не получается.

Алина смотрела на него, слегка склонив голову, и верила. Это было видно по тому, как она перестала улыбаться и просто слушала.

— Спасибо, — сказала она. — Только от этого ты на мои сиськи пялиться не перестанешь.

— Не перестану, — честно сказал Артём. — Я пытался. Ничего не могу с этим сделать.

Она снова засмеялась, уже тише.

— Ну и пялься. Тебе можно. — Она взяла со стола синюю кружку и дунула на пар. — Пошли, пока свет не ушёл.

Артём слез с табуретки. Телефон остался лежать на столе экраном вниз.

В комнате свет уже шёл на убыль: простыня из оранжевой стала розово-золотой, и на полу от окна лежала длинная косая полоса. Алина поставила кружку на подоконник и сняла камеру со штатива.

— Теперь ты. Спуск вот: до половины нажимаешь, потом до конца.

Артём взял камеру, повертел её в руках и прижал к лицу.

Алина встала на метку, плечом к окну, и подняла кружку к подбородку.

— Так? Или ты видишь иначе?

— Нормально. Подбородок чуть выше можно?

Затвор щёлкнул. Артём присел, выпрямился, переступил на шаг вбок. Пар поднимался от кружки тонкой лентой и в низком свете был виден до самого верха. Алина смотрела мимо, на крышу напротив, где по краю шифера расхаживали голуби, и слушала затвор: раз, пауза, два раза подряд.

— А может, ты повернёшься боком, на три четверти? Свет красиво ляжет на шею.

— А может, лучше к окну лицом? Мне кажется, там ярче.

— Попробуй. Только отойди на шаг, а то тень от рамы пойдёт на тебя.

Она повернулась лицом к простыне и отступила. Свет лёг ей на ключицы и на грудь тёплой ровной полосой, и майка в нём почти пропала: кожа светилась сквозь ткань, и только по вырезу и по лямкам оставалась тонкая белая линия. Артём щёлкнул один раз и опустил камеру.

— Кружку можно ниже? Примерно к груди. Пар сейчас в лицо идёт, он тебя съедает, а так пойдёт вдоль подбородка.

Алина опустила кружку. Влажное тепло пробралось сквозь ткань, и там, куда доставал пар, майка потемнела и прилипла к коже. Она чуть сменила хват, чтобы не обжигало пальцы, и мягкая тяжесть груди над краем кружки качнулась вместе с рукой. Артём сглотнул и поднёс камеру к лицу.

Разговоры про свет кончились где-то на третьем кадре. Артём двигался вокруг молча: приседал, выпрямлялся, шагал вбок, и в паузах между щелчками было слышно, как он выдыхает носом. Иногда он ронял «ага» или «ещё чуть», и голос у него был ниже, чем в начале.

Через несколько кадров руки у неё уже затекли. Локти прижались к бокам, кружка съехала к животу, и плечи пошли вперёд, как у человека, который стоит на сквозняке.

— Алин, плечи.

— Помню, помню. — Она улыбнулась, подняла кружку обратно к груди, обхватила её обеими ладонями и выпрямилась, не спеша, на вдохе, до конца. Затвор не щёлкнул. Она слышала, как он дышит за камерой, и чувствовала его взгляд на груди так же отчётливо, как жар от кружки. Подбородок поднялся сам. Только когда затвор наконец щёлкнул, она позволила себе выдохнуть.

— Вот, — сказал он. — Вот так.

Прядь выбилась из хвоста и прилипла к шее, как раз там, куда она недавно пшикнула духами. Артём опустил камеру.

— Можно?

— Можно.

Он шагнул через полосу света, и тень от него легла ей на плечо. Подцепил прядь двумя пальцами, осторожно отлепил от кожи и убрал за ухо. Кончики пальцев скользнули по шее, под самым ухом, и задержались там на секунду дольше, чем нужно, чтобы просто убрать волосы. От него пахло стиральным порошком и чуть-чуть потом. Кружка в руках Алины дрогнула, и пар качнулся.

Она не отодвинулась. На карнизе напротив голубь шумно переступил с лапы на лапу, и Алина смотрела на него, не мигая, пока под ухом, в том самом месте, где только что были его пальцы, бился пульс.

— Готово, — сказал Артём и отступил, и в комнате вдруг стало просторнее. — Можно ещё одну? Опереться спиной на подоконник. Чуть прогнуться, чтобы пар шёл вверх.

— Холодно будет.

— Я быстро.

Подоконник упёрся ей в поясницу полосой холода. Чтобы удержать кружку на нужной высоте, пришлось выставить вперёд бёдра и грудь. Майка при каждом вдохе тянулась по коже, и мокрое пятно от пара расползалось шире. Артём присел перед ней на колено, камера почти упёрлась ему в скулу, и она слышала его дыхание: ровное, но слишком глубокое для человека, который просто стоит.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Потом он опустил камеру и не сразу встал.

— Может, уже хватит? — спросила Алина.

— Давай сначала посмотрим, что получилось. — Он поднялся и протянул ей камеру, торопливо, как человек, которому самому не терпится. — Мне самому интересно, что я там нащёлкал.

Она поставила кружку на подоконник, взяла камеру и повернула экран к себе. Артём встал рядом и тоже наклонился к экрану.

Кадр был тёплый, с розоватым светом и тёмными деревьями за простынёй. В центре, на уровне груди, висела кружка, и пар от неё шёл вверх резкими тонкими нитями. Лицо стояло позади, размытое мягким пятном. Но резкость не ушла и дальше кружки: на мокрой, прилипшей к коже майке она вытянула каждую нитку, и крупные тёмные соски читались сквозь неё так же отчётливо, как и чашка.

— Интересный фокус, — сказала Алина.

— Ага, — сказал Артём.

Она листала кадры один за другим. На третьем хвост лёг ей на шею, на пятом была видна его тень на её плече. Он стоял так близко, что она чувствовала тепло его руки у своего локтя, и ни один из них не сделал шаг в сторону.

— Свет есть ещё минут десять, — сказал он негромко.

— Тогда снимай.

Алина вернула ему камеру, подняла с подоконника кружку и пошла на метку. Хвост на затылке коснулся шеи, там, где только что были его пальцы.

К последним кадрам простыня на окне уже только затеняла комнату: розовый свет за ней выцвел до серого. Артём отложил камеру, содрал простыню с карниза и бросил на стул, и в окно хлынули сумерки: синие крыши напротив, редкие огни в чужих кухнях. Он нашарил на столе лампу, повернул абажур к Алине и щёлкнул выключателем. Жёлтое пятно упало ей на грудь и на бёдра, а всё, что лежало за ним, потонуло в темноте.

— Хватит, наверное, — сказал он и поднял камеру к животу. — Слушай, Алин... ммм. Мне бы ещё несколько кадров. Не для курсовой, а для себя. Ну, в общем, чтобы осталось.

Алина отпила из кружки, не торопясь; чабрец прошёлся по языку горечью.

— Для себя, — повторила она. — Весь вечер таращишься на мои сиськи и на мою жопу, пацанам про них рассказывал, а теперь ещё и на память хочешь. Ладно. Но у меня условие. Пацанам ты это не показываешь и не хвастаешься, понял? Только для тебя лично. И я тоже хочу снимки для себя, твои. Какие захочу и когда захочу, без торга. Согласен?

— Мои? — Артём моргнул. — Эээ... в каком смысле?

— В прямом. — Она поставила кружку на подоконник. — Раз у нас сделка, то я хоть оденусь для тебя как следует, чтобы тебе нашлось на что смотреть. Не уходи.

— Хорошо, — сказал он ей вслед, с запозданием, когда она уже вышла в коридор.

Дверь спальни распахнулась под её ладонью на две ширины, и Алина не потянулась её прикрывать. Люстра ударила по глазам белым светом, зеркало на шкафу поймало комнату целиком, а в узкой полоске коридора, которую оно отражало, шевельнулась тень.

Она расстегнула пуговицу на джинсах и замурлыкала обрывок песни мимо нот. Молния разошлась с долгим зубчатым шорохом. В коридоре скрипнула половица и замерла; Алина запела громче, и половица больше не подавала голоса. Она поддела пальцами пояс, спустила джинсы с бёдер, переступила. В зеркале, в просвете между косяком и дверью, блестел глаз. Он не моргал.

Алина повесила джинсы на спинку стула и разгладила ладонью одну штанину, потом вторую. Глаз в просвете сместился вслед за её руками. Когда она нагнулась к нижнему ящику комода, тень подалась вперёд, и рядом с глазом показались скула, ухо и пряди кудрей.

Ящик заедал. Она выдвинула его, нагнувшись с прямой спиной, и держалась так, пока пальцы перебирали бельё на дне. Чёрные стринги лежали с неоторванной биркой. Алина сдёрнула бирку зубами, стащила обычные трусы, бросила их комом в корзину, шагнула в тонкую полоску ткани, натянула её по бёдрам и подправила пальцем там, где тесьма впилась в кожу. Из коридора донёсся короткий выдох, такой, каким давятся. Она продолжила напевать, и ни разу не повернула голову к двери.

Майку она оставила, поправила лямку и хвост и посмотрела в зеркало на своё лицо, только на лицо. Тень у косяка успела исчезнуть раньше, чем она взялась за дверь.

В комнате Артём стоял у стола с камерой, и жёлтый свет лежал на его голой груди и на рёбрах. Алина прошла мимо него к подоконнику, и тесьма ни на шаг не сбилась, а мышцы под кожей перекатывались при каждом шаге. Артём не отвёл глаз. Когда она остановилась у окна, он сглотнул.

— Ну? — Она оперлась ладонью о подоконник и повернула голову. — Как ты хочешь, чтобы я встала?

— Ммм. — Артём прочистил горло. — А можно лицом к окну? Руки на подоконник. И чуть наклониться, чтобы спина прогнулась.

— Так? — Она согнулась в поясе, положила ладони на дерево и выставила бёдра назад. — Или ниже?

— Ниже. Ещё чуть. Вот. — Затвор щёлкнул. — И оглянись на меня.

Подоконник холодил ладони. Спина прогнулась до тянущей боли под лопатками, икры и бёдра напряглись, тесьма врезалась между ягодицами, и каждый вдох приподнимал таз на полпальца. Лампа припекала кожу над поясницей. Перед лицом чернело стекло, и в нём поверх городских огней висела его фигура с камерой у лица. Алина оглянулась. Она прикинула, что видит сейчас он: линию от лопаток до тесьмы и всё, что лежит ниже, и прогнулась ещё на полпальца.

Затвор щёлкнул ещё дважды.

— Теперь... эээ... — Артём покрутил головой и усмехнулся, не найдя ответа. — Стул. Сядь на него верхом, лицом к спинке. Грудью на неё, подбородок на руки.

Алина перекинула ногу через сиденье. Дерево упёрлось в промежность, шершавое и тёплое от лампы; спинка вдавилась в грудь, и под майкой плоть выдавилась над перекладиной. Холод от дерева проходил сквозь тонкую ткань и отдавался ниже, глухо и горячо. Подбородок лёг на скрещённые руки.

— Это для архива, да? Личного.

— Для меня, — ответил он, и голос треснул на последнем слове.

— Вот и пусть так и останется. — Алина прищурилась в объектив. — Только для тебя.

Между кадрами левая рука Артёма ныряла в джинсы, поправляла там и возвращалась на камеру. На третий раз Алина перестала смотреть в стекло.

— Теперь на стол, — сказал он. — Сядь на край и откинься на руки. Колени... — Он запнулся и сдался. — Шире.

Алина смахнула ноутбук в сторону и села на ламинат, прохладный и скользкий под голыми ягодицами. Ладони упёрлись позади, локти распрямились, грудь вышла вперёд, и майка потянулась вместе с ней. Колени разошлись. Лампа вычертила на коже между бёдер тонкий чёрный треугольник и грела внутреннюю сторону коленей, и кожа там пульсировала в такт затвору, а между бёдер набухло влажное тепло, и она не свела колени.

— Тём, а позы ты откуда берёшь? Я же вижу, что это не по учебнику.

— Ну... — Он хмыкнул, не отрываясь от видоискателя. — Интернет большой.

Артём опустил камеру. Левая рука сунулась в джинсы, переложила там, вернулась.

— Тём. — Алина наклонила голову. — Штаны мешают, да? Ты за десять минут пятый раз там что-то перекладываешь. Давай до трусов, мне не жалко. Я перед тобой почти голая сижу, а ты в наглухо застёгнутом, это нечестно. И заодно привыкай: мне тебя потом снимать.

— Прямо сейчас? — Он посмотрел на камеру, на джинсы, на неё.

— Прямо сейчас.

Артём поставил камеру на стол рядом с её коленом, расстегнул пуговицу, дёрнул молнию, сбросил джинсы и отпихнул ногой к двери. Остался в серых плавках и в носках. Руки он опустил вдоль тела.

Ткань натянулась. Ствол лёг вдоль паха наискось, толстый, длинный, головка упёрлась в резинку и оттянула её от живота, и под тонким трикотажем проступил каждый бугор и каждая вена. Взгляд Алины прошёл от пупка вниз по тёмной дорожке волос, упёрся в резинку и остался там. Во рту пересохло. Пальцы за спиной сжали край стола. Она прикинула, как это легло бы в ладонь, и обхватить пришлось бы двумя. Между бёдер набухло ещё сильнее, колени разошлись на ладонь шире, и она не свела их.

Румянец поднялся у Артёма от горла к ушам, но он не шевельнулся и не прикрылся.

— Постой так, — сказала Алина. — Я ещё не всё рассмотрела.

Алина смотрела откровенно. Взгляд прошёл по его животу, по тёмной дорожке к резинке, по тугому бугру под серой тканью и вернулся к лицу, и снова скользнул вниз. Там, где он задержался, трикотаж дёрнулся, и на нём проступило тёмное пятно размером с монету. Лампа лежала на груди Артёма жёлтым пятном, и рёбра под ней ходили неровно, с короткими рывками на вдохе.

— Ну, Тём, — сказала она. Колени она не свела, ладони с края стола не убрала. — Что дальше? Чего ты хочешь ещё?

Артём облизнул губы. Он посмотрел на камеру рядом с её коленом, потом на её грудь, потом заставил себя поднять глаза выше.

— Эээ... ну. — Он потёр затылок и сразу опустил руку. — Мне бы хотелось, чтобы ты встала на четвереньки. Прямо на пол, спиной ко мне, и прогнулась выразительнее, ну, посексуальнее. Оглянулась бы, как у подоконника.

— Руки куда?

— На пол. Ладонями, локти согнуть. Щекой почти к полу, чтобы задница... — Он запнулся, и кадык прокатился вверх. — Чтобы задница выше всего. А потом лечь на стол, на спину, колени к груди, и майку выше, до подмышек. Руку в волосы. Вот.

Алина слушала, не перебивая. Пока он говорил, она увидела себя со стороны, так отчётливо, что затвор почти щёлкнул у неё в голове: ладони на холодных досках, спина дугой, тесьма, натянутая между ягодицами, и свет, лежащий на всём, что открыто. Соски под майкой сжались и больно упёрлись в ткань. Низ живота налился тяжестью, и когда она шевельнула бёдрами на ламинате, тесьма скользнула по влажной коже.

— М-да. — Она улыбнулась одним уголком рта. — Быстро ты сообразил, как воспользоваться ситуацией. Но мне нравится, что ты наконец перестал мычать. Только слушай, как это устроено. В такие позы я встану, если буду видеть, что тебе это нравится по-настоящему. Не бугор под трусами. Тебя. Всего.

— Ты же видишь. — Он глянул вниз.

— Вижу, что тебе там тесно. Только мне мало трусов, Тём, я хочу видеть то, что в них.

У Артёма загорелось ухо.

— Это не... ммм. Это от тебя. От всего этого. — Он обвёл рукой лампу, стол, её колени.

— Я знаю, от кого. Доставай.

Он помолчал. Потом поддел большим пальцем резинку плавок и потянул вниз. Пальцы у него дрожали.

Член вырвался из трусов и закачался горизонтально, налитый, тёмно-красный, с глянцевой головкой и вздутой веной вдоль ствола. На кончике блеснула капля. Артём придержал резинку под мошонкой и выпрямился, расставив ноги шире.

— Повернись к лампе, — сказала Алина.

Он шагнул влево, и жёлтый свет ударил по члену. Вена на стволе запульсировала, и капля потекла вниз, оставляя блестящую дорожку на головке. Алина перестала дышать. Всё, что она прикидывала сквозь ткань, оказалось крупнее и ближе. Рот наполнился слюной, и она сглотнула, не прячась. Она представила, как эта тяжесть растянет её, медленно, до упора, как она упрётся ладонями в стол и застонет голосом, которого не узнает. Колени разошлись сами, ещё на ладонь шире.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Продолжаем. Только учти, Тём: для моих снимков ты должен быть очень, очень возбуждённым. Сильнее, чем сейчас. Я пока не вижу предела.

— Сильнее — это как? — хрипло спросил Артём.

— Увидишь.

Она подцепила пальцем лямку майки и стянула её с плеча. Трикотаж пополз вниз по руке, потянул за собой вырез и задержался на твёрдом соске, и Алина провела по нему ногтем, освобождая. Левая грудь вышла из ткани, тяжёлая, с крупным тёмным соском, который смотрел вверх, и лампа обожгла голую кожу так, что сосок сжался ещё туже. Вторая осталась под майкой, и трикотаж натянулся на ней сильнее.

Член дёрнулся и качнулся выше, но до вертикали не дотянул. Артём выдохнул сквозь зубы, и пальцы, державшие резинку, побелели. Он потянулся за камерой, и руки у него дрожали.

Алина соскользнула со стола, и ламинат под её бёдрами остался тёплым. Лямку она не поправила, левую грудь не прикрыла и пошла в середину комнаты, где лампа бросала овал света на доски. Артём поднял камеру. Объектив дрожал.

— Ну? — сказала она. — Показывай, что ты хочешь.

— На колени, — выдохнул он. — Ммм. И вперёд, на ладони.

Она опустилась. Доски холодили кожу, шершавые, с тонкой щербиной в стыке, которая царапнула внутреннюю сторону бедра, и Алина сдвинула колено. Ладони легли на пол, локти согнулись, поясница прогнулась, бёдра ушли назад, а голая грудь повисла так низко, что сосок коснулся доски. Холод ударил в него иглой, и Алина втянула воздух сквозь зубы.

— Можно выразительнее? — спросил Артём. — Спина дугой, ну, посексуальнее. И задницу выше.

— Ты командуешь, — сказала она, но таз поднялся. Тесьма потянулась и потёрла влажную кожу, и каждое движение отдавалось в животе короткой горячей волной. — А я, между прочим, спрашиваю, как лучше.

— Прости. — Он хмыкнул. — Можно задницу выше, пожалуйста?

— Другое дело.

Перед ней чернело окно, и в нём, поверх огней в чужих кухнях, висела его фигура: камера у лица, живот, и ниже член, который уже не качался горизонтально, а приподнялся на ладонь над линией бёдер. Между кадрами свободная рука Артёма находила его, проводила вниз и вверх, коротко, жадно, и возвращалась к камере. Алина выгнулась сильнее, и член дёрнулся в его кулаке.

— Эй, — сказала она, не оглядываясь. — Я всё вижу, Тём. В стекле.

— Это он сам. — Артём провёл по члену ещё раз, уже не скрываясь. — Я его не просил. Он живой, ему перед такой красотой не усидеть.

— Живой, — согласилась Алина и качнула бёдрами раз, другой, нарочно медленно, так, чтобы ткань ушла глубже. Позади выдохнули с хрипом.

Затвор щёлкнул.

— Теперь к окну, — сказал он. — Встань, ладони на раму. Ноги чуть шире и спину вниз, ну, наклонись, как за упавшей вещью. Если можно.

Алина поднялась. Ступни горели, на коже остались красные вмятины от досок. Ладони легли на оконную раму, лоб упёрся в холодное стекло, ноги разошлись, спина опустилась, и бёдра ушли назад. Голая грудь повисла, вторая осталась под майкой, и ткань на ней натянулась до дрожи. По спине от лопаток до поясницы скатилась капля пота.

Шаги за спиной приблизились и замерли. Головка замерла в сантиметре от её ягодицы, и жар от неё лёг на кожу.

— Тём, — сказала она в стекло, и пар от её слов расплылся пятном. — Ближе, если можешь. Ты же снимаешь вплотную.

— Так не получится. Объектив упрётся.

— Вот и не упирай.

Щёлк. Щёлк. Позади частило его дыхание, и ладонь шуршала по члену мокро, не заботясь о тишине. Бёдра её двинулись назад на волосок, ещё на волосок, и кожа на ягодице вспыхнула раньше, чем её коснулись.

— Теперь на стол, — сказал Артём, и голос сорвался. — На спину. Колени к груди.

Она взобралась на стол, и ламинат прилип к лопаткам холодной полосой. Колени она подтянула к груди, потянула за резинку, и хвост рассыпался по столу тёмными волосами. Правую лямку спустила и стянула майку до подмышек, и обе груди разошлись в стороны, тяжёлые, с затвердевшими сосками, которые лампа залила жёлтым. Чёрная полоска между бёдер натянулась до предела.

Артём подошёл вплотную к столу. Член стоял почти вертикально, и тёмная головка блестела в двадцати сантиметрах от её колен. Камера болталась на ремешке у него на груди, и ладонь двигалась по члену, медленно, с нажимом, и каждый раз головка выныривала из кулака блестящей и тугой.

— Алин... — Голос у него охрип. — Можно, чтобы ты руку... ну... туда?

— Ты хочешь, чтобы я себя трогала? — Она улыбнулась. — Смотри-ка, учишься спрашивать.

Она скользнула ладонью по животу, мимо пупка, под резинку, и средним пальцем отвела тесьму в сторону. Лампа обожгла обнажённую кожу. Подушечки пальцев легли на скользкую, набухшую плоть, и Алина не сдержала выдох. Сначала она провела вдоль, медленно, раз, чтобы он увидел, как блестят пальцы. Потом пошла кругами вокруг тугого узелка, и бёдра сами подались навстречу.

Артём смотрел не ей в лицо, а туда, где двигались её пальцы. Кулак его замедлился и пошёл в том же ритме, и теперь они работали вместе, её рука и его, и мокрые звуки смешались в один. Колени, прижатые к груди, дрожали. Алина подвела палец ниже, надавила, ввела, потом второй, и представила, что это он, его толщина, его вес, и застонала в голос, не пряча.

— Блядь, — выдохнул Артём. Свободная рука его вцепилась в край стола, и костяшки побелели. — Алин, я...

— Стоп. — Она вытащила пальцы и вернула тесьму на место. Пальцы блестели. — Не кончай. Мне ещё нужны кадры.

— Ты... — Он застонал, зажмурился и отдёрнул ладонь от члена, который качнулся и дрожал, красный и мокрый. — Ты издеваешься.

— Камеру, — сказала Алина и протянула руку ладонью вверх. — Теперь моя очередь.

Камера лежала в ладони горячая, потная от его рук. Алина перекинула ремешок через шею и соскочила со стола. Майка так и осталась собранной под мышками, обе груди качнулись и затвердели на холоде, мокрая ткань между бёдер липла к коже. Она ничего не поправила.

— К стене, — сказала она. — Вон туда, под лампу. Встань спиной.

— Алин...

— Пожалуйста, — сказала она с нажимом и усмехнулась. — Теперь командую я, помнишь? Ты весь вечер командовал.

Артём отошёл к простенку между окном и шкафом. Лампа упала ему на живот и на бёдра, и по голой коже поползли тени от рёбер. Член качался перед ним тёмно-красный, с мокрой головкой, а Артём стоял в серых носках, расставив ноги, и не знал, куда деть руки.

— Возьми в ладонь, — сказала Алина.

— Прямо...

— Прямо. Не стесняйся, Тём. Я полчаса стояла перед тобой почти голая и стеснялась в сто раз меньше, чем ты сейчас.

Он обхватил член кулаком, и Алина подняла камеру. Затвор щёлкнул, она шагнула ближе, присела и щёлкнула снова: в кадр вошли бёдра, ладонь и тёмная головка, блестящая в просвете между пальцами. От него пахло горячей кожей, потом и чем-то солоноватым. Она сглотнула.

— Медленнее, — сказала она. — Хочу, чтобы на кадре читалось, как головка выходит. Вот. Теперь вверх. Ещё. Не торопись, ты же дома так не торопишься.

— Я дома... — он выдохнул, — не при свете.

— Привыкай.

Рука двигалась неровно, сбивалась и замирала на полпути. Алина щёлкала затвором и дышала ртом, и майка при каждом вдохе тёрлась о соски. Между бёдер горело.

— Теперь боком. Левую ногу на стул, колено согни. Так, чтобы я видела всё сразу: бедро, живот, руку. Второй ладонью придержи яйца, пожалуйста.

— Алин, ты... — Он проглотил конец фразы и сделал, что она просила. Мышцы бедра натянулись, живот втянулся, и член качнулся в кулаке тугим маятником. Алина сняла шесть кадров подряд, не вставая с колен, а на седьмом сказала вслух то, что думала:

— Тём, ты охуенный. Ты это знаешь вообще?

— Мне не говорили, — выдавил он.

— Значит, я первая. — Она опустила камеру на секунду, и язык её прошёлся по губам. — Теперь сядь. — Она подтащила стул ногой и развернула его к лампе. — Откинься, колени шире. Руку не убирай.

Артём опустился на сиденье, и дерево скрипнуло под ним. Он откинулся, развёл колени, и член встал над животом, налитый, тёмный, подрагивая с каждым ударом пульса. Алина опустилась на колени между его ступнями, и камера оказалась в десяти сантиметрах от головки. Она выдохнула на неё. Артём дёрнулся всем телом, ножка стула проехала по полу, и из щели выступила прозрачная капля.

— Ты течёшь, — прошептала Алина. — Не отпускай. Хочу кадр, как она стекает.

Щёлк. Он стиснул зубы, кулак двинулся, мокро и медленно, и капля потянулась вниз тонкой нитью.

— Тём, о чём ты думаешь, когда делаешь так один? — Она не отрывалась от видоискателя, а свободной рукой сжала собственный сосок и повернула двумя пальцами, и колени её дрогнули.

— Ну... — Он стиснул зубы. — О тебе. Давно уже.

— И что я там делаю? Как бы ты меня трахнул, если бы я сейчас сказала «да»? В каких позах, как сильно. Подробно.

Рука на члене замерла.

— Ты... Алин, ты серьёзно?

— Совершенно. И не останавливайся. — Она подождала, пока кулак двинется снова.

— Ммм... — Он зажмурился и хватанул воздух. — Ну... Сначала у окна. Лицом к стеклу, ладони на раме, как ты стояла. Я бы... эээ... вошёл сзади, медленно, до самого конца, пока яйца не упрутся... Блядь. А ты бы лбом в стекло.

— А я бы пальцами скребла по стеклу, — сказала Алина тихо, — и оставляла бы мокрые следы. Дальше. Громче, я не слышу.

Она видела это: холодную раму под своими ладонями, запотевшее стекло, его бёдра, шлёпающие о её ягодицы, и его руки на её талии, сжимающие так, что останутся следы. Мокрая ткань между бёдер скользнула по коже, и Алина прикусила губу.

— Потом на стол... — Голос его сорвался, и он заговорил заново. — На спину, ноги мне на плечи, ты мокрая вся, волосы по ламинату рассыпались, ты цепляешься за край и стонешь, а я смотрю, как у тебя сиськи прыгают, мну их, держу... Я бы тебя ебал так, чтоб стол по полу ходил. — Кулак шёл уже быстро, ладонь шлёпала о живот. — Сука, Алин...

— Рот я бы тебе закрывать не стала, — сказала она. — Пусть слышат. А руки у меня куда?

— Мне в волосы. Или ты бы меня за жопу... блядь, за жопу, чтоб глубже.

— А сильно? — Она придвинулась так близко, что горячее дыхание обожгло головку. — Как сильно, Тём?

— До упора. Чтоб ты орала, чтоб встать потом не могла. Ебать тебя, пока ноги не откажут. И у стены ещё, стоя, ты вся на мне, ногами обхватила, я держу тебя за жопу, а ты на нём висишь... — Он задохнулся, и кадык его заходил ходуном. — А потом ты сверху. Хочу видеть, как ты садишься, всю его длину принимаешь, и сиськи у тебя ходуном...

— А я села бы на тебя вот так, — сказала Алина и приподнялась на коленях, так, что бёдра её оказались в ладони от его бёдер, — лицом к лицу. И смотрела бы, как ты ловишь воздух.

— Блядь, Алин, я... я не могу...

Она встала и оказалась прямо перед ним, так, что грудь с твёрдыми сосками повисла на уровне его глаз. Артём открыл глаза, поймал её взгляд и тут же зажмурился снова, потому что смотреть и держаться одновременно не получалось.

— Не закрывай глаза. Смотри на меня. — Затвор щёлкнул. — А кончить куда? Скажи.

— В тебя. Или на сиськи... На тебя, куда скажешь. Блядь, я сейчас...

— Куда скажу?

— На тебя. На сиськи. На лицо, куда хочешь... Алин, я сейчас... я...

— Покажи. — Она наклонилась и приблизила объектив к головке, и пальцы её сжали камеру до белых костяшек. — Покажи мне, Тём. Всё.

Он зарычал. Мышцы живота сжались, яйца подтянулись, а головка вспухла на глазах, потемнела до багрового и задрожала в кулаке. Алина видела в видоискателе каждую жилку, и дыхание её остановилось, и пальцы на спуске окаменели. Артём выгнулся на стуле.

Первая струя ударила так сильно, что выстрелила вверх белой дугой и разлетелась каплями. Вторая угодила Алине на грудь, и грудь вздрогнула. Третья легла на подбородок и шею, густая, горячая, и сползла в ложбинку между ключицами. Затвор щёлкал не переставая, щёлк, щёлк, щёлк, и каждую струю камера ловила на лету. Артём выл, бёдра его бились вперёд, кулак выжимал последние толчки, ступни скребли по доскам, пока он не откинул голову на спинку стула. Ноги его ещё дрожали, а на животе остывала белая лужица.

Тишина встала такая, что в ней гудела только лампа.

— Лицо, — хрипло выдавил Артём. — Лицо у меня в кадре хоть осталось?

— Лицо там тоже есть, — сказала Алина. Голос у неё сел.

Она медленно опустила камеру. По груди у неё сползала тёплая капля, на подбородке остывала другая, и под мокрой тканью пульсировало так, что она едва держалась на ногах. Она провела по груди большим пальцем, подняла его на свет, посмотрела на густую белую каплю и облизнула.

Артём смотрел на неё и не моргал.

Артём шевельнулся первым. Он сполз со стула на пол, спиной к ножке стола, вытянул ноги, и лампа высветила у него на животе белую лужицу, которая медленно ползла к пупку. Простыня, которую он содрал с окна, лежала на соседнем стуле скомканной тряпкой.

— Лови, — сказала Алина и бросила ему комок.

Артём поймал его на лету, развернул и посмотрел на дырки от крючков.

— Она хоть чистая?

— Была. До этой минуты.

Он вытер живот, потом ладонь, потом шею, и протянул ей край. Алина вытерла подбородок и грудь, не торопясь, и бросила простыню на стул. Потом села рядом с ним на пол и подтянула колени. Майка так и осталась собранной под мышками. Ламинат холодил голые ягодицы, а бедро её касалось его бедра, горячее и влажное.

Они молчали. За окном в чужих кухнях зажигались лампы, в соседнем дворе хлопнула дверь подъезда, и ветер перекатил по асфальту пустую банку. Артём откинул голову к ножке стола и закрыл глаза.

— Футбол, — сказал он вдруг. — Я в семь обещал появиться на поле.

— Сейчас половина девятого.

— Переживут значит.

Алина включила экран на камере. Кадры пошли один за другим: стена, лампа, его кулак, прозрачная капля на головке. Артём открыл глаза, глянул на экран и густо покраснел. Она листала дальше. На последних кадрах белая дуга застыла в воздухе на чёрном фоне и разлеталась брызгами, как фейерверк над тёмной водой.

— Это прям салют, — усмехнувшись, сказал Артём.

— Это лучший кадр вечера.

— Удали.

— Даже не проси. Поставлю как обои на рабочий стол.

— Прикалываешься? Ладно, они твои. Всё по-честному.

Артём прикрыл лицо ладонью и засмеялся сквозь пальцы, хрипло, коротко. Потом опустил руку.

Алина листала дальше, медленнее, и на одном кадре остановилась: Артём у стены, руки опущены, взгляд мимо объектива, лампа лежит у него на животе.

— Да ладно тебе, есть очень даже классные кадры, — уверенно сказала она. — Стоит их распечатать. На бумаге.

— В ателье собралась? Хочешь прославить нас на весь район?

— Боишься? Не переживай, я же не дура. — Она пролистнула ещё два кадра и вернулась. — У нас на кафедре есть лаборатория, в подвале. Я там курсовые печатаю, доступ у меня есть. Красный свет, увеличитель, проявитель, как положено. Бумагу кафедра закупает, лишний лист никто не считает.

— А там кто-нибудь сидит?

— Лаборант Толик, обычно до пяти. И Ольга иногда спускается, заведующая, у неё там свои дела. Постараюсь выбрать время, когда никого нет. — Алина положила камеру на колено. — Надеюсь, получится.

— Там, наверное, тесно? Я с тобой хочу пойти.

— Не тесно. Нормально там, раньше подсобка была, потом из неё сделали лабораторию, а диван и кресла выбросить забыли. Так и стоят у стены. Толик там иногда ночует, когда с женой ссорятся.

Артём хмыкнул, помолчал и спросил:

— Когда пойдёшь?

— Не знаю. Если соберусь, позвоню.

— Позвони.

— Позвоню.

— Я у тебя в долгу, — сказал он тихо. — Ты ведь... ты не...

— Не сегодня. — Алина прижала колени к груди. Внутри ещё пульсировало, глухо и упрямо, и она оставила это как есть. — Ты сам перечислил. Окно. Стол. Стена. Потом я сверху. Я всё запомнила.

— Алин...

— Иди. Одевайся, пока я не передумала.

Артём поднялся, и ноги у него дрожали. Он нашёл джинсы под дверью, натянул их, пошарил по комнате и нашёл футболку на спинке шкафа. У порога он обернулся, постоял, и она видела, как он хочет что-то сказать и не находит слов. Потом он кивнул, и замок щёлкнул у него за спиной.

Алина дождалась, пока по лестнице отгремели шаги, и подошла к окну. Лампа лежала у неё на спине. Майка так и осталась собранной под мышками, и в стекле над двором висела её собственная фигура, полуобнажённая. Внизу под фонарём шёл Артём. Дойдя до угла, он остановился и поднял голову.

Она не отступила от окна. Подняла камеру к лицу, нашла его в видоискателе, маленького, на жёлтом круге света, и нажала на спуск.