|
|
|
|
|
Полный доступ Автор: jeanbatist Дата: 16 ноября 2026 Ваши рассказы, Остальное, Подчинение, Фетиш
![]() Утро было сухое и уже тёплое — из тех октябрьских утр, когда бабье лето ещё держится и уходить не собирается. В восемь дом опустел: Агния и мальчишки уехали — кто в школу, кто в садик, — за ними закрылась калитка, и в доме стало так тихо, что я слышал, как гудит холодильник на кухне двумя этажами ниже и как тикают часы в коридоре. Я сидел в кабинете на четвёртом, мансардном этаже, и ждал. Это была её фантазия. Не моя — её. Она сказала об этом месяц назад, ночью, когда мы лежали в темноте и говорили о том, о чём говорят только в темноте. «Я хочу, чтобы ты меня привязал. По-настоящему. Чтобы я не могла двинуться ни на миллиметр». Я тогда переспросил — серьёзно ли. Она сказала: «Я думаю об этом, когда ты во мне. Каждый раз». И я понял, что это не каприз и не игра в слова. Мы обсуждали это неделю. За завтраком, когда дети уже убежали, — тихо, полушёпотом, хотя никто не мог нас услышать. Она боялась одного: «А вдруг мне понравится слишком сильно». Я боялся другого: «А вдруг тебе будет больно, а ты не скажешь». Мы договорились о слове. Договорились, что я буду смотреть ей в лицо всю дорогу. Договорились, что если что-то пойдёт не так — я развяжу за десять секунд, и мы просто пойдём пить кофе. И вот утро настало. Дверь открылась без стука. Вика стояла в проёме — в халате, босиком, с распущенными волосами. В одной руке она держала чёрное виниловое покрывало, свёрнутое в рулон, в другой — моток красных верёвок. Я узнал эти верёвки. Мы купили их давным-давно, в самом начале наших игр, — хлопковые, мягкие, красные, — и они так и пролежали нетронутыми в нижнем ящике комода, потому что тогда нам хватило смелости только на то, чтобы их купить. — Я готова, — сказала она. — Ты уверена? — спросил я, хотя ответ знал. — Я думала об этом две недели, — сказала она. — Каждый вечер, когда ты уже засыпал. Я больше не хочу думать. Я хочу попробовать. В кабинете было очень тепло — я с вечера включил обогреватель и не выключал, чтобы кресло прогрелось. Большое массажное кресло из красной кожи стояло в углу, в зоне библиотеки, между стеллажами. Потолочные светильники были настроены так, что светили на него со всех сторон — чтобы удобно было читать, — и в этом ровном, мягком свете кожа лоснилась, как живая. Она вошла и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — тихо, почти неслышно, но в этой тишине звук был как выстрел. Вика положила покрывало на кресло, верёвки рядом и посмотрела на меня. — Правила помнишь? — спросил я. — «Стоп» — значит стоп. Сразу. Без вопросов. — И ещё одно. Ты можешь передумать в любой момент. Даже когда всё уже будет затянуто. Даже когда я буду внутри. Скажешь — и я развяжу. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла. Она развязала пояс халата. Халат упал на пол, и у меня пересохло во рту. Под ним было бельё. Чёрное — тонкое, как паутина, — и оно ничего не скрывало, а только подчёркивало. Чёрные чулки с кружевной резинкой на бёдрах. Чёрные трусики с разрезом — не с завязками, а именно с разрезом, аккуратной щелью спереди, из которой выглядывала полоска гладко выбритой кожи. Лифчик был почти символический: чашечки прикрывали только нижнюю половину груди, а сосочки — тёмные, уже набухшие — оставались снаружи, и от утреннего тепла они стояли. Она знала, что я смотрю. Она стояла и позволяла смотреть — и от этого её дыхание уже сбивалось. — Иди сюда, — сказал я. Она подошла. Я взял покрывало и расстелил его на кресле — чёрный винил блеснул на красной коже, как масляное пятно. Потом взял её за руку и подвёл. — Садись. Она села. Винил под ней тихо скрипнул, и она вдруг выдохнула — коротко, удивлённо. — Тёплое, — сказала она. — Кресло тёплое. — Я включил обогреватель с вечера. Чтобы тебе было комфортно. Она посмотрела на меня так, что у меня сжалось в груди. Вот за это я её и люблю — за то, что она замечает такие вещи. Потом я взял первую верёвку. — Сначала ноги, — сказал я. — Если начнём с рук, ты будешь нервничать. А так ты будешь видеть, что я делаю. Она кивнула. Я взял её правую ногу и положил на подлокотник — так, чтобы колено было согнуто, а стопа свисала. Красный хлопок обхватил бедро у самого колена, прошёл под подлокотником и затянулся. Я потянул — туго, но не до онемения. Проверил пальцем, проходит ли под верёвкой. — Нормально? — Нормально. Левая нога легла так же. И вот тогда я увидел. Она сидела с широко разведёнными коленями, и разрез на трусиках разошёлся. Киска раскрылась — сама, без всякого усилия с моей стороны, — и моему взгляду открылись её губки. Розовые. Уже явно набухшие от возбуждения, припухшие, влажные, они блестели в свете ламп, и между ними, в самой глубине, виднелась та самая дырочка — маленькая, тёмная, уже подрагивающая. Я смотрел и не мог оторваться. Она была мокрая. Мокрая настолько, что влага уже выступила за пределы губок и блестела на внутренней стороне бёдер, на чёрном кружеве чулок. — Ты смотришь, — сказала она тихо. — Смотрю. — И тебе нравится. — Очень. Она выдохнула и откинула голову на спинку. Я видел, как у неё ходит грудь, как напряглись сосочки, как она непроизвольно подалась бёдрами вперёд — насколько позволяли верёвки. Насколько не позволяли. — Руки. Она подняла руки. Я завёл их назад, за спинку кресла, и соединил запястья одной верёвкой. Проверил — не перетянуто, кровь идёт. Потом притянул ещё одну через грудь, под грудками, к спинке. Не для того, чтобы держать — она и так не могла двинуться. Для того, чтобы она чувствовала, что держат. — Всё, — сказал я. — Ты зафиксирована. Она дёрнулась — один раз, коротко, проверяя. Кресло скрипнуло, верёвки натянулись и держали. Она дёрнулась ещё раз, сильнее, и вдруг выдохнула так, будто всё это время не дышала. — Ох, — сказала она. — Олег. Я не могу двинуться. — Не можешь. — Совсем. — Совсем. И тут я увидел, что с ней происходит. Она не боялась. Она заводилась. С каждым рывком, с каждым натяжением верёвок её дыхание становилось чаще, а на щеках выступал румянец. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было столько желания, что мне стало жарко. — Олег, — сказала она. — Я вся горю. Я не могу... я не могу это остановить. — И не надо. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Я не могу ждать. Я не торопился. Я сел на стул напротив, в двух шагах, и просто смотрел. — Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил я. — Смотрю на тебя. — Ты меня рассматриваешь. — Да. — И тебе это нравится. — Мне это не просто нравится, — сказала она, и голос у неё сорвался. — У меня там всё течёт. Я чувствую, как течёт. Олег, я не могу так сидеть. — Можешь. Ты уже сидишь. Она застонала — от досады, от желания, от всего сразу — и попыталась свести ноги. Верёвки не дали. Она попыталась ещё раз, и ещё, и с каждым разом её дыхание становилось всё более рваным. — Пожалуйста, — сказала она. — Не тяни. — Я и не тяну. Я смотрю. Я встал, подошёл, опустился перед ней на колени. Пол был холодный, но мне было всё равно. Я положил ладони ей на бёдра — просто положил, ничего больше, — и почувствовал, как она вздрогнула и как под моими ладонями ходят мышцы. — Скажи мне, чего ты хочешь. — Ты знаешь. — Скажи. Она помолчала. Потом сказала, тихо, глядя мне в глаза: — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Рукой. Глубоко. Я хочу почувствовать в своей дырочке максимальную наполненность. Всю твою ладонь. Целиком. Я кивнул. Взял с пола бутылку, согрел смазку в ладони — она не любила холодное — и провёл пальцами по её губам, медленно, сверху вниз, раздвигая. Она была мокрая. Мокрая настолько, что смазка была почти не нужна, но я всё равно нанёс — щедро, не жалея, потому что знал, что будет дальше. Один палец вошёл легко. Она выдохнула и подалась навстречу — насколько могла, на сантиметр, на два. — Ещё, — сказала она. Два. Я двигался медленно, глубоко, чувствуя, как она раскрывается, как обхватывает. Три — и она застонала, запрокинув голову, и верёвки натянулись, когда она попыталась свести ноги и не смогла. — Не могу, — выдохнула она. — Я не могу их свести. Олег, я не могу... — И не надо. Четыре. Я сложил пальцы, вошёл до основания и почувствовал, как она сжалась вокруг них — сильно, судорожно. Большой палец лёг снаружи, на клитор, и она вскрикнула — громко, на весь дом, — и я понял, что можно. Никого нет. Никто не услышит. — Кричи, — сказал я. — Дома никого. И она закричала. Я снова набрал смазки. Много. Больше, чем нужно, — так, чтобы текло по запястью. Я посмотрел на неё. — Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза. Если будет больно — скажешь. Если будет слишком — скажешь. Поняла? — Поняла. — Скажи. — Я скажу. Олег, пожалуйста. Я хочу. Я так хочу. Я собрал пальцы в конус — большой внутрь, к ладони, — и приставил к её входу. Она была раскрыта, растянута, готова. Я нажал — мягко, без рывка, — и почувствовал, как её тело сопротивляется и одновременно тянет внутрь. — Дыши, — сказал я. — На выдохе. Она выдохнула. Я вошёл. Сначала костяшки. Потом вся ладонь — медленно, миллиметр за миллиметром, — и я смотрел ей в лицо, ловил каждое движение, готовый остановиться в любой момент. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. Она не кричала — она вообще не издавала ни звука, и это было страшнее любого крика. — Стоп? — спросил я. Она мотнула головой. Один раз. И прошептала: — Глубже. Я вошёл до запястья. Она была вокруг меня вся — горячая, пульсирующая, живая. Я чувствовал её изнутри так, как не чувствовал никогда: каждую складку, каждое сокращение, каждую волну, которая накатывала и отступала. Я не двигал рукой. Я просто был там, и этого было достаточно. — Олег, — сказала она. Голос был чужой, высокий, ломающийся. — Олег, я сейчас... — Давай. — Я не могу... я... — Давай, малышка. Я держу. И она кончила. Я почувствовал это раньше, чем увидел: её тело сжалось вокруг моей руки так, что я на секунду испугался, что не вытащу. А потом она начала двигаться. Сама. Верёвки держали её ноги и руки, но бёдра у неё оставались свободны — и она насаживалась на мою руку, подаваясь вперёд, насколько могла, и снова назад, и снова вперёд, трахая себя моей ладонью, как будто это была не моя рука, а её собственная, и она не могла остановиться. Она выгнулась в кресле — насколько позволяли верёвки, — и из неё ударило, обильно, горячо, мне на руку, на живот, на винил. Она закричала — уже не сдерживаясь, — и я услышал, как дребезжит что-то на столе. Волна шла за волной. Я держал руку неподвижно и смотрел, как она бьётся в верёвках, как трясутся её бёдра, как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Второй раз. Третий. Чавкающие звуки наполнили весь дом — я слышал, как они отскакивают от стен кабинета, уходят в коридор, как будто весь дом был наполнен ею. Она уже не кричала — она всхлипывала, и по щекам текло, и я не понимал, слёзы это или просто слишком много всего сразу. — Хватит, — прошептала она наконец. — Хватит, Олег. Пожалуйста. Я вышел — медленно, осторожно, — и она обмякла в кресле, как тряпичная. И вот тогда я увидел. Её дырочка осталась открытой. Раскрасневшаяся — не розовая, а тёмно-красная, как будто изнутри её подсветили, — она медленно, импульсивно сжималась, пытаясь закрыться, и не могла. Каждое сокращение было видно: она пульсировала, как отдельное живое существо, и с каждым толчком из неё выступала капелька влаги. Края губок были припухшие, растянутые, блестящие, и в этом было что-то одновременно развратное и невероятно красивое — как будто я только что увидел её изнутри, всю, без защиты, и она позволяла мне это видеть. Я смотрел, не отрываясь. Она дышала тяжело, и её живот ходил, и она тоже смотрела — вниз, на себя, — и, кажется, не могла поверить, что это её тело. А под креслом уже была лужа. Огромная, блестящая, она расползлась по паркету, затекла под ножки, и в ней отражались потолочные лампы — четыре дрожащих пятна света. Смазка смешалась с её соком, и всё это стекало по винилу, капало с края покрывала, собиралось в тёмное пятно на полу и медленно растекалось дальше, к стеллажам. Я смотрел на эту лужу и понимал, что убираться придётся мне. — Олег, — сказала она. — Что ты со мной сделал. — То, что ты просила. — Я не знала, что это будет так... — она поискала слово. — Так красиво. Я развязал верёвки — сначала грудь, потом руки, потом ноги. Она не двигалась. Я взял её на руки, прямо вместе с покрывалом, и перенёс на диван — тот, что стоял у стены, подальше от лужи, где было сухо. Положил, накрыл пледом, который всегда лежал на спинке, и сел рядом. Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как она дрожит. — Ты как? — спросил я. Она не ответила сразу. Потом сказала, глухо, мне в плечо: — Я не знала, что так бывает. — Плохо? Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза были красные, мокрые, и в них было столько всего, что я не смог бы назвать это одним словом. — Я думала, что я сломаюсь, — сказала она. — Что это будет слишком. А я не сломалась. Я просто... — она поискала слово и не нашла. — Я просто была вся твоя. Целиком. Ни одного миллиметра, который был бы не твой. Я прижал её крепче. Потом начал гладить её по голове — медленно, по волосам, от макушки к затылку, — и целовать её лицо. Миллион поцелуев: в лоб, в закрытые глаза, в нос, в щёки, в уголки губ, в подбородок. Она улыбалась с закрытыми глазами и подставляла лицо, как кошка. — Ты была очень смелая, — сказал я. — Я была очень мокрая, — сказала она и фыркнула, и это было так неожиданно, что я рассмеялся, и она тоже, и мы лежали на диване, под пледом, и смеялись, как дети. Потом она посмотрела на кресло. — Мы это повторим? — Когда захочешь. — Завтра? — Вика. — Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Я просто спросила. — Только в следующий раз привяжи меня к кровати, — сказала она, уже сонно. — У кресла очень неудобная спинка. — Учту. — И ещё... — она зевнула. — Купи новую смазку. Этой осталось на донышке. — Учту. Она уснула у меня на плече, под пледом, а я сидел и смотрел на лужу под креслом, в которой отражались лампы, и думал, что убираться всё равно придётся мне. 62 13546
+10 [2] Оставьте свой комментарийЗарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора jeanbatist |
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|