Дождь стучит по крыше Volkswagen Golf — ровный, монотонный, как метроном, который давно забыл, зачем его завели. Восемь утра, конец мая, но лето, кажется, уже сдалось, так и не начавшись: небо серое, залив серый, даже паромы вдали кажутся выцветшими, как старая открытка. Капли медленно сползают по запотевшему стеклу, оставляя кривые дорожки, через которые почти ничего не видно. Только силуэт парома и низкие облака, которые плывут так близко к воде, будто хотят утонуть вместе с ней.

Если бы сегодня было сухо и солнечно, Коннор наверняка вытащил бы её наружу. Задрал бы юбку, поставил раком на капот или положив ее багажник разведя ноги ее ноги в стороны, удерживая их на весу. Она бы лежала и видела, как паромы скользят по горизонту, как облака медленно разрываются над головой, как солнце пробивается сквозь них и ложится бликами на воду, а в воздухе раздаются шлепки, когда вда тела на краткий миг соединяются вместе. Может, даже было бы красиво. Может, даже волнующе. Может.

Но дождь идёт, и они внутри. В тесном, душном салоне. В привычном, скучном ритуале.Переднее сиденье откинуто почти горизонтально. Шэрон лежит на спине, ноги разведены, один гольф сполз до щиколотки и сморщился, как старая кожа. Юбка задрана до талии, рубашка расстёгнута, лифчик спущен под грудь. Коннор на ней — джинсы спущены до колен, футболка задрана под мышки. Презерватив надет быстро, без слов, как всегда. Он входит резко, и сразу начинает двигаться — торопливо, механически, будто выполняет пункт в утреннем списке дел: кофе, душ, секс, работа.

Салон пахнет мокрой тканью, её кокосовым шампунем, латексом и его потом — знакомым, почти родным запахом, от которого уже не тошнит, а просто ничего не чувствуешь.

Шэрон смотрит в потолок. Считает трещины на обивке. Их семь. Или восемь, если считать ту, что у самого края. Она уже давно перестала считать, сколько раз они делали это именно здесь. Сотни? Сотни с половиной? Неважно. Всё одинаково.

— Коннор, быстрее, — шепчет она, не глядя на него.

Не потому что ей хочется быстрее кончить. Ей вообще ничего не хочется. Просто иначе опоздают. Доктор Киллиан О’Коннор уже второй раз подряд отмечает её опоздания в журнале.

«Мисс Мёрфи, Дублин — не такой большой город, чтобы вы хронически опаздывали».

Его голос в голове звучит как старая пластинка — заезженная, без эмоций.

Коннор хмыкает, ускоряется. Его рука снова на её груди — сжимает сильно, почти до боли, большой палец крутит сосок, как будто проверяет, работает ли кнопка. Она морщится, но не отстраняется. Привыкла. Боль — это хоть что-то. Хоть какой-то контраст в этой серой, вязкой обыденности.

Ей девятнадцать.

Девятнадцать лет — и жизнь уже кажется повторяющейся серией одинаковых кадров. Утро: минет по дороге, секс на парковке у залива, лекции, где она сидит в заднем ряду и рисует в тетради завитки вместо конспектов. Вечер: сообщения от Коннора «Ты сегодня как?», ужин с родителями, где мама спрашивает про учебу, и то как прошел её день, а отец молчит и смотрит в телефон. Ночь: сон без снов, потому что даже во сне ничего нового не происходит.

Она смотрит на запотевшее стекло. Через тонкую полоску внизу видно, как паром медленно разворачивается. Белый, с оранжевыми полосами. Куда он плывёт? В Хоут? В порт? В какое-то место, где люди начинают новую жизнь? Она вдруг представляет, как садится на такой паром — просто так, без билета обратно. И уплывает. Куда угодно. Лишь бы не здесь.

Коннор уже на грани. Дыхание тяжёлое, рваное. Пот капает ей на ключицу.

— Еще немного… ну же… Да!!!

Он кончает с коротким стоном, прижимаясь всем телом. Машина чуть покачивается. Рессоры скрипят — знакомый звук, как скрип старой двери в родном доме.

Через десять секунд он отстраняется. Стягивает презерватив, завязывает узел, бросает в бутылку из-под колы на полу. Застёгивает джинсы. Смотрит на часы.

— Семь сорок две. Успеем, если без пробок.

Шэрон молча поправляет лифчик. Застёгивает две нижние пуговицы рубашки. Сглаживает юбку. Подтягивает гольфы. Волосы влажные, прилипли к шее. Она не пытается их пригладить. Зачем?

Коннор заводит мотор. Дворники включаются, размазывают капли.

— Ты сегодня какая-то тихая, — говорит он, не глядя на неё.

— Просто не выспалась, — отвечает она. Голос ровный. Пустой.

Он включает радио. The Coronas. Тот же трек, что и неделю назад. И месяц назад. И год назад.

Шэрон откидывается на сиденье, которое всё ещё пахнет их телами и смотрит в окно.

***

Они успели. Почти.

Коннор припарковался у главного входа в институт за восемь минут до начала пары — рекорд для утра с дождём и пробкой на М1. Он перегнулся через сиденье, быстро поцеловал её в губы — коротко, привычно, без вкуса, — и пробормотал:

— Увидимся вечером в «The Black Sheep». Буду ждать в баре. Не задерживайся, ладно?

Шэрон кивнула, уже открывая дверь. Дождь сразу ударил по лицу мелкими холодными иголками. Она выскочила, хлопнула дверью, перебежала через лужи у входа. Коннор мигнул фарами на прощание и укатил в сторону своей автомастерской. Нет, подождите — сегодня же пятница. Значит, вечером он будет не в мастерской, а в «The Black Sheep» — маленьком пабе на Dame Street, где он подрабатывает барменом по выходным, а она — официанткой по вечерам и иногда по будням, если нужна замена.

Они работают вместе. Спят вместе. Ездят вместе. Всё вместе. Уже почти два года.

Она вбежала в холл, стряхнула капли с куртки, поднялась на второй этаж. Дверь аудитории 214 была уже приоткрыта. Шерон проскользнула внутрь за тридцать секунд до того, как профессор вошёл.

Успела.

Села в задний ряд, как всегда. Разложила тетрадь, ручку, телефон экраном вниз. Достала бутылку воды. Всё на автомате.

Профессор — доктор Киллиан О’Коннор — вошёл ровно в десять. Высокий, седеющий, вечно в твидовом пиджаке, который, кажется, старше самой Шерон. Он кивнул классу, открыл ноутбук и начал лекцию по французскому: passé composé, imparfait, plus-que-parfait. Всё то же самое, что и в прошлом семестре. И в позапрошлом.

Шэрон смотрела в тетрадь и механически записывала. Подчёркивала глаголы. Выделяла исключения жёлтым маркером. Не слушала.

Французский ей не нравился. Не потому что он «французский», и не из-за старой англо-французской вражды, которую в Ирландии до сих пор иногда вспоминают в шутку. Просто язык казался ей… искусственным. Слишком правильным. Слишком жёстким в правилах. Каждое окончание — как наказание за неправильный шаг. Ей было скучно выговаривать носовые гласные, скучно спрягать глаголы, скучно переводить тексты про «Месье Дюпон, который идёт в булочную».

Она любила и хотела бы изучать другой язык. Но его здесь не преподавали, его почти нигде не преподавали, и в тоже время он звучал в Ирландии столь часто, будто был вторым или третьим государственным. И этим языком был русский.

В её жизни он был почти всегда. Бабушка по отцу — Ольга Петровна — родилась в Калининграде. Точнее, в Кёнигсберге, как она всегда поправляла, когда кто-то говорил «Калининград». Её отец, прадед Шэрон, был русским офицером, мать — немкой, одной из тех немногих, кто после войны остался в городе и не уехал. В конце 60-х прадед приехал в Ирландию по какой-то линии научного обмена — Шэрон уже не помнит подробностей, да и бабушка в последние годы путалась в датах. Он привёз с собой жену и маленькую дочь — будущую маму её отца. Они остались. Навсегда.

В их доме русский никогда не был «вторым» языком. Он был языком дома, когда собиралась вся семья по воскресеньям, когда бабушка варила борщ в большой кастрюле, а прадед (которого все звали просто Пит, хотя на самом деле он был Пётр Иванович и которого она почти не помнит) молча резал хлеб толстыми ломтями. Русский звучал в кухне, в гостиной, в коридоре, когда бабушка ругалась на сломавшуюся стиральную машину или когда плакала, когда умер Пит, вспоминая что-то из прошлого, чего никто из младших уже не понимал до конца.

Бабушка называла отца Петром — всегда, без исключений. Даже когда он приходил домой в галстуке и с кейсом из офиса в центре Дублина, она всё равно говорила: «Петя, садись, щи остынут». Отца это почему-то не раздражало — он только улыбался уголком рта и отвечал по-русски: «Мама, это уже не щи, это суп». А Шерон она звала Шэрон Петровна. Или, в минуты особого раздражения или нежности — «Шэрон Патрикеевна».

Маленькая Шэрон долго не понимала, почему именно так. Спрашивала: «Бабушка, а почему Патрикеевна? Меня же зовут Шэрон Мёрфи».

Бабушка смеялась, щипала её за щёку и отвечала загадочно: «Потому что ты рыжая, как лиса. А лисицы, Шэронка, всегда Патрикеевны. Это такая порода».

Да, русский был языком ругани, когда бабушка сердилась на погоду, на соседей, на цены в магазине. Языком слёз — тихих, без всхлипов, когда она сидела вечером у окна и смотрела на дождь, который в Ирландии всегда похож на слёзы. Языком колыбельных — тех самых, что бабушка пела внучке до пяти лет, даже когда та уже стеснялась и говорила: «Бабуль, я уже большая». Но бабушка всё равно пела, низким, чуть хрипловатым голосом: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Когда Шэрон в шестнадцать лет пришла домой с чёрными, как смоль, волосами вместо своих природных огненно-рыжих, бабушка три дня не разговаривала с ней, бурча себе под нос :

«Ну и что ты теперь? Ворона? Лиса сбрила хвост и стала галкой».

Шэрон плакала в подушку, но не перекрашивалась обратно. А через год, не дожив месяц до восьмидесяти, бабушка тихо умерла во сне — так же, как жила последние годы: без лишнего шума, без прощаний.

После неё в доме остался только язык. И старый фотоальбом в потрёпанном кожаном переплёте, который пах пылью и старой бумагой. На одной из страниц — пожелтевшая чёрно-белая фотография: маленькая девочка лет шести в белом платье с кружевным воротничком стоит между двумя взрослыми. Мужчина в военной форме, с серьёзным лицом и орденскими планками на груди. Рядом — женщина с аккуратной укладкой, в строгом платье, но с мягкой улыбкой. Девочка, это была бабушка, держит их за руки и смотрит прямо в объектив, улыбаясь так широко, что видны ямочки на щеках. На обороте фотографии — надпись аккуратным почерком по-русски: «Кёнигсберг, 1948. Оля с мамой и папой. Счастье».

Шэрон знала русский лучше, чем кто-либо в институте мог подозревать. Не академически идеально — с лёгким ирландским «р», которое иногда скатывалось в мягкое «г», с неправильными ударениями на некоторых словах, которые она слышала только в бабушкином исполнении. Но свободно. Живо. Она могла выругаться по-русски так, что даже бабушка бы одобрительно хмыкнула и сказала: «Ну вот, теперь хоть по-человечески».

Иногда, когда никто не слышал, Шерон включала русские песни в наушниках и подпевала — тихо, почти шёпотом. Иногда ругалась на себя по-русски, когда падала или проливала кофе. Иногда просто сидела и повторяла бабушкины фразы, как мантры: «Шэронка, не сиди сложа руки», «Жизнь — не сахар, но и не перец».

Лекция тянулась бесконечно. Французские глаголы плыли перед глазами, как капли дождя по стеклу — медленно, равнодушно, без смысла. Passé composé, imparfait, plus-que-parfait… Всё это было так же далеко от неё, как Франция от Ирландии.

Когда наконец прозвенел звонок, Шерон на автомате собрала вещи: тетрадь в рюкзак, ручку в пенал, телефон в карман куртки. Уже повернулась к выходу, когда услышала спокойный голос профессора:

— Шэрон Мёрфи, задержитесь, пожалуйста.

Она пожала плечами — почти незаметно. Вернулась. Остановилась у первой парты. Ей было почти всё равно, что он скажет. Опоздание? Пропуски? Оценка за последнее эссе? Всё равно. Она осталась по привычке. Потому что так правильно. Потому что так заведено.

Профессор закрыл ноутбук. Подождал, пока последние студенты выйдут и дверь за ними закроется. Потом посмотрел на неё — внимательно, без привычной иронии в глазах.

«С легким любопытством ученого открывшего новый вид букашки», — как сказала бы бабушка.

— Мисс Шерон, как вам известно, наш институт международный. У нас немало студентов по обмену. На следующий год также формируются группы. Я хочу предложить вам — как одной из самых способных студенток на вашем курсе — войти в одну из них.

Он сделал паузу. Шерон молчала. Внутри ничего не дрогнуло — или почти ничего. Обмен? Ладно. Другая страна. Пускай. Может, там хоть будет не так тоскливо, как здесь. Может, хоть что-то сдвинется с мёртвой точки.

А профессор продолжал:

— Поначалу я думал предложить вам Францию. Но я уже полгода наблюдаю за вами и вижу: вам не интересно. Совсем. Язык вас не цепляет. Но недавно нам пришёл запрос из другой страны. Этого языка у нас нет в программе. Ни как основного, никак дополнительного, поэтому я поднял личные данные студентов… и с удивлением обнаружил довольно сильную связь с этим регионом. Ваша бабушка, верно? Ольга Петровна… из Калининграда?

Шэрон вздрогнула. Не сильно, но ощутимо.

Профессор улыбнулся — едва заметно, почти по-отечески.

— Так вот, мисс Шэрон Мёрфи. Как вы смотрите на то, чтобы провести следующий учебный год по обмену… в России? В Санкт-Петербурге?

В аудитории стало очень тихо.

Только дождь стучал по окнам — всё так же ровно, всё так же безнадёжно.

Шэрон почувствовала, как у неё вдруг пересохло во рту. Сердце стукнуло один раз — громко, неожиданно. А внутри неё лиса — та самая, рыжая, Патрикеевна — высунула мордочку из забвения. И глаза её блестели.

Девушка сглотнула.

— Я… подумаю, — сказала она тихо. Голос чуть дрогнул.

Но в голове уже крутилось другое:

«А вдруг там всё будет по-другому?»

***

Оставшиеся пары прошли как в тумане. Шэрон сидела в заднем ряду, механически водила ручкой по странице, но ни одного слова из лекции не осела в голове. Внутренний голос повторял только одно: «Россия. Санкт-Петербург. Целый год.»

Она представляла себе Невский проспект под белым небом, разводные мосты ночью, холодный ветер с Невы. Бабушка когда-то говорила: «Там летом солнце почти не заходит, а зимой снег такой, что можно утонуть по пояс». Шерон тогда смеялась — как можно утонуть в снегу? Теперь ей вдруг очень захотелось проверить.

После занятий она вышла под дождь без зонта. Шла пешком до Dame Street — пятнадцать минут, которые обычно пролетали незаметно. Сегодня каждый шаг ощущался отдельно.

На углу Grafton Street, под навесом закрытого магазина, спали трое бездомных. Один завёрнут в спальный мешок, двое других просто сидели, прислонившись к стене, с бутылками в руках. Прохожие шли мимо — быстрым шагом, глядя в телефоны, в витрины, в никуда. Никто не останавливался. Никто даже не замедлял шаг.

Шерон тоже прошла мимо.

Но в голове мелькнуло: «А в России? Там ведь холоднее. Зимой минус двадцать, минус тридцать. Как они там спят на улице? Или их вообще нет на улице? Или их убирают куда-то?»

Она не знала ответа. И не особенно хотела знать. Просто мысль кольнула — коротко, без последствий.

Дошла до «The Black Sheep». Задний вход, узкая металлическая лестница вниз, в подвал, где раздевалки. Запах мокрой одежды, жареного лука и дезинфекции — знакомый до тошноты.

Она толкнула дверь женской раздевалки — пусто. Перешла к мужской, чтобы положить куртку в общий шкафчик (там всегда было больше места). Дверь была приоткрыта на ладонь.

И она увидела.

Коннор стоял спиной к двери. Джинсы спущены до середины бёдер. Перед ним на коленях — Сьюзан, новая официантка, которую взяли две недели назад. Двадцать один год, высокая, кожа цвета тёмного шоколада, дреды собраны в высокий хвост. Юбка задрана, трусики сдвинуты в сторону. Коннор держал её за бедра и входил резко, глубоко, с теми самыми звуками, которые Шерон слышала от него сотни раз.

Она не успела отвернуться.

Дверь в кухню распахнулась.

Вошёл Смит — шеф-повар, отец Сьюзан. Крупный, под два метра, седеющие короткие волосы, белый китель в пятнах соуса. Он замер на секунду.

Потом рявкнул:

— Сьюзан! В зал, быстро!

Голос низкий, как удар гонга.

Сьюзан вздрогнула, оттолкнулась от Коннора, поспешно натянула трусики, одёрнула юбку и выскочила мимо Шерон, даже не заметив её в полумраке коридора.

Смит проследил, как та скрывается в помещении, также как дочь не заметив стоящую в тени Шэрон, и повернулся к Коннору.

Коннор стоял, тяжело дыша, член всё ещё торчал, блестел от неё. Он открыл рот — видимо, хотел что-то сказать. Но Смит шагнул ближе.

— На колени, — сказал тихо, но так, что слова упали как камень.

Коннор посмотрел на него снизу вверх. Секунду. Две. А потом опустился на колени. Смит расстегнул ширинку. Вытащил своей член. Большой, тёмный, уже твёрдый. Наверно это был самый большой член который Шэрон видела вживую. Она даже на секунду задумалась поместиться ли он в ней. Но тут же отогнала это мысль. Увидев как её Коннор взял его в рот. Без сопротивления. Даже с какой-то жадностью. Одной рукой обхватил основание, другой начал дрочить себе — быстро, синхронно с движениями головы. Шерон стояла за приоткрытой дверью. И видела всё.

Смит положил руку Коннору на затылок, задавая ритм. Дышал тяжело, но молча. Через минуту-полторы Смит напрягся, рыкнул тихо и кончил — прямо в рот. Коннор глотал. Одновременно его собственный орган дернулся в его руке и сперма брызнула на бетонный пол раздевалки, а несколько капель попали на кроссовки Смита. Смит вынул член, вытер о щёку Коннора, застегнулся. Вытер ботинок об одежду Коннора и буркнул:

— Убери здесь, — сказал он спокойно и вышел.

Коннор остался на коленях. Дыхание всё ещё сбитое. Потом медленно поднялся, взял салфетки из шкафчика, начал вытирать пол. Шэрон посмотрела ещё секунду. Потом пожала плечами. Повернулась и пошла к своему шкафчику.

Дойдя до своего личного шкафчика, открыла его, сняла мокрую куртку. Переоделась в чёрную униформу официантки. Завязала фартук. Посмотрела в маленькое зеркало на внутренней стороне дверцы — волосы влажные, глаза пустые. Ничего не шевельнулось. Ни злости. Ни обиды. Ни удивления.

Ей было всё равно.

Она вышла в зал, отметила свой приход на таймере, взяла поднос, улыбнулась первой паре гостей за столиком у окна и спросила привычным голосом:

— Добрый вечер. Что будете заказывать?

Смена началась. Как обычно.

***

Они закрылись ровно в 23:00. Как всегда. Последние посетители ушли в 22:45, потом уборка, пересчёт кассы, протирка столов, вынос мусора. Коннор стоял за барной стойкой и молча протирал бокалы, Шерон собирала пустые пепельницы и складывала салфетки в стопки. Они не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга. Всё было отлажено до автоматизма.

В 23:15, сдав смену Коннор кивнул ей: «Поехали». Она кивнула в ответ. Переоделась, надела куртку, вышла через чёрный ход. Дождь кончился, но асфальт блестел под фонарями, как чёрное зеркало.

Коннор сел за руль. Шэрон — на пассажирское сиденье. Машина тронулась. Знакомая дорога — M1 на север, потом съезд на второстепенную, потом ещё одна, та, что ведёт мимо залива и дальше к их городку. Свет фар выхватывал мокрые обочины и редкие дорожные знаки.

Как только они выехали за черту города и фонари стали реже, Коннор, не отрывая взгляда от дороги, откинулся на спинку сиденья и расстегнул ширинку. Звук молнии — привычный, как щелчок зажигалки.

Шерон поняла без слов. Расстегнула ремень безопасности, наклонилась через центральный подлокотник, протянула руку и достала его член. Он был ещё мягким, тёплым, пах знакомо — потом, кожей, остатками мыла. Она взяла его в рот — сначала медленно, обхватив губами головку, потом глубже, чувствуя, как он начинает набухать на языке.

Рука Коннора опустилась ей на затылок. Пальцы запутались в волосах — не грубо, но уверенно. Привычка. Ритуал. Обыденность.

На краю сознания билась даже не обида, а её призрачный фантом. Не на Сьюзан. Не на Коннора. Не на то, что он никогда не делал ей ничего подобного. Кунилингус? Забудьте это слово. Мужчины не ублажают своих сук. А именно сукой она себя и ощущала в этот момент. И именно такой сукой был и сам Коннор — по сравнению с Джоном Смитом. Смит приказывал — Коннор выполнял. Коннор приказывал — она выполняла. Простая иерархия. Никаких иллюзий.

— Кайф, — выдохнул Коннор, когда Шэрон подавила рвотный рефлекс и пропустила член до конца, уткнувшись носом в густые чёрные волосы на мошонке. Запах ударил резко — мускус, пот, соль. Она замерла на секунду, глаза заслезились, но не отодвинулась.

— Милая, а теперь полижи мне яйца.

Голос ровный, будничный, как будто просит передать соль за столом.

Шэрон выпустила член изо рта. Медленно, без звука. Наклонилась ниже. Языком прошлась по мошонке — сначала по одной стороне, потом по другой. По очереди взяла в рот каждое яйцо — осторожно, чтобы не причинить боли, хотя в голове мелькнуло: «А какая, собственно, разница?»

Коннор не смотрел на неё. Глаза на дороге, левая рука на руле, правая — на её голове. Только приказывал:

— Молодец. А теперь обратно. Я скоро кончу.

Она послушно вернулась к члену. Обхватила губами, начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, потом быстрее. Жёсткие волосы лезли в нос, в глаза, кололи губы. Она старалась не морщиться. Старалась дышать носом. Старалась вообще ничего не чувствовать.

Коннор напрягся. Дыхание стало рваным. Пальцы в её волосах сжались сильнее.

Он кончил.

Не много. Сперма — жидкая, горькая, почти безвкусная — заполнила рот едва на треть. Шэрон сглотнула. Один раз. Два. Всё. И внезапно поняла: ей не нравится ни вкус, ни консистенция. Горькая. Жидкая. Никакая.

Интересно, она всегда была такой? Она не помнила.

Коннор выдохнул, убрал руку с её головы, застегнул ширинку одной рукой. Посмотрел на часы на приборной панели.

— Двадцать три сорок. Нормально доедем.

Шэрон выпрямилась. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Застегнула ремень. Посмотрела в окно — тёмная дорога, редкие фонари, чёрный залив слева.

Она не сказала ни слова. Коннор включил радио. Какой-то старый трек The Script. Громко. Чтобы заполнить тишину. Шэрон откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Ей было всё равно.

Минут через двадцать Уиклоу показались в лобовом стекле — сначала редкие, потом гуще, как будто кто-то рассыпал жёлтые крошки по чёрному бархату. Коннор сбавил скорость на повороте к их улице. Машина мягко остановилась у тротуара напротив их дома — старого двухэтажного с серой штукатуркой и маленьким садиком, который мама пыталась облагородить, но каждый год проигрывала плющу и мокрой траве.

Шэрон отстегнула ремень. Коннор не заглушил мотор.Иногда они не доезжали до дома. Останавливались где-нибудь по дороге — на той же парковке у залива, или в тёмном переулке за старым складом, или просто на обочине, если дорога была пустой. Он вытаскивал её на заднее сиденье, задрал юбку, входил быстро, без слов, кончал в презерватив и сразу откидывался назад, как будто это был очередной пункт в списке дел. Сегодня он не предложил. Просто довёз до самого порога.

— До завтра, — сказала она, открывая дверь.

— До завтра, — повторил он. — Как обычно в восемь?

— Конечно.

Она вышла. Дверь машины хлопнула тихо, почти вежливо. Фары мигнули один раз — как прощание. Мотор заурчал громче, Коннор развернулся и уехал. Красные габаритные огни растаяли в темноте. Шэрон постояла секунду на тротуаре. Ночной воздух был холодным, влажным, пах дождём и мокрым асфальтом. Она вдохнула глубоко — будто хотела почувствовать хоть что-то. Ничего не почувствовала.

Зашла в дом. Дверь скрипнула, как всегда. Разулась в прихожей, поставила кроссовки на коврик. Надела тапочки — старые, плюшевые, с помпонами, которые когда-то привезла бабушка из Калининграда. Ритуал, который прадед и прабабка занесли с собой из России и который каким-то образом прижился в их семье. Даже мать, которая выросла в типичной ирландской семье, теперь тоже ходила дома в тапочках. Никто не знал, почему. Просто так было.

В доме тихо. Мама уже спала — из спальни на втором этаже не доносилось ни звука. Брат Кевин тоже — ему шестнадцать, он всегда засыпает рано, потому что утром в школу. Только в гостиной горел синий свет телевизора.

Шэрон прошла мимо, не заглядывая. Поцеловала отца в щёку — быстро, привычно. Он повернул голову, улыбнулся уголком рта, но не оторвался от экрана. Очередной сериал Netflix. Что-то про шпионов или про мафию — она уже не спрашивала.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи, Шэронка.

Она поднялась наверх. Зашла в ванную. Закрыла дверь. Сняла униформу официантки, бросила в корзину. Включила душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, по волосам.

Она стояла под струями, отсчитывая секунды про себя. Один… два… три… десять… двадцать… тридцать… Обычно хватало минуты, чтобы смыть запах паба, пот, чужие сигареты. Сегодня она стояла дольше. Вода стекала по телу, собиралась в ложбинке между грудей, стекала дальше по животу, по бёдрам. Ей вдруг захотелось лечь в ванну. Наполнить её горячей водой до краёв, добавить пену, которую мама когда-то покупала с ароматом лаванды, лечь туда, закрыть глаза и расслабиться. Может, даже провести рукой между ног, медленно, без спешки, почувствовать, как тело отзывается. Просто для себя. Без Коннора. Без приказов. Без вкуса чужой спермы во рту.

Но ванны не было. Только душ. И таймер, который мама поставила, чтобы не тратить слишком много воды, щёлкнул. Струя стихла. Вода капала с волос, с локтей, с ресниц. Шэрон вышла из кабинки. Обтёрлась полотенцем — грубым, старым, которое пахло стиральным порошком и немного плесенью. Бросила в корзину трусики, которые одела утром. Краем глаза заметила вчерашние — лежали сверху. На них были пятна. Не её. Белёсые, подсохшие.

Кевин. Снова.

Поначалу, когда она узнала, что брат берёт её бельё и мастурбирует на него — или нюхает, или что там ещё он делает, — ей хотелось закричать. Устроить скандал. Сказать, что так нельзя, что это аморально, что он извращенец. Она даже поговорила с ним однажды — тихо, но строго. Он покраснел до ушей, пробормотал «извини», пообещал, что больше не будет. И несколько недель она не замечала чужих пятен на своем белье. Но потом это началось снова.

Думая, устроить скандал, рассказав родителям, или промолчать, она внезапно поняла: какая разница. Это его жизнь. Его проблемы. Они живут в свободной стране. Дома ходят в нижнем белье, когда никого рядом нет. Переодеваются друг перед другом без стеснения. Иногда она видела, как он смотрит на неё дольше, чем нужно. Иногда ловила его взгляд на своей груди или на бёдрах. И ничего. Всё равно. Пусть делает, что хочет. Ей уже давно всё равно.

Она надела свежие трусики, потом ночнушку — простую, хлопковую, белую, чуть прозрачную на свету. Волосы ещё влажные, капли падали на плечи.

Подошла к окну в своей комнате. Открыла его чуть-чуть — впустить холодный воздух. Села на подоконник. Посмотрела вниз — улица пустая, фонарь мигает, где-то лает собака.

А потом встала. И вернулась в гостиную.

Отец всё ещё сидел в кресле. Телевизор светил ему в лицо. Она подошла тихо, как в детстве. Села рядом на диван. Положила голову ему на плечо. Он не удивился. Просто обнял её одной рукой — привычно, тепло.

Она молчала. Он тоже.

Только сериал шёл фоном — приглушённые голоса, музыка, выстрелы.

Шерон закрыла глаза. Сегодня случилось то, что заставило всколыхнуться её мирно спящие чувства.

Хотела было начать разговор, но не сказала ничего. Просто сидела, дыша в такт отцу, и ждала, когда слова сами выйдут.

Титры пошли медленно, как всегда в этих сериалах: имена актёров, продюсеров, композиторов, благодарности спонсорам, логотипы студий. Отец не переключал — сидел, откинувшись в кресле, с кружкой остывшего чая в руке. Шерон всё так же лежала головой на его плече, чувствуя тепло его старого свитера и лёгкий запах табака, который он курил только на балконе, когда думал, что никто не видит.

Титры шли. Музыка стала тише. Экран начал темнеть. Шэрон вдохнула — глубоко, будто набирала воздух перед прыжком в холодную воду.

— Пап, — сказала она тихо, почти шёпотом, — мне предложили… переезд по системе обмена в институте. На следующий год.

Отец не сразу ответил. Сначала просто повернул голову, посмотрел на неё сверху вниз. Потом улыбнулся — медленно, тепло, как улыбался, когда она в детстве приносила ему рисунки или показывала двойку по математике, которую он всё равно называл «почти пятёркой».

— О как! — Он потрепал её по мокрым волосам, оставив ладонь на макушке, как делал, когда она была маленькой. — И куда?

Шерон молчала секунду. Сердце стукнуло сильнее — один раз, резко, как будто напомнило, что оно ещё живое.

— Сорбонна. Париж. Франция и… — Она запнулась. Слово застряло в горле, как комок.

Отец одобряюще подмигнул, не убирая руку с её головы.

— И?

Шерон сглотнула. Потом произнесла — уже не по-английски, а по-русски, тихо, но чётко, с тем самым лёгким ирландским акцентом на «р», который всегда заставлял бабушку улыбаться:

— И Гуманитарный университет. Санкт-Петербург. Россия.

Слова повисли в воздухе между ними.

Отец замер. Не от удивления — от чего-то другого. Что-то в его лице дрогнуло: не страх, не радость, а воспоминание, которое он давно спрятал глубоко.

Он медленно убрал руку с её головы, поставил кружку на столик. Повернулся к ней всем телом.

— Питер… — произнёс он по-русски, пробуя слово на вкус, как будто не говорил на этом языке уже годы. — Любимый бабушкин город.

Шэрон кивнула. Глаза у неё вдруг защипало — не от слёз, а от внезапной сухости.

— Профессор сказал, что я… одна из самых способных. И что у меня есть связь. Из-за бабушки. Из-за тебя. Отец молчал. Долго. Телевизор уже перешёл на заставку Netflix — красная надпись на чёрном фоне, тихий гул. Потом он вздохнул — тяжело, как будто сбрасывал с плеч что-то старое и тяжёлое.

— Знаешь, Шэронка… — начал он — Когда мама умерла, я думал: всё. Конец той жизни. Конец историй про Кёнигсберг, про русские корни. Я даже не хотел, чтобы ты слишком сильно говорила по-русски — чтобы ты не тащила это за собой, как я тащил. Чтобы ты была просто ирландской девочкой. Счастливой. Без этой… тоски.

Он замолчал. Посмотрел на неё — внимательно, долго.

— А теперь ты сама хочешь туда поехать.

Шэрон не ответила сразу. Она просто смотрела на него. В горле стоял ком.

— Я не знаю, хочу ли я, — сказала она наконец, — Я просто… устала здесь. Всё одинаковое. Всё… никакое. А там… там хотя бы будет холодно. И снег. И ветер. И что-то, что можно почувствовать.

Отец кивнул — медленно, как будто соглашался не с ней, а с кем-то внутри себя.

— Бабушка бы сказала: «Шэрон Патрикеевна, поезжай. Лиса должна бегать, а не сидеть в клетке».

Шерон слабо улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Она бы ещё добавила, что я буду дурой, если не поеду.

Отец усмехнулся.

— Нет. Она бы добавила матом. По-русски.

Они посмеялись — тихо, коротко, как люди, которые давно не смеялись вместе.

Потом он снова стал серьёзным.

— А мама что скажет?

Шерон пожала плечами.

— Скажет, что Париж красивее. И безопаснее. И романтичнее.

— А ты?

Шерон посмотрела в тёмное окно. За стеклом — Уиклоу, мокрый асфальт, жёлтый фонарь.

— Я думаю… что Париж — это красиво. А Питер — это… настоящее.

Титры шли медленно, как всегда в этих сериалах: имена актёров, продюсеров, композиторов, благодарности спонсорам, логотипы студий. Отец не переключал — сидел, откинувшись в кресле, с кружкой остывшего чая в руке. Шерон всё так же лежала головой на его плече, чувствуя тепло его старого свитера и лёгкий запах табака, который он курил только на балконе, когда думал, что никто не видит.

Титры закончились. Экран потемнел. Netflix тихо предложил «Смотреть дальше?».

Отец долго молчал.

Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, обнял Шерон за плечи и притянул ближе. Голос у него был низкий, спокойный, но с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил по-русски.

— Знаешь, доча… Я не буду тебя ни уговаривать, ни разубеждать. Это твой путь, Шэри, и тебе его вести самой. Но хочу предложить тебе вот что.

Он сделал паузу, будто подбирая правильные слова.

— В Париже ты уже бывала. Знаешь его. Видела Эйфелеву башню, Лувр, Монмартр. Всё красиво, всё знакомо. А в Санкт-Петербурге… Кажется, в конце июня там проводится какой-то праздник, что вызывает восторг у всех, кто его видел и побывал на нём. Что-то связанное с молодёжью, с парусами… Не помню точно. Алые паруса, кажется, или что-то в этом роде. Посмотри в интернете, уточни. Так вот. Если ты на днях подашь на визу, то как раз успеешь на него. Съездишь, посмотришь своими глазами. Побудешь там несколько дней, почувствуешь город. И заодно решишь — стоит ли соглашаться на предложение от института на целый год или нет. Как тебе?

Шерон молчала. Обдумывала.

В голове медленно прокручивались картинки: Невский проспект, который она видела только на фотографиях, белые ночи, о которых бабушка рассказывала с таким теплом в голосе, и теперь — этот праздник с парусами. Что-то большое, красивое, молодое. Что-то, что могло бы разбудить в ней хоть какое-то настоящее чувство.

Она подняла глаза на отца. В них уже не было той пустоты, которая сидела весь вечер.

— Тогда я так и поступлю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Спасибо, папа.

Отец улыбнулся — той самой улыбкой, когда уголки глаз собираются в морщинки.

— Не за что, дочь. А сейчас марш спать!

Он демонстративно поднял ладонь, будто собираясь шлёпнуть её по попке, как делал, когда она была маленькой и воровала печенье из банки.

Шэрон хихикнула — искренне, легко — спрыгнула с дивана и подбежала к лестнице на второй этаж, ведущей в их с братом спальни.

Уже стоя на третьей ступеньке, она обернулась. Послала отцу воздушный поцелуй — двумя пальцами к губам, потом вперёд. Отец поймал его в воздухе, прижал к щеке и подмигнул.

— Спокойной ночи, лиса.

— Спокойной ночи, пап.

Шерон поднялась наверх. На самой верхней ступеньке она чуть не столкнулась с Кевином — он спускался вниз, босиком, в одних боксерах, волосы растрёпаны, глаза полузакрыты. Они кивнули друг другу — коротко, привычно.

— Спокойной ночи, — пробормотал он сонно.

— Спокойной ночи, — ответила она.

Разошлись: она — в свою комнату, он — вниз, видимо в туалет.

Закрыв за собой дверь, Шерон легла в постель, не включая свет. Лежала на спине, глядя в окно. Небо было чистым, усыпанным звёздами — редкость для Уиклоу в конце августа. Что-то при встрече с Кевином царапнуло взгляд, но она не сразу поняла, что именно. Через несколько минут, когда глаза привыкли к темноте, дошло.

У Кевина оттопыривались трусы. Явно. Эрекция. Даже в полусне, даже спускаясь по лестнице.

Шерон хихикнула — тихо, в подушку. А потом рассмеялась по-настоящему, давясь смехом, чтобы не разбудить дом. Картинка была такой абсурдной, такой жалко-смешной: шестнадцатилетний брат, который наверно не так давно дрочил на её трусики, теперь вновь идёт в туалет с торчащим членом, чтобы, скорее всего, сделать это ещё раз.

Наверняка он сейчас заперся там, прижал её сегодняшние трусики к лицу, а они, к слову, почти ничем не пахнут, но это его не останавливает, и быстро-быстро двигает рукой, закусывая губу, чтобы не стонать громко.

От этой мысли между ног у Шерон внезапно разгорелось тепло. Сильное, внезапное, почти болезненное — как будто кто-то зажёг спичку внутри, и пламя начало лизать кожу изнутри. Она замерла, чувствуя, как тело реагирует: соски затвердели под тонкой тканью ночнушки, дыхание стало чаще, а внизу живота потянуло сладкой тяжестью.

Она не стала сопротивляться. Давно не чувствовала ничего подобного — это желание было чистым, своим, не навязанным Коннором или ритуалом. Оно росло, как волна, теплая и настойчивая.

Не долго думая, она сунула руку под ночнушку, между ног. Трусики уже были влажными — ткань прилипла к коже, горячая и скользкая. Пальцы скользнули под край, нашли губы — набухшие, чувствительные. Она провела по ним медленно, от входа вверх, к клитору. Кожа отозвалась мурашками по всему телу, как будто электричество пробежало от кончиков пальцев до шеи.

Шэрон закрыла глаза, откинулась на подушку. Дыхание стало глубже, прерывистым. Она начала двигать пальцами — кругами, сначала мягко, почти ласково, как будто заново знакомилась со своим телом. Тепло нарастало, превращаясь в жар: каждый кружок посылал волны удовольствия вверх, по позвоночнику, заставляя бёдра слегка дрожать.

В голове проносились картинки — хаотичные, яркие, как вспышки. Не Коннор. Точнее — не только он. Он был там, в начале: его член в её рту, но не по привычке, а с каким-то новым голодом. Потом образ сменился — Коннор опустился на колени перед Джоном Смитом, большим, властным, и взял его в рот, дроча себе, как сегодня в раздевалке. Шэрон представила, как стоит рядом, смотрит, и её пальцы ускорились, нажимая сильнее на клитор. Жар стал острее, как игла, пронзающая низ живота.

Потом Джон исчез, и появилась Сьюзан — стройная, с тёмной кожей, блестящей от пота. Она стояла раком, как сегодня, но теперь Шэрон была на месте Коннора: прижималась к ней сзади, чувствуя, как бёдра трутся о бёдра, как руки скользят по её спине. Шерон вдохнула резко, пальцы вошли внутрь — один, потом два, — и она почувствовала, как стенки сжимаются вокруг них, горячие и мокрые. Тело выгнулось чуть-чуть, ноги раздвинулись шире.

Образы мелькали быстрее: бездомный блондин с Grafton Street — он проснулся, посмотрел на неё голодными глазами, и вдруг она села на него верхом, прямо на улице, под дождём, чувствуя, как его грязные руки хватают её за бёдра. Шэрон застонала тихо в подушку, пальцы двигались теперь ритмично — внутрь-наружу, большой палец на клиторе, всё быстрее. Пот выступил на лбу, на шее, ночнушка прилипла к груди.

А потом мелькнул Кевин — сидит в углу ванной, смотрит, как её трахают другие: Коннор, Джон, Сьюзан, бездомный. Он дрочит свой член — в фантазии огромный, больше, чем у Джона, с венами, пульсирующий, — и смотрит на неё с таким желанием, что девушка почувствовала, как всё внутри сжимается.

Напряжение наросло — тугое, как пружина, готовая лопнуть. Её тело дрожало, бёдра сжимались вокруг руки, пальцы скользили в ритме, который она забыла, но тело помнило. Жар стал невыносимым, волны удовольствия катились одна за другой, всё сильнее, всё ближе к краю.

Оргазм пришёл незаметно и мощно, как волна, которая накрывает с головой. Она выгнулась на кровати — спина прогнулась дугой, ноги напряглись, пальцы замерли внутри, чувствуя, как стенки пульсируют, сжимаясь и отпуская. Из горла вырвался приглушённый стон — долгий, хриплый, — а тело затряслось в конвульсиях, волны прокатывались от низа живота к груди, к кончикам пальцев ног. Пальцы стали липкими, влажными — сок стекал по ладони, по бедрам. Трусики промокли насквозь, даже простыня под попой казалась влажной.

Она лежала, тяжело дыша, и улыбалась в темноту. Сердце колотилось, как после бега, кожа горела, но это был огонь жизни — не тошнота, не привычка, а чистое, забытое наслаждение. Как же давно она не кончала так. Несколько месяцев? Год? Два? Она уже почти забыла, что оргазм может быть таким — своим, настоящим, без чужих рук и приказов.

Через минуту она поднялась. Сняла мокрые трусики — ткань холодила кожу, когда она стягивала их с бёдер. Выскользнула из комнаты босиком, тихо-тихо, дошла до ванной. Открыла корзину для белья. И невольно улыбнулась.

Так и есть. На её сегодняшних трусиках появились свежие белёсые пятна — ещё не совсем высохшие.

«Бедный, бедный Кевин, — подумала она с неожиданной нежностью. — Неужели у тебя нет никого, кого бы ты представлял для разрядки? Или представляешь, но тебе нужен именно запах… которого на моих трусиках обычно и нет?»

Она захлопнула корзину. Трусики так и остались в её руке. Поднялась наверх. Открыла не свою дверь, а дверь Кевина.

Тихонько зашла. В комнате темно, только слабый свет луны через неприкрытое окно. Кевин спал — на спине, одеяло сбилось до пояса, дыхание ровное, глубокое. На стуле, как всегда, куча одежды — джинсы, футболка, носки, всё свалено без разбора.

Шэрон подошла ближе. Убедилась, что он не проснётся. И запихала мокрые, покрытые её выделениями и запахом трусики, в карман его джинс — глубоко, чтобы не выпали сразу. Потом так же тихо вышла, закрыв дверь без щелчка.

Вернулась в свою комнату. Легла. Улыбнулась блаженно, представляя, какого размера глаза будут у Кевина утром, когда он полезет в карман за телефоном или за мелочью.

«Шалость удалась», — подумала она, вспомнив фразу из фильма детства и закрыла глаза.

Уснула почти мгновенно — с улыбкой на губах и лёгким теплом внизу живота.

Завтра будет новый день.

Завтра она посмотрит, что такое эти «Алые паруса».

А пока — ночь. И впервые за долгое время она не чувствовала пустоты. И впервые за долгое время ей что-то снилось.