Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99861

стрелкаА в попку лучше 14701 +10

стрелкаВ первый раз 6835 +7

стрелкаВаши рассказы 6810 +7

стрелкаВосемнадцать лет 5791 +3

стрелкаГетеросексуалы 11145 +10

стрелкаГруппа 17034 +15

стрелкаДрама 4555 +6

стрелкаЖена-шлюшка 5418 +11

стрелкаЖеномужчины 2761

стрелкаЗрелый возраст 3834 +8

стрелкаИзмена 16614 +21

стрелкаИнцест 15420 +21

стрелкаКлассика 699

стрелкаКуннилингус 4753 +5

стрелкаМастурбация 3364 +5

стрелкаМинет 16612 +9

стрелкаНаблюдатели 10765 +17

стрелкаНе порно 4194 +2

стрелкаОстальное 1475 +3

стрелкаПеревод 10792 +4

стрелкаПикап истории 1256 +4

стрелкаПо принуждению 13028 +7

стрелкаПодчинение 10009 +16

стрелкаПоэзия 1746

стрелкаРассказы с фото 4057 +9

стрелкаРомантика 6962 +4

стрелкаСвингеры 2722 +3

стрелкаСекс туризм 914 +4

стрелкаСексwife & Cuckold 4522 +17

стрелкаСлужебный роман 2892 +3

стрелкаСлучай 12033 +8

стрелкаСтранности 3569 +3

стрелкаСтуденты 4548 +1

стрелкаФантазии 4192 +5

стрелкаФантастика 4497 +4

стрелкаФемдом 2327 +2

стрелкаФетиш 4171 +5

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3936

стрелкаЭксклюзив 553 +1

стрелкаЭротика 2812 +4

стрелкаЭротическая сказка 3049 +1

стрелкаЮмористические 1871 +4

Полный доступ

Автор: jeanbatist

Дата: 16 ноября 2026

Ваши рассказы, Остальное, Подчинение, Фетиш

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Утро было сухое и уже тёплое — из тех октябрьских утр, когда бабье лето ещё держится и уходить не собирается. В восемь дом опустел: Агния и мальчишки уехали — кто в школу, кто в садик, — за ними закрылась калитка, и в доме стало так тихо, что я слышал, как гудит холодильник на кухне двумя этажами ниже и как тикают часы в коридоре.

Я сидел в кабинете на четвёртом, мансардном этаже, и ждал.

Это была её фантазия. Не моя — её. Она сказала об этом месяц назад, ночью, когда мы лежали в темноте и говорили о том, о чём говорят только в темноте. «Я хочу, чтобы ты меня привязал. По-настоящему. Чтобы я не могла двинуться ни на миллиметр». Я тогда переспросил — серьёзно ли. Она сказала: «Я думаю об этом, когда ты во мне. Каждый раз». И я понял, что это не каприз и не игра в слова.

Мы обсуждали это неделю. За завтраком, когда дети уже убежали, — тихо, полушёпотом, хотя никто не мог нас услышать. Она боялась одного: «А вдруг мне понравится слишком сильно». Я боялся другого: «А вдруг тебе будет больно, а ты не скажешь». Мы договорились о слове. Договорились, что я буду смотреть ей в лицо всю дорогу. Договорились, что если что-то пойдёт не так — я развяжу за десять секунд, и мы просто пойдём пить кофе.

И вот утро настало.

Дверь открылась без стука. Вика стояла в проёме — в халате, босиком, с распущенными волосами. В одной руке она держала чёрное виниловое покрывало, свёрнутое в рулон, в другой — моток красных верёвок.

Я узнал эти верёвки. Мы купили их давным-давно, в самом начале наших игр, — хлопковые, мягкие, красные, — и они так и пролежали нетронутыми в нижнем ящике комода, потому что тогда нам хватило смелости только на то, чтобы их купить.

— Я готова, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил я, хотя ответ знал.

— Я думала об этом две недели, — сказала она. — Каждый вечер, когда ты уже засыпал. Я больше не хочу думать. Я хочу попробовать.

В кабинете было очень тепло — я с вечера включил обогреватель и не выключал, чтобы кресло прогрелось. Большое массажное кресло из красной кожи стояло в углу, в зоне библиотеки, между стеллажами. Потолочные светильники были настроены так, что светили на него со всех сторон — чтобы удобно было читать, — и в этом ровном, мягком свете кожа лоснилась, как живая.

Она вошла и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — тихо, почти неслышно, но в этой тишине звук был как выстрел. Вика положила покрывало на кресло, верёвки рядом и посмотрела на меня.

— Правила помнишь? — спросил я.

— «Стоп» — значит стоп. Сразу. Без вопросов.

— И ещё одно. Ты можешь передумать в любой момент. Даже когда всё уже будет затянуто. Даже когда я буду внутри. Скажешь — и я развяжу.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла.

Она развязала пояс халата.

Халат упал на пол, и у меня пересохло во рту.

Под ним было бельё. Чёрное — тонкое, как паутина, — и оно ничего не скрывало, а только подчёркивало. Чёрные чулки с кружевной резинкой на бёдрах. Чёрные трусики с разрезом — не с завязками, а именно с разрезом, аккуратной щелью спереди, из которой выглядывала полоска гладко выбритой кожи. Лифчик был почти символический: чашечки прикрывали только нижнюю половину груди, а сосочки — тёмные, уже набухшие — оставались снаружи, и от утреннего тепла они стояли.

Она знала, что я смотрю. Она стояла и позволяла смотреть — и от этого её дыхание уже сбивалось.

— Иди сюда, — сказал я.

Она подошла. Я взял покрывало и расстелил его на кресле — чёрный винил блеснул на красной коже, как масляное пятно. Потом взял её за руку и подвёл.

— Садись.

Она села. Винил под ней тихо скрипнул, и она вдруг выдохнула — коротко, удивлённо.

— Тёплое, — сказала она. — Кресло тёплое.

— Я включил обогреватель с вечера. Чтобы тебе было комфортно.

Она посмотрела на меня так, что у меня сжалось в груди. Вот за это я её и люблю — за то, что она замечает такие вещи.

Потом я взял первую верёвку.

— Сначала ноги, — сказал я. — Если начнём с рук, ты будешь нервничать. А так ты будешь видеть, что я делаю.

Она кивнула. Я взял её правую ногу и положил на подлокотник — так, чтобы колено было согнуто, а стопа свисала. Красный хлопок обхватил бедро у самого колена, прошёл под подлокотником и затянулся. Я потянул — туго, но не до онемения. Проверил пальцем, проходит ли под верёвкой.

— Нормально?

— Нормально.

Левая нога легла так же. И вот тогда я увидел.

Она сидела с широко разведёнными коленями, и разрез на трусиках разошёлся. Киска раскрылась — сама, без всякого усилия с моей стороны, — и моему взгляду открылись её губки. Розовые. Уже явно набухшие от возбуждения, припухшие, влажные, они блестели в свете ламп, и между ними, в самой глубине, виднелась та самая дырочка — маленькая, тёмная, уже подрагивающая.

Я смотрел и не мог оторваться. Она была мокрая. Мокрая настолько, что влага уже выступила за пределы губок и блестела на внутренней стороне бёдер, на чёрном кружеве чулок.

— Ты смотришь, — сказала она тихо.

— Смотрю.

— И тебе нравится.

— Очень.

Она выдохнула и откинула голову на спинку. Я видел, как у неё ходит грудь, как напряглись сосочки, как она непроизвольно подалась бёдрами вперёд — насколько позволяли верёвки. Насколько не позволяли.

— Руки.

Она подняла руки. Я завёл их назад, за спинку кресла, и соединил запястья одной верёвкой. Проверил — не перетянуто, кровь идёт. Потом притянул ещё одну через грудь, под грудками, к спинке. Не для того, чтобы держать — она и так не могла двинуться. Для того, чтобы она чувствовала, что держат.

— Всё, — сказал я. — Ты зафиксирована.

Она дёрнулась — один раз, коротко, проверяя. Кресло скрипнуло, верёвки натянулись и держали. Она дёрнулась ещё раз, сильнее, и вдруг выдохнула так, будто всё это время не дышала.

— Ох, — сказала она. — Олег. Я не могу двинуться.

— Не можешь.

— Совсем.

— Совсем.

И тут я увидел, что с ней происходит. Она не боялась. Она заводилась. С каждым рывком, с каждым натяжением верёвок её дыхание становилось чаще, а на щеках выступал румянец. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было столько желания, что мне стало жарко.

— Олег, — сказала она. — Я вся горю. Я не могу... я не могу это остановить.

— И не надо.

— Я хочу тебя. Прямо сейчас. Я не могу ждать.

Я не торопился. Я сел на стул напротив, в двух шагах, и просто смотрел.

— Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил я.

— Смотрю на тебя.

— Ты меня рассматриваешь.

— Да.

— И тебе это нравится.

— Мне это не просто нравится, — сказала она, и голос у неё сорвался. — У меня там всё течёт. Я чувствую, как течёт. Олег, я не могу так сидеть.

— Можешь. Ты уже сидишь.

Она застонала — от досады, от желания, от всего сразу — и попыталась свести ноги. Верёвки не дали. Она попыталась ещё раз, и ещё, и с каждым разом её дыхание становилось всё более рваным.

— Пожалуйста, — сказала она. — Не тяни.

— Я и не тяну. Я смотрю.

Я встал, подошёл, опустился перед ней на колени. Пол был холодный, но мне было всё равно. Я положил ладони ей на бёдра — просто положил, ничего больше, — и почувствовал, как она вздрогнула и как под моими ладонями ходят мышцы.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

— Ты знаешь.

— Скажи.

Она помолчала. Потом сказала, тихо, глядя мне в глаза:

— Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Рукой. Глубоко. Я хочу почувствовать в своей дырочке максимальную наполненность. Всю твою ладонь. Целиком.

Я кивнул. Взял с пола бутылку, согрел смазку в ладони — она не любила холодное — и провёл пальцами по её губам, медленно, сверху вниз, раздвигая. Она была мокрая. Мокрая настолько, что смазка была почти не нужна, но я всё равно нанёс — щедро, не жалея, потому что знал, что будет дальше.

Один палец вошёл легко. Она выдохнула и подалась навстречу — насколько могла, на сантиметр, на два.

— Ещё, — сказала она.

Два. Я двигался медленно, глубоко, чувствуя, как она раскрывается, как обхватывает. Три — и она застонала, запрокинув голову, и верёвки натянулись, когда она попыталась свести ноги и не смогла.

— Не могу, — выдохнула она. — Я не могу их свести. Олег, я не могу...

— И не надо.

Четыре. Я сложил пальцы, вошёл до основания и почувствовал, как она сжалась вокруг них — сильно, судорожно. Большой палец лёг снаружи, на клитор, и она вскрикнула — громко, на весь дом, — и я понял, что можно. Никого нет. Никто не услышит.

— Кричи, — сказал я. — Дома никого.

И она закричала.

Я снова набрал смазки. Много. Больше, чем нужно, — так, чтобы текло по запястью. Я посмотрел на неё.

— Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза. Если будет больно — скажешь. Если будет слишком — скажешь. Поняла?

— Поняла.

— Скажи.

— Я скажу. Олег, пожалуйста. Я хочу. Я так хочу.

Я собрал пальцы в конус — большой внутрь, к ладони, — и приставил к её входу. Она была раскрыта, растянута, готова. Я нажал — мягко, без рывка, — и почувствовал, как её тело сопротивляется и одновременно тянет внутрь.

— Дыши, — сказал я. — На выдохе.

Она выдохнула. Я вошёл.

Сначала костяшки. Потом вся ладонь — медленно, миллиметр за миллиметром, — и я смотрел ей в лицо, ловил каждое движение, готовый остановиться в любой момент. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. Она не кричала — она вообще не издавала ни звука, и это было страшнее любого крика.

— Стоп? — спросил я.

Она мотнула головой. Один раз. И прошептала:

— Глубже.

Я вошёл до запястья.

Она была вокруг меня вся — горячая, пульсирующая, живая. Я чувствовал её изнутри так, как не чувствовал никогда: каждую складку, каждое сокращение, каждую волну, которая накатывала и отступала. Я не двигал рукой. Я просто был там, и этого было достаточно.

— Олег, — сказала она. Голос был чужой, высокий, ломающийся. — Олег, я сейчас...

— Давай.

— Я не могу... я...

— Давай, малышка. Я держу.

И она кончила.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: её тело сжалось вокруг моей руки так, что я на секунду испугался, что не вытащу. А потом она начала двигаться. Сама. Верёвки держали её ноги и руки, но бёдра у неё оставались свободны — и она насаживалась на мою руку, подаваясь вперёд, насколько могла, и снова назад, и снова вперёд, трахая себя моей ладонью, как будто это была не моя рука, а её собственная, и она не могла остановиться.

Она выгнулась в кресле — насколько позволяли верёвки, — и из неё ударило, обильно, горячо, мне на руку, на живот, на винил. Она закричала — уже не сдерживаясь, — и я услышал, как дребезжит что-то на столе.

Волна шла за волной. Я держал руку неподвижно и смотрел, как она бьётся в верёвках, как трясутся её бёдра, как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Второй раз. Третий. Чавкающие звуки наполнили весь дом — я слышал, как они отскакивают от стен кабинета, уходят в коридор, как будто весь дом был наполнен ею. Она уже не кричала — она всхлипывала, и по щекам текло, и я не понимал, слёзы это или просто слишком много всего сразу.

— Хватит, — прошептала она наконец. — Хватит, Олег. Пожалуйста.

Я вышел — медленно, осторожно, — и она обмякла в кресле, как тряпичная.

И вот тогда я увидел.

Её дырочка осталась открытой. Раскрасневшаяся — не розовая, а тёмно-красная, как будто изнутри её подсветили, — она медленно, импульсивно сжималась, пытаясь закрыться, и не могла. Каждое сокращение было видно: она пульсировала, как отдельное живое существо, и с каждым толчком из неё выступала капелька влаги. Края губок были припухшие, растянутые, блестящие, и в этом было что-то одновременно развратное и невероятно красивое — как будто я только что увидел её изнутри, всю, без защиты, и она позволяла мне это видеть.

Я смотрел, не отрываясь. Она дышала тяжело, и её живот ходил, и она тоже смотрела — вниз, на себя, — и, кажется, не могла поверить, что это её тело.

А под креслом уже была лужа.

Огромная, блестящая, она расползлась по паркету, затекла под ножки, и в ней отражались потолочные лампы — четыре дрожащих пятна света. Смазка смешалась с её соком, и всё это стекало по винилу, капало с края покрывала, собиралось в тёмное пятно на полу и медленно растекалось дальше, к стеллажам. Я смотрел на эту лужу и понимал, что убираться придётся мне.

— Олег, — сказала она. — Что ты со мной сделал.

— То, что ты просила.

— Я не знала, что это будет так... — она поискала слово. — Так красиво.

Я развязал верёвки — сначала грудь, потом руки, потом ноги. Она не двигалась. Я взял её на руки, прямо вместе с покрывалом, и перенёс на диван — тот, что стоял у стены, подальше от лужи, где было сухо. Положил, накрыл пледом, который всегда лежал на спинке, и сел рядом.

Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как она дрожит.

— Ты как? — спросил я.

Она не ответила сразу. Потом сказала, глухо, мне в плечо:

— Я не знала, что так бывает.

— Плохо?

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза были красные, мокрые, и в них было столько всего, что я не смог бы назвать это одним словом.

— Я думала, что я сломаюсь, — сказала она. — Что это будет слишком. А я не сломалась. Я просто... — она поискала слово и не нашла. — Я просто была вся твоя. Целиком. Ни одного миллиметра, который был бы не твой.

Я прижал её крепче. Потом начал гладить её по голове — медленно, по волосам, от макушки к затылку, — и целовать её лицо. Миллион поцелуев: в лоб, в закрытые глаза, в нос, в щёки, в уголки губ, в подбородок. Она улыбалась с закрытыми глазами и подставляла лицо, как кошка.

— Ты была очень смелая, — сказал я.

— Я была очень мокрая, — сказала она и фыркнула, и это было так неожиданно, что я рассмеялся, и она тоже, и мы лежали на диване, под пледом, и смеялись, как дети.

Потом она посмотрела на кресло.

— Мы это повторим?

— Когда захочешь.

— Завтра?

— Вика.

— Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Я просто спросила.

— Только в следующий раз привяжи меня к кровати, — сказала она, уже сонно. — У кресла очень неудобная спинка.

— Учту.

— И ещё... — она зевнула. — Купи новую смазку. Этой осталось на донышке.

— Учту.

Она уснула у меня на плече, под пледом, а я сидел и смотрел на лужу под креслом, в которой отражались лампы, и думал, что убираться всё равно придётся мне.


62   13546   Рейтинг +10 [2]
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 20

20
Последние оценки: AleksAni 10 bambrrr 10
стрелкаЧАТ +1762