Слова Валерия рассыпались в воздухе колким градом, и не успела Ира пролепетать в защиту и слова, как его кулак обрушился на её челюсть, словно кость надежды хрустнула под жерновами судьбы.

— Готова быть рядом?! — рычал он, словно зверь, выпущенный на волю. Его пальцы, вцепившись в подол её платья, рвали тонкий шелк, словно паутину, сплетенную иллюзиями.

Боль вспыхнула ослепительным белым пламенем, обжигая до костей, когда он ворвался в неё без предупреждения, словно варвар, забывший о милосердии и желании. Пять часов ее мир ужался до размеров стука изголовья о стену, до хриплого шепота безумия в её волосах и до пронзительного ощущения, что ее саму стирают ластиком с холста жизни. А потом — оглушительная тишина, ледяной приказ «вон», словно приговор, и дверь, захлопнувшаяся, как крышка гроба.

Ветер на улице встретил её синяки ледяными объятиями, а ноги, словно преданные слуги, сами понесли её по знакомой дороге, которую отторгло обесчещенное тело. Чуть не столкнулась с ним в темном переулке — высокий незнакомец в кожаной куртке, чьи глаза, цвета темного меда, расширились от сочувствия.

— Не бойся, — его голос был тише ночного ветра и грубее бархата, словно сказка, рассказанная у костра. — Я Ваня. А ты, красавица?

Ее шепот дрожал, как осенний лист, когда она произнесла свое имя. Он, не спрашивая, подхватил её под руку, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения, словно обожженная бабочка. Его квартира пахла сосновыми дровами и старой бумагой, словно портал в другой мир. Он налил ей чаю, молча укутал в плед, словно в кокон, и указал на диван, словно на спасительный остров.

Ира провалилась в сон, как в бездонную пропасть, где кошмары танцевали в тенях былого. Ваня сидел в кресле, наблюдая, как отблески каминного пламени играют на её бледных щеках, выхватывая из мрака следы слез на ресницах, словно жемчужины, рассыпанные по бархату. Его палец непроизвольно потянулся, чтобы убрать прядь волос с её воспалённого виска, но замер в сантиметре, ощущая жар ее кожи, словно прикоснулся к тлеющему угольку. Она застонала во сне, и одеяло сползло, обнажив синеву на её плече, словно карту звездного неба, где каждая звезда — новая рана.

Огонь в очаге потрескивал, вырывая из темноты то её сжатые кулачки на подушке, то его напряженную тень на стене, словно силуэт воина, готового к бою. Ваня не спал. Синева на её плече была не просто синяком — это был отпечаток, карта жестокости, начертанная на нежной коже. Его челюсть свело судорогой тихой ярости, словно он проглотил ком злости.

Когда рассвет лишь размывал горизонт грязным синим, словно акварелью, ее крик разорвал тишину — беззвучный, душераздирающий, вырвавшийся из глубин кошмара, словно раненый зверь. Ваня оказался рядом в одно мгновение, его руки уже лежали на её плечах, осторожно, но не давая ей метнуться прочь, словно он ловил ускользающую душу.

— Здесь никого нет. Только я, — прошептал он, словно заклинание.

Ваня чувствовал, как дрожь пронзает её тело под тонкой тканью рубашки, его рубашки, которую он накинул на неё прошлой ночью, словно плащ рыцаря, защищающий от невзгод. Пальцы его инстинктивно начали выводить медленные круги на её спине, ощущая под ладонью каждый позвонок, каждое зажавшееся сухожилие, словно он пытался развязать узлы боли, сплетенные прошлой ночью. Его дыхание смешалось с её прерывистыми всхлипами, словно два голоса, слившихся в один.

— Все кончилось, — прошептал он, и его губы нечаянно коснулись ее виска, ощущая пульсацию крови под тонкой кожей, словно он нашел слабый сигнал жизни. Это не был поцелуй. Это было заклинание, словно он клялся защитить ее от всех бед.

Ира обернулась в его объятиях, её глаза, наполненные слезами, искали в его взгляде спасительный якорь, словно корабль, потерявший курс в бушующем море. Ваня увидел в них не только боль, но и тлеющую искру — горячее, животное желание почувствовать что-то иное, кроме боли. Её взгляд упал на его губы, и она замерла, словно заколдованная.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, приблизился к ней, словно крался к дикой кошке. Расстояние между ними растворилось, словно мираж. Его поцелуй был нежным, вопрошающим, словно он просил разрешения войти в ее мир. Но когда её губы ответили робкой дрожью, а затем и настойчивостью, словно огонь вспыхнул от искры, в нём проснулось что-то первобытное, что-то, что он давно похоронил под маской добропорядочного человека. Его рука скользнула под рубашку, ладонь легла на её холодную кожу талии, чувствуя, как она вздрагивает, но не отстраняется, словно сдается на милость победителя. Её пальцы впились в его волосы, притягивая ближе, словно она тонула в его объятиях.

Они утонули в подушках, словно в мягком облаке, а где-то вдали продолжал гореть камин, отбрасывая на их сплетённые тела дикий, пляшущий узор, словно танцевали тени прошлого и будущего. Он чувствовал жар её кожи под ладонями, исследуя каждый новый синяк не с жалостью, а с тихой клятвой стереть его, заменить другими, своими метками, словно он переписывал историю ее тела.

«Да. Да, именно так», — ответ вырвался у неё сиплым, чужим голосом, словно она говорила из темного подвала своей души. Её бедра приподнялись навстречу его руке, движимые не разумом, а древним, слепым инстинктом, словно она была марионеткой в руках желания. Кончики его пальцев, шершавые от старых шрамов, были проводниками в новый кошмар — сладкий и пожирающий, словно он вел ее по краю пропасти. Каждый нерв, замороженный страхом, вспыхивал, как фитиль, словно он зажигал фейерверк в ее душе.

Ваня заглушил её следующий стон своим ртом, словно он затыкал пробоину в корабле, тонущем в океане отчаяния. Поцелуй был не утешением, а продолжением вторжения — властным, солёным от её слёз, словно он пил ее боль. Он чувствовал, как под его ладонью сосок её груди набухает, твердеет, превращаясь в точку напряжённого ожидания, словно он касался оголенного провода. Ткань хлопковой рубашки была досадной преградой, словно стена между ними. Одним резким движением он сорвал её с неё, словно срывал покрывало с тайны, и воздух, смешанный с дымом от камина, обжёг кожу, словно прикосновение к запретному плоду.

Ира впилась зубами в его нижнюю губу, не больно, а словно помечая, словно она ставила на нем свою печать. Руки её, скользнув вниз, наткнулись на ремень его брюк, словно она искала ключ к его сердцу. Пальцы спотыкались о пряжку, словно она разучилась дышать. «Дай...» — рычала она в его губы, и её животное нетерпение зажгло в нём новую волну, словно она бросила искру в пороховой погреб. Он помог, и звук расстёгивающейся молнии разрезал густой воздух комнаты, словно выстрел.

Его тело заняло пространство между её дрожащих ног, словно он заполнял пустоту, образовавшуюся от боли. Глаза Иры, широко открытые, ловили каждый его жест — не в страхе, а в жадном предвкушении, словно она была голодна до жизни. «Ты уверена?» — его вопрос повис в дюйме от её губ, словно последний шанс отступить. Ответом был её вздох — длинный, сдавленный — и резкий толчок бедрами вверх, словно она прыгала в пропасть. Этого было достаточно.

Он вошёл в неё одним глубоким, безжалостным движением, словно нырял в темный омут, разрывая не плоть, а оставшуюся тишину, словно он изгонял демонов. Ира издала звук, будто её вывернули наизнанку — хриплый, полный дикого облегчения, словно она освободилась от оков. Её ноги обвили его поясницу, приковав его к себе, впивая пятками в его ягодицы, словно она пыталась слиться с ним в одно целое.

Медленный, глубокий толчок выбил из неё последний воздух, словно он высасывал из нее боль. Она чувствовала каждую прожилку, каждый изгиб, каждую шероховатость, будто её начисто выскребали изнутри, словно он залечивал ее раны. Боль была острой и ясной, как разбитое стекло, но за ней немедленно накатывало что-то другое — густое, липкое, невыносимо сладкое, словно он дарил ей новое рождение. Это было похоже на вскрытый нарыв, из которого течёт не гной, а мёд, словно он превращал боль в нектар.

Вот он, тот самый огонь, — пронеслось в её сознании, уже расплывающемся, словно она погружалась в транс. Не пламя, а раскалённая лава, заполняющая все пустоты, словно он восстанавливал ее из пепла. Ваня замер, вцепившись в её бёдра так, что потом останутся синяки — отпечатки десяти пальцев, словно он оставлял на ней свои знаки, метки любви. Его дыхание было тяжёлым и влажным у неё на шее, словно он говорил ей слова любви на ухо.

Он пошевелился. Ира вздрогнула, её когти впились в его спину, прочертившие властные дорожки, словно она писала на нем свою историю. «Не останавливайся, — выдохнула она, и её голос звучал как скрип ржавой двери, словно она открывала ворота в ад. — Или я убью тебя сама», — прорычала она с усмешкой.

Его смех был коротким и хриплым, словно он принимал ее вызов. Он повиновался, задавая ритм не любви, но пожирания, словно он проглатывал ее боль. Каждый уход — мучительная пустота, словно она расставалась с частью себя. Каждый возврат — ослепляющая полнота, словно она находила себя заново. Камин трещал, отбрасывая на стене гигантскую, сросшуюся тень их тел — чудовище с одной душой на двоих, словно они стали одним целым.