Внимание !

Всем героям произведения уже есть 18 лет. Все в произведение является вымыслом и выдумкой автора. Все совпадения – случайны !

Глава 2. «Вожделение»

После случившегося Фёдор оторвался от своей матери, как будто понимал, что оба они совершили что-то крайне плохое.

Окоченев от стыда, мальчик выпорхнул из объятий женщины и тихонько спросил:

– Мамуль, можно я погуляю? – неуверенно процедил парнишка, разглядывая, как широкие, минуту назад, уголки алых губ вдруг свернулись в замок.

Римма сидела, скрючившись, сжав свои длинные руки, и просто смотрела на стройку за окном. Точно контуженная, мать не откликалась на голос сына и, как заворожённая зимняя фигура, монументом сидела за столом, сжавшись в бесформенный клубок.

Её когда-то длинная и суровая фигура в мгновение превратилась в блеклую тень.

Федор решил не тормошить маму, будто чувствуя в воздухе едкие испарения бензина.

– Я погуляю, мам, – произнёс Федор и быстро выбежал из кухни к себе в комнату.

По пути в детскую мальчик увидел всё тот же закрытый кабинет отца, из которого доносились странные звуки. На миг ему показалось правильным рассказать всё папе и зайти в комнату.Однако механические голоса с радиопомехами и какой-то противный, неузнаваемый смех отца пугали пуще прежнего, так что желание войти к папе тут же улетучилось.

У себя в комнате Федор быстро ринулся к собственному шкафу. Ему казалось, что вот-вот вернётся та «строгая» мама и накажет его за её же слабость. Эмоции перемешивались в бурный коктейль из недопонимания, интриги и стыда, но самой страшной из них было нечто другое. Интерес.

Что-то случилось тогда, когда их губы соприкоснулись и связались в безумный узел странной любви. Что-то сладкое, дикое, как дикая вишня, вонзилось в их сердца ножом.

«Может ли сын так любить маму?» – спрашивал у самого себя Фёдор, в третий раз не попадая лямкой ремня в собственную пряжку.

Тотчас откуда-то со стороны произошёл удар. Глухой, но звонкий, похожий на падение чего-то очень тяжёлого.

«Неужели мама?» – пронеслось в голове у мальчика, едва собравшегося сбежать из дома. Фёдор тут же развернулся и аккуратно вышел в дверной проём детской, ожидая сурового наказания, но... Тишина. Она пугала сильнее любого крика. В коридоре между комнатами стояла удивительная тишь, изредка прерываемая тиканьем часов и радиопомехами из дальнего кабинета отца. В тёмном, неосвещённом люстрами коридоре, одетом в малахитовые обои, не было и писка.

В зимней полутьме мальчик на миг ощутил безопасность.

«Стройка», – мелькнуло у него в голове. «Оттуда был удар», – подумал Федор и выдохнул. Время от времени тревога липкой вязью накатывала на него.

Щекотала спину, рёбра, засушивала слюну во рту, нервно щипала за пятки, как гусь. Всегда в четыре часа вечера парнишка слышал громкие шаги мамы и понимал только одно: два часа занятия алгеброй.

Сейчас же по всей квартире распласталась атмосфера безликой, бесформенной пустоты, которая, подобно резине, окутывала весь дом. Всю семью.

Мама была на кухне. Но от неё там не исходило ни звука. Не было гулко льющейся воды из крана или бульканья супа в кастрюле. Только абсолютная тишина.

«Алгебра подождёт», – сказал про себя мальчик и подошёл к прихожей, чтобы одеться.

Надев своё драповое пальто, меховую шапку и валенки, парнишка впервые с чувством безопасности вышел из дома.

Тем временем Римма сидела на стульчике и думала только об одном: «Зачем я это сделала?»

Отец же сидел у себя в кабинете и писал свой роман под ритмичную музыку из радиоприёмника, настежь открыв створки окна, чтобы прогнать сизый дым от сигарет.

Геннадий с чувством вдохновенного упорства дописывал очередную глупую сцену в своём романе про войну. Ему всегда казалось, что он рождён для писательства, что он почти копия своего многоуважаемого учителя – Михаила Шолохова. Однако все, кто когда-либо читал отрывки из его романа, с горящими от стыда щеками смеялись от наивности и глупости. Другие же считали, что это едкая сатира на великую войну, но никто не понимал, что для Геннадия этот роман был единственной формой жизни. Смыслом.

Стук стройки за стеклом на кухне, как стрелка часов, снова воткнулся в сырую, промёрзшую собачьим холодом землю.

Мама «очнулась». Зрачки её синих глаз заблестели в строгих линзах очков. Римма аккуратно встала и стала водить взглядом по кухне, как будто в поисках чего-то. Она ощупывала предметы своими длинными, от занятий на фортепиано, пальцами, словно чтобы убедиться: она здесь, в реальности.

– Федя! – резко произнесла Римма и вышла в тёмный коридор. Там, напротив детской комнаты Феди, дверь была открыта, и никого не было.

Внутри по спине пробежала немыслимая дрожь от произошедшего.

***

В подъезде, выбегая по лестничным пролётам под стойкий запах жареной рыбы, Федор набрел на странного кота на третьем этаже, который уткнулся в покрытое изморозью стекло на подоконнике.

Шерсть была хорошая, блестящая, кот явно был не уличный, тем не менее что-то задерживало взгляд Федора на этом существе. Быть может, окрас? Никогда ещё до этого мальчик не видел сине-белого кота.

Решившись подойти и погладить, Федя увидел, как котишка повернулся и уставился на него двумя жёлтыми фарами глаз.

Мальчик резко вздрогнул от страшной и до жути гротескной гримасы кота. Дьявольская мордочка пылала от удовольствия и чуть ли не искрилась человеческой улыбкой. Оранжевые глаза с чёрными пятнышками в середине пылали странным и неприятным светом, похожим на тусклые фонарные столбы.

– Испугался? – вдруг спросил кот, сев практически как человек.

– Ты... Ты... Го-го-говоришь? – с ужасом процедил юноша, отходя назад.

– И не только, могу ещё спеть, – покрутил усом кот. – А я тебя знаю, ты с 47-й квартиры на последнем этаже.

Свекольниковы, кажется? – протянул кот, облизываясь и жеманно ступая по белому, треснувшему подоконнику.

– Да... Как... Как ты говор...

– Говорю? – продолжил кот, смеясь. – Секрет фирмы. Нет, обычно я молчком, просто тут такой экземпляр ходит, как не побеседовать.

– О чём это ты?! – с какой-то агрессией произнёс Федор. – И как тебя звать, блохастый.

Кот наконец-то перестал облизывать свою синюю шкурку и с каким-то почтением заявил:

– Матро-о-оскин.

– Дурацкая кличка.

– Какая есть. А теб-я-я как звать? Кажется, Игорь?

Федор с нервным остервенением хотел уже броситься и пнуть дерзкое животное, но тут же отбросил мысль, сам не понимая почему или не желая понимать.

– Федор... Дядя Федор.

– Дядя Федор... Хм... Интере-е-е-сненько. Скажи-ка, дядя Фё-о-о-дор, как правильно надо есть бутербро-о-д? – спрыгнув с подоконника, заурчал Матроскин, бодая головой ноги мальчика.

– Что за вопрос? – удивлённо спросил юноша, разглядывая потерянным взглядом окно, в котором мелькала малышня, возившаяся в зимней стуже.

– Какой человек, такой и во-о-прос. Не каждый же день встретишь ма-а-а-льчика, который целует ма-а-мулю.

– Что?! – резко крикнул Федя и тут же с яростью ударил в сторону кота, которого уже там не было. – Где же ты, паскуда?! – кричал Федя, яростно осматривая пол.

Однако Матроскина уже не было.

***

На улице, под кружащиеся хлопья снега, дядя Федор шёл в непонятном направлении. Мимо него бегала ребятня, плыли синие опухшие пьяницы и медленно ступали мамы с маленькими детьми.

«Неужели показалось?» – подумал мальчик, вспоминая синего кота. «Я псих?» – размышлял Федор и резко улыбнулся, когда услышал громкий и порывистый, взятый откуда и возьмись:

– Не-е-е-т! – прозвучавший стеклянным девичьим голоском, точно птичка.

«Действительно, может, я просто заснул?» – успокаивал себя парень, увидев в гурте одинаковых серых фигур на площадке своих старых знакомых.

Женя, Игорь и Кирилл стояли вдалеке, с улыбкой разглядывая Федора.

«Погуляю немного – и пройдёт», – произнёс про себя подросток и провёл наконец-то обычные и одновременно прекрасные часы вечера с друзьями.

***

Это была великолепная прогулка. Впервые за столь долгий период Федя вырвался из диктаторских жвал матери и смог просто душевно отдохнуть с ребятами, которых знал всю жизнь.

– Пока, Федос, – произнесли высокие парни, смахнув крупинки снега с серых пальто и шапок. – Маме привет, – добавил розовощёкий Кирилл.

– Хорошо, – произнёс Федя и пожал руки друзьям, снова ощущая в червоточине души этого гнусного паразита, напоминавшего о странном коте и ещё более странном поцелуе с матерью.

На улице уже горела ночная зимняя синева. Луны не было видно, и темень января лишь изредка отступала под тревожные, тусклые фонари, обливавшие оранжевым маревом снег.

Кружилась небольшая вьюга, и во дворе собралось достаточное количество людей.

Кто-то шёл после яркой прогулки, как и Федя, в тёплый уютный дом, где уже кипел горячий чай с мёдом и ватрушками. Кто-то откапывал собственный автомобиль и ковром закрывал лобовые стёкла. Кто-то просто проветривался. Таким человеком стал отец Геннадий, стоявший у подъезда и куривший «Беломорину». Он был одет в большую овчинную дублёнку и синее трико с катышками.

– Ну, здравствуй, сына, – произнёс он с каким-то странным наплывом то ли тревоги, то ли агрессии в голосе. – Чего так долго-то? Мать вся на нервах уже, весь дом крушит.

– Прости, пап... – тихо произнёс сын, слыша, как стучат его коленки. – Мама сильно злится?

Тёмно-синяя улица походила скорее на другую планету, чем на домашний двор. Ядовитые крючья холода хватались за мягкую кожу на лицах Федора и Геннадия.

Вокруг ковырялись с десяток мужчин под капотами автомобилей и ругались, искря огнём своих зажигалок.

– А ты думаешь, мне нравится здесь стоять? – произнёс отец, выдыхая синий дым вместе с густым паром из-за стужи. – Всё вдохновение мне испортила... сука. Молю Бога, чтобы она уже свалила на свои гастроли. – пробормотал отец и, завидев своих подвыпивших соседей, подплывавших под трескотню бури к нему, произнёс: – Иди давай... Не беси меня и её.

– Но па...

– Всё!

Федор тоскливо, в тревожной апатии, сжавшись точно от поднятого мешка картошки, ступал медленно по парадной. Сверкнув железной дверью, мальчик опять почувствовал тот же рыбный аромат с примесью котлет с луком. Помимо еды, в ноздри ударили и оттенки сырости с каким-то гнилым послевкусием.

Ступая по лестнице, склонив в грусти голову, Фёдор увидел следы кошки.

«Неужели он? Хрен с ним», – произнёс Федор, слыша, как на первом этаже из тонких, обитых дерматином дверей вытекает наружу шум телевизоров и радиоприёмников с гулкими возгласами.

За каждой из дверей была своя, уникальная судьба и в то же время похожая, как и миллионы других в СССР.

Мальчик нехотя поднимался, слыша, как удары молоточков в висках с каждым шагом бьют всё сильнее. Ощущал, как пот льётся вперемешку с талой водой от снега. Представлял, что вот-вот дойдёт до сорок седьмой квартиры и как только встретит мать – получит приговор.

Дошёл. Постучал.

***

В дверях его ожидал человек. Со странностями. Римма стояла и безэмоционально смотрела на него. Оба они переглянулись, но разговор начала именно мама.

– Решил пропустить алгебру? – строго вопрошала женщина без той странной любви в голосе.

В какой-то степени мальчик даже обрадовался такому повороту событий. Пусть так, нежели та «контузия». По крайней мере, эту маму мальчик знал.

– Просто с ребятами решил погулять. Давно не виделись.

– Ну, ясно. Чего в дверях-то? Заходи, – сказала спокойно женщина в домашних синих брюках и лёгкой белой кофточке.

Сын закрыл дверь и быстро разулся, чтобы мама не увидела его мокрую от снега обувь. Сейчас он шёл по минному полю, где любая мелочь, любое неосторожное слово или неаккуратное действие могло привести к детонации страшной бомбы.

Материнского чувства.

– Федор, – уважительно позвала мама. – Тебе суп или плов? Суп горячий ещё, – произнесла вдобавок женщина звучным голосом из кухни. – Голодный, поди? – глухо добавила она.

Феде было физиологически страшно находиться в квартире, и хоть пока ещё ничего не предвещало беды, мальчишка знал, что бытовые конфликты его родителей и родителей в целом не зависят ни от кого. Они просто происходят, а он, как самый младший, получает войну с обеих сторон.

Неуверенной походкой юноша добрался до ванной, раздевшись перед этим. Маленькая ванная тут же запахла приятным, сладковато-горьковатым ароматом мятного порошка, мыла и шампуней.

Помыв руки, Федя вышел на кухню и увидел, как мама села на его сторону, оставив свой розовый стульчик для сына.

Женщина сидела за столом и быстро разрезала прямоугольную буханку белого хлеба. На, как всегда, прекрасно прибранном столе уже громоздились две порции супа: для него и для мамы. Оранжевый свет люстры падал на тёмное окно и засвечивал уличный пейзаж.

Сев за столик, Федя заметил едва уловимую мамину улыбку, пробивающуюся из строгой мимики аристократического лица.

Её рыжие волосы, как огонь, горели в периферии зрения и растекались, как новогодний фейерверк.

– Сметану дать? – спросила Римма, встав из-за стола и, подойдя к холодильнику, около Федора пожурила по-матерински мальчика за волосы.

– Если можно, – глотая горячую ложку борща, произнёс Федя, дрыгая ногой под столом от какого-то смущения, словно он в чужой квартире.

Мама тут же взяла баночку со сметаной и, взяв чистую ложку, сама положила белое наслаждение в красную, пылающую паром от картошки и говядины тарелку с борщом.

– Кушай на здоровье, – бросила Римма, сев обратно за стол и мельком коснувшись взглядом сына, смотрящего на её длинные красивые ноги в синих узких брюках.

Женщина не осудила парня, а просто произнесла:

– Как прогулка? Говорят, мама твоего Женьки поженилась? – искусственно смеясь, сказала мама, положив руки на подбородок и любуясь Федей.

– Ха-ха, – неуверенно проблеял парень. – Да, дядю Сережу всё-таки дожала подруга мамы Жени.

– Ну и правильно. Мужья обязаны быть мужьями не только по любви, но и по паспорту! – грозно проговорила Римма, явно упрекая или намекая на Геннадия. – Что ещё было? Тебя целый день не было. Давай, рассказывай, – по-дружески произнесла мама, положив руку ему на ладонь, в которой Федор держал любимую кружку чая.

Юноша чуть побледнел. Казалось, будто маму подменили или выключили.

– Мам...

– Да?

– Ты не обижаешься? – спросил Федя.

– На что? – с тревожным оттенком в голосе прозвенела Римма.

– Ну... – произошла небольшая пауза. Дама побледнела и потускнела, глаза стали прыгать с одного места на другое, а нога под столом затопала. – За то, что я ушёл, не сделав номер по алгебре? – услышав выдох матери, проговорил мальчик.

Римма буквально выпорхнула из цепей тревоги и потерянности и снова посветлела. Её потускневшие синие очи в линзах стали блестеть, а улыбка впервые стала греть Федю, как камин.

– Всё в порядке. Главное, ведь, что ты помнишь об этом? Так? – спросила женщина, играя своей ладонью с рукой мальчика.

– Так... Мама.

Во рту борщ буквально исцелял мальчика и каким-то божественным образом вселял уверенность, что всё, что произошло сегодня, – просто сон, случайность, которая происходит со всеми семьями в СССР.

– Как же я скучаю порой по тебе во время гастролей. Всю жизнь на колёсах или в самолёте, и всё это, чтобы обеспечить нам хорошую жизнь, милый, – сказала она без упрёка, но с чистой интонацией гордости в душе. – Пока твой отец-бездарность работает на вшивом заводе за копейки и пишет свои глупенькие романы, мне, дорогой, очень и очень сложно, – вдруг открывшись, начала рыжеволосая женщина, встав из-за стула и намывая грязные от супа тарелки, рассказывала сыну впервые о своих чувствах.

За окном наступила беспросветная темень. Отца ещё не было. «Может, в гараже?» – думал про себя мальчик, надеясь, что он вообще не вернётся.

Каким-то образом мать сегодня смогла заразить его ненавистью к этому простодушному, но уставшему человеку.

Изредка, во время излияний души, Федя смотрел на маму скорее как на красивую женщину, листая глазами её стройную фигуру, грациозную походку, тонкую талию и длинные, изящные ноги.

Порой, во время разговора, сын сам того не замечая бросал взгляд на упругие женские ягодицы, сокрытые от всемогущего взора синей матерчатой тканью брюк.

Мама притягивала его, как нечто таинственное и неопознанное, что-то романтическое и прекрасное. До сих пор он помнил этот страстный сон и до сих пор не мог не чувствовать естественную реакцию штанов от этого сна.

«Разве можно упрекнуть меня за то, что моя мама – самая красивая женщина в мире?» – думал про себя мальчик, мечтая хотя бы один раз приблизиться к тому, что он так много видел в романах про рыцарей, спасающих своих принцесс.

– Каждый день на гастролях после яркого концерта тысячи людей аплодируют мне и ценят, дарят цветы, предлагают... Кхм-кхм, – посмотрела она на Федора, – богатое замужество. Разве я железная? Скажи мне? Я, ведь... просто хочу...

– Любви, – проговорил тихо Федя, боясь взора мамы, которая спиной выдавливала, как гной из сердца, этот откровенный монолог, и внезапно повернулась к мальчику.

– Совершенно верно, дорогой мой, – повернувшись, произнесла, улыбаясь в диком расстройстве и перламутровых слезах, мама. – Каждый день я либо готовлю, убираю, стираю, либо рву связки на работе и под взором этих старых... – начала рыдать женщина, но подросток решительно подошёл к ней и обнял со спины, уткнувшись лицом в плечо.

От Риммы пахло всё теми же вкусными духами и едой с хлоркой. Её высокое тело дрожало от взвеси едких частиц.

Федя ласково поглаживал её по голове, будто забирая часть плохих эмоций на себя.

– Каждый день я выслушиваю его глупые мысли, терплю тупые повадки, а сейчас он ещё и общаться со мной не хочет, как с прокажённой. Разве я плохая? Скажи мне, Федя, скажи, миленький... Я... плохая?

Федор тут же повернул теперь какую-то лёгкую женщину и, крепко обняв, начал:

– Ты – самое важное, что у нас есть, мама, – произнёс мальчик, дрожа как осиновый лист от каких-то странных флюидов чувств, смешанных со странным стыдом к отцу, роль которого прямо сейчас он должен играть ради спокойствия мамы.

– Я ведь... любила его, – шмыгая носом, продолжила женщина, оголившись душой. – Квартиру эту она подарила нам, а он...

Заплаканная Римма полностью обвила своими объятиями невысокого юношу и на ушко произнесла:

– Прости, что ругаюсь на тебя, – говорила она, нежно касаясь рыжими локонами его лица.

Фёдор ощущал, как что-то странное поднималось в паху. Что-то неприличное и пошлое, дикое, как дикая природа человека.

Внезапно Римма резко обернулась на часы, сверкающие сверху на кухне.

– Уже девять, солнышко. Надо спать, – проговорила она с мастерской интонацией.

– Спасибо тебе за поддержку, дорогой. Ты единственный мужчина в этом доме, – проговорила она с искренней улыбкой на лице.

– Мам, а можно... – не успел договорить сын, как вдруг из входной двери прозвучал глухой стук.

– Эй... Открывай ворота, коль жопа дорога!– кричал запинающийся голос отца.

– Бухой, что ли?! – крикнула мама и с рвением рыси или тигрицы подбежала к двери и увидела гарцующего без равновесия Геннадия с красным от холода лицом. От рыжего бородатого мужчины исходил ядовитый запах водки. Федор с ненавистью разглядывал подвыпившего отца, нарушающего семейную идиллию.

– Ну че... Римка, встречай бойца... Ой... Ик, – произнёс Геннадий, еле-еле стоя на ногах.

Мама, строго разглядывая его сквозь свои линзы, подбоченившись с металлическим хладнокровием, спросила:

– Опять с этим Денисом напился? Забыл, что кому-то обещал не бухать? – с треском лопающихся пружин произнесла женщина.

– А я му-ужик в до-оме. Че хочу... то-о и делаю. Тем бо-олее... всем! пле-евать на меня. Жена ненавидит, сын не замечает... Дайте пройду, – медленно проговаривал, съедая слоги, отец, смотря на Федора, стоящего за матерью. – Федька, готовь сраку, щас хуярить буду тебя.

– Входи давай... Срака, – произнесла женщина.

– Ты тоже давай, снимай... – схватив мать за талию, произнес отец, заметив, как уголки губ Риммы стянулись в узел, а брови сжались от злобы. Отец, поняв, что переборщил, оставил жену в покое и произнёс:

– Всё! Отстаньте от меня, – проговорил мужчина и медленно сполз по стенке, сокрушая своим телом и руками обувь в прихожей на полке.

Римма повернулась к сыну и требовательно попросила:

– Помоги его отнести в кабинет.

– В кабинет?

– Конечно, не буду же я спать с этим в одной кровати.

Федор взял отца за левую сторону, Римма за правую.

– Давай, потащили, – произнесла женщина, но так и не смогла дотащить мужчину, грохнувшись вместе с ним на пол. – Ублюдок! Всю жизнь мне испортил! Козёл!

– Что с ним делать? – спрашивал подросток, чувствуя, как сонная лощина спускается и наваливается на его лицо.

– Куда куда?! Пусть отсыпается... Свинья! – грубо ответила мама, взяв полотенце с вешалки у прихожей. – Иди спать, я в душ!– крикнула женщина, не повернувшись.

Лежащий рядом отец, схватив ногу сына, прижался слегка и сонно произнёс:

– Феденька, миленький... Папа тебя любит, – сказал мужчина, сжимаясь в клубок.

Парень с досадой в сердце от едва надвигающегося второго поцелуя и усталости от конфликтов с лёгкостью атлета снял свои шмотки и без каких-либо проблем упал на кровать, провалившись в сон на два часа.

Провалившись в сонный кратер, Федор не видел ничего. Лишь тёмно-лиловый цвет в пространстве разрастался сотнями тысяч вселенных, превращаясь в большое Ничто.

Там, в глубинах его собственного бессознательного, в этом океане забытых, выкинутых, как изгои, воспоминаний произрастал лишь один образ. Его сила была сильнее всего на свете для Федора. Безликий, но божественный, взятый с самых глубин нашей истории, силуэт женщины. Матери. Он разрастался, расползался на маленькие силуэты и обрастал новым Ничто.

Эта притягательная лощина, по которой летала бездыханная душа мальчика, заряжала его новой энергией мира.

Внезапно яркий свет, там, в далеке, словно солнце, окутал эту плотную атмосферу любви. Яркие блики разрастались всё сильнее и сильнее, пока не взорвались ядерным маревом в бессознательном юноши, и он не проснулся.

– Эй... Мальчик мой... Прошу, прости меня, – произносил тонкий тихий голос мамы.

– Что-то случилось, мам? – приподнимаясь, спросил Федор, прикасаясь сквозь сон своими руками к её плечам и ощущая мягкий бархатный халат, от которого исходил травянистый запах крема.

– Да нет... Просто... Одна спать боюсь. Ты... не составишь мне компанию? – спросила мама, как бы ожидая ответа собственного сына.

– Конечно, – проглотил парень, слезая с тёплой, нагретой кровати, держа горячую руку матери и ступая хвостиком за ней под одеялом темноты.

Он шагал, не понимая до конца, куда его ведут тернии судьбы.

В полусонном состоянии парень впервые зашёл в родительскую спальню не за таблетками от головы и не за понуканием мамы.

Бежевые стенки встречали юношу тёплой добротой и нежностью. Рядом с большой красной кроватью стояли два торшера, мелькающие интимным оранжевым сиянием.

– Ложись, милый мой, – произнесла Римма, закрывая окно напротив входа, и разделась, оставшись в белом кружевном белье, которое скакало на теле красотки страшным пламенем страсти.

Прямоугольные трусики элегантно врезались в крупные спелые бёдра, стягивая их, как две сочные ягоды в саду. На её роскошной груди сидел белоснежный бюстгальтер, ставший стражником её прекрасного тела. Два небольших, но упругих холмика с небольшим, но эротическим вырезом манили взгляд юного путешественника.

Оставив лишь один включённый торшер, рыжеволосая женщина сняла очки и с каким-то чувством радости поцеловала юношу в щеку.

– Спасибо тебе, милый, – начала Римма.

– Да не за что... Мам, – сквозь сон произнёс сын, развернувшись лицом к матери.

Её рыжие локоны падали прямо на его личико, окутывая вишнёвыми порами голову.

За окном царила тишина.

Хрупкая девочка внезапно вышла из тела суровой женщины и обняла рукой лицо мальчика.

– Ты такой смешной, – проговорила Римма, поглаживая его по лицу. Её взгляд буквально растворялся в нём.

– А ты такая красивая, – проговорил, засыпая, Федор, осмелев из-за хмеля сна.

Рыжая женщина улыбалась странной, очень личной улыбкой.

– Милый...

– А? – кое-как удерживая смыкающиеся под тяжестью усталости глаза, пробубнил сын.

– Есть ли какая-нибудь девочка, которая тебе нравится в классе? – подмигнула рыжая дама, приблизившись своим телом ещё ближе. Настолько, что чашечки её прекрасного лифчика можно было почувствовать плечом.

– Что? – спросил Федя, откинувшись на грудь матери.

– Ну, есть девочка, которая тебе нравится?

В прожилках светлых воспоминаний мелькнула только одна девочка, которую мама тоже очень хорошо знала.

– Нет, – сказал Федор.

– Нет? Ни одной?

– Ни одной, мам. – Повисла неловкая пауза. – Только ты, – сказал сын, будто рискуя и не зная, к чему это приведёт.

Римма засмеялась.

– Вот и правильно. В нашем... моём доме есть только мы, правда?

– А как же папа? – спросил Федор, жалея его даже несмотря на случившееся.

– Ты его видишь сейчас? – обвела взглядом полутемную комнату. – Нет? Оставь свою сентиментальность, родной, для тех, кто понимает тебя лучше всех. – Её рука нежно гуляла по мягкому телу мальчика под одеялом, точно гуляющий по лесу турист. – Всю жизнь я была его рабыней, которой он один раз воспользовался, практически сбежав с тонущего корабля, – строгим голосом говорила Римма, глядя прямо в Федора. В его душу.

– Корабля? – недоуменно спросил мальчик, ощущая, как тепло маминых длинных ног окутывает его ступни.

Её волосы можно было есть, они ласково сбегали по её плечу и падали прямо на его лицо, оставляя линию ароматной вишнёвой свежести.

– Как только появился ты, он хотел оставить нас. Тогда я думала – это конец... – тихо рассказывала мама. – Хотела... руки на себя наложить... – Дура, – добавила Римма сквозь усмешку. – Твоя бабушка остановила. Заставила этого жлоба и неудачника стать моим мужем. И вот... – вспоминая, разглядывая тёмный потолок, продолжала она. – Я беременная держу его за руку, мы гуляем по парку, и мне кажется, что жизнь ещё заиграет новыми красками.

—Стану я певицей, на которую будут молиться, – что, кстати, правда, – улыбнулась Римма и при этом ещё таинственно коснулась рукой резинки трусов Федора.

Мальчишка уже почуял, как что-то бурное накатывало внизу. Пот стекал океаном по телу, а любопытная рука женщины скользила по нижним рёбрам, словно в поисках удовольствия.

В полутьме, под оранжевой еле уловимой линией света, подросток видел мечтательное лицо матери, её уголки губ были широко раскрыты, а брови, как шторка, подняты вверх, открывая еле уловимые морщинки на её безупречном лице.

– Думала, что он полюбит меня. Как-то раз, когда мы так же лежали, как сейчас с тобой, я попросила обнять меня, а он с какой-то гадкой иронией сказал: «Ты не в моём вкусе». – Её голос внезапно затрескался нотками обиды и грусти. Федор тут же положил руку на талию матери.

– Может... – начал Федя, – он пошутил?

– Разве над таким можно шутить? – спрашивала с полной серьёзностью в лице мама. – Он ведь и до этого шутил надо мной. Мол, с такой «рыжей дылдой» только после пяти рюмок можно строить королевство. А я ведь любила его. Очень любила. Как тебя сейчас, – расплываясь в улыбке, проговорила женщина, сложив свою ладонь на кисть парня, которую он держал на талии.

Её рука уже слегка спускалась ниже. Приветливо её уже встречала страсть Федора, и под глубокий вздох мальчика она начала разжигаться пуще прежнего.

– Мам... – начал Федор, ощущая, как распускается его цветок.

– Да, сыночек? – окинув сладким взглядом, вопрошала женщина.

– Разве мы можем?

– Тебе не нравится? – блеснула полной уверенностью рыжая обольстительница. – Я до сих пор помню наш поцелуй. Каким он сладким мне показался. Искренним.

– Но ты ведь моя ма... – не успел договорить мальчик.

– Мне кажется, я нашла достойного человека. Как редко бывает такое... – начала она всё сильнее сжимать его, ощущая ритм и его неловкие движения под одеялом. – Всю жизнь я хотела любви, но получила либо равнодушие от мужа, либо пошлые взгляды жирных стариков на гастролях. Но теперь... – посмотрела благоговейно, с каким-то восхищением на Федора. – Мне кажется, у меня есть достойный мужчина.

– Мам... Я... не могу терпеть, – произнёс юноша, ощущая, как внизу начинается бурление океана после того, как горячая рука, точно разведчик, прошла внутрь границы белья. Лёгкие покалывания сменились на постоянные, и Фёдор сам того не понял, как показал маме свою любовь.

– Ой... Прости, – проговорил он, чуть ли не рыдая от стыда.

– Ничего страшного, милый. Мы же любим друг друга? Видишь? – спросила женщина, взяв ладонь мальчишки и положив её на свою мягкую упругую грудь. Парень инстинктивно стал ритмично щупать мамину грудь.

– Слышишь... как стучит... Это знак... – Римма шепотом произнесла. – Знать бы ты, как я ждала этого момента. – И, взяв его вторую руку, сложила их на чашечки бюстгальтера. – Ну как тебе? Ощущаешь, как я пылаю? – спрашивала, точно только себя, мама.

Федор с интересом трогал женщину за грудь. Её мокрая, липкая от его медовой страсти рука обтёрлась об край пухового одеяла и продолжила гладить его там, пока его руки под возгласы мамочки «Сильнее!» мяли, точно скульптуру, её тело.

– Мам... – начал мальчик.

– Да?

– Можно тебя поцеловать?

Женщина усмехнулась.

– Обычно муж не спрашивает разрешения у своей жены. Но сегодня, пожалуй, тебе можно даже больше, чем просто поцелуй, – сказала она, приблизившись к губам мальчика своим ртом, нежно облизнув их, и, складывая его правую руку, которая была на груди, к низу живота так, что пальцами он мог чувствовать мягкую ткань её белья.

Затем Римма снова поцеловала парня, ладошка которого, так же как и её ладонь, словно эротический лифт, опускалась всё ниже и как бы нащупывала импульс любви. Он чувствовал, как её тело, подобно его, дрожит от неуверенных прикосновений и как просится продолжать это.

Её сладкий язык вовсю уже был во рту Федора, а губы, как дракон, пожрали юношу. Рыжая пелена волос, точно шатёр, спадала на голову, как бы закрывая неприличную сцену от наблюдающих.

Внезапно рукой юноша пробрался до того места, откуда когда-то вышел. Мягкая и влажная, эластичная кожа встречала его ладонь женской нежностью. Под знойные стоны матери и её ритмичные движения мальчишка стал аккуратно знакомиться с новым существом. Это было больше чем знакомство. Это была судьба.

Влага всё сильнее нарастала, а напряжение внизу его живота становилось сильнее, пока оно не дёрнулось, как стрела на тетиве.

– А-а-а-а-а! – закричал мальчик, ощущая дикий порыв любви, и с какой-то жадностью он набросился на мать и стал уже сам пожирать её губами, целуя неумело, постоянно попадаясь на паузы, но вскоре получив в ответ её искреннюю взаимность.

Так или иначе, но мама стала снова ведущей в этой паре, и когда рука мальчика, подобно спусковому механизму, обрушила эмоциональную волну матери, сокрушавшую потоками возбуждения и влаги в нижнем белье, потные и уставшие, они легли спать.

Утром их ждала новая жизнь.