Ареолы стыда

Глава 1

Летний зной в университете казался всепроникающим, даже в подвальном помещении бассейна, где воздух висел тяжёлым туманом, насыщенным запахом хлорки и пота. Солнечные лучи едва пробивались сквозь узкие окошки под потолком. Жара снаружи, перевалившая за тридцать градусов, делала своё дело — вода в бассейне манила прохладой, а выход из неё ощущался как переход в парную.

Аня выбралась из бассейна одной из последних. Плавание всегда было для неё любимым занятием ещё со школы. Она поправила лямки слитного купальника, который плотно облегал её стройную фигуру с пышной, натуральной грудью пятого размера, и направилась к душевым.

Душевые были простыми — ряд открытых кабинок без дверей, разделённых лишь тонкими перегородками. Аня выбрала одну из крайних, повернула кран, и горячая вода хлынула, смывая соль и хлорку. Она быстро стянула мокрый купальник и долго стояла под струёй, позволяя воде стекать по обнажённому телу. Её рост — около ста семидесяти сантиметров — делал её заметной, но не слишком высокой; стройная фигура с подтянутыми мышцами от регулярных заплывов казалась ей самой обычной, ничем не выделяющейся. Волосы, тёмные и длинные, намокли и прилипли к шее. Аня принялась намыливать тело, растирая гель для душа по коже, и не забывая про очередь. Её руки спешно размыливали пену по пышной, тяжёлой груди, доставшейся ей от матери, опускались к животу, бёдрам, ягодицам, натирая их до красноты. Но даже здесь, в относительном уединении, она чувствовала лёгкий дискомфорт: звуки из соседних кабинок — плеск воды, обрывки разговоров — напоминали, что она не одна. В любой момент кто-то мог зайти и увидеть её голой со спины. «Уж лучше со спины, чем спереди», - подумала Аня.

Закончив, девушка выключила воду, взяла полотенце с крючка и плотно завернулась в него, от плеч до середины бёдер. Полотенце было тонким, из тех, что выдают в бассейне, — едва достаточным, чтобы скрыть тело. Она вошла в раздевалку и направилась к своему шкафчику.

Раздевалка представляла собой длинное помещение с рядами металлических шкафчиков вдоль стен, скамейками посередине и несколькими зеркалами у входа. Никаких кабинок для переодевания — здесь все привыкли к общей атмосфере. Девочки из группы и параллельного потока уже суетились, обнажённые тела мелькали тут и там без тени стеснения. Кто-то вытирался, кто-то одевался, кто-то сушил волосы. Воздух был ещё влажнее, чем в душевых, — пар от горячей воды смешивался с запахом шампуней и дезодорантов.

Тренер Ирина Сергеевна заглянула в раздевалку и крикнула:

— Девушки, поторопитесь! Через десять минут закрываемся!

Аня всегда предпочитала переодеваться быстро, незаметно, и на это у неё была веская причина. Но сегодня раздевалка была особенно переполненной — не меньше пятнадцати девчонок. Аня открыла шкафчик, достала трусики и, не снимая полотенца, ловко натянула их под ним — привычный манёвр, чтобы сохранить хоть немного приватности. Затем пришла очередь юбки — серой, до колен, из лёгкой ткани, подходящей для жары. Аня приподняла край полотенца и надела её, чувствуя, как материал скользит по всё ещё влажным бёдрам. Полотенце пока что прикрывало верх тела, и она чувствовала себя в относительной безопасности. Теперь лифчик. Аня порылась в шкафчике: сумка, блузка, телефон, туфли... Лифчика на месте не оказалось. Перерыла снова, вынимая вещи одну за другой — ничего. Сердце заколотилось чаще, ладони вспотели. Куда он делся? Аня оглядела пол вокруг скамейки, заглянула в соседний шкафчик — пусто. Злость накатила волной: кто-то взял? Специально? Чтобы поиздеваться?! Аня огляделась по сторонам, пытаясь выявить воровку. Но все, казалось, занимались своими делами, не обращая на неё внимания.

В университете у неё не было близких подруг, только поверхностные знакомые, и она знала, что за её спиной часто шепчутся. Зависть к её большой груди, полной и тяжёлой, с той формой, которая притягивает взгляды парней, — выражалась разными издёвками и грубыми, унизительными комментариями. «Слишком большая, как коровье вымя», «И как она плавает с такими бидонами?», «Сисястая корова», — такие обрывки доходили до неё иногда. А теперь лифчик пропал, и Аня в панике стояла в мокром полотенце, чувствуя себя уязвимой, как никогда.

Времени не поиски не было — тренер снова крикнула из коридора, чтобы девочки поторапливались. Аня сжала зубы, густо краснея от смеси злости и унижения. Придётся надеть блузку на голое тело, так как другой одежды у неё не было. Она взяла белую блузку — тонкую, летнюю, с короткими рукавами и, бегло оглянувшись по сторонам, скинула полотенце. Грудь обнажилась полностью: полная, плотная, с естественной тяжестью, которая заставляла её слегка покачиваться при движении. Ареолы были колоссальных размеров — огромные, расплывшиеся круги, занимающие большую часть поверхности каждой груди, темноватые, без чётких границ, словно разлитые по коже пятна с инвертными сосками, которые были погружены вглубь ареолы. Аня инстинктивно прикрылась левой рукой, но даже сквозь пальцы проглядывали эти широкие, доминирующие пятна — слишком большие, чтобы скрыть их ладонью. Правая рука потянулась за блузкой, но в этот миг она почувствовала на себе взгляды, и мир вокруг словно замедлился...

Она почувствовала это сразу — как холодный сквозняк по обнажённой коже. Взгляды. Не прямые, не наглые, но ощутимые, как прикосновения. Раздевалка на секунду затихла, а потом ожила — но уже иначе. Тихие перешёптывания, быстрые, как вспышки. Кто-то хихикнул — коротко, приглушённо, но достаточно, чтобы Аня услышала. Кто-то фыркнул — еле слышно, с явным отвращением. Эти взгляды и шепотки жалили, как осы.

Аня сгорбилась, спина округлилась, пытаясь сделать грудь меньше, незаметнее. Она чувствовала себя огромной, голой, выставленной на всеобщее обозрение. Пальцы дрожали, когда она натягивала блузку. Ткань прилипла к ещё влажной коже, обрисовывая всё — каждый изгиб, каждую выпуклость. Ареолы проступали сквозь тонкую ткань — тёмные, размытые, гигантские. Аня лихорадочно застёгивала пуговицы, но руки не слушались, пуговицы выскальзывали, а за спиной шепотки не утихали. Она не слышала слов — только приглушённый смех, фырканье, быстрые переглядывания, шелест одежды, который вдруг стал громче обычного. Она знала, что они смотрят. Воздух в раздевалке стал густым от чужого внимания. Стыд накатывал волнами — горячий, обжигающий. Щёки горели так, что казалось, кожа вот-вот вспыхнет. Горло сжималось от обиды.

Почему именно она? Она не сделала ничего плохого. Просто родилась такой. С такой грудью, с такими сосками... И всю жизнь она расплачивалась за эту свою «особенность», ещё со школьной скамьи. Грудь начала расти с шестого класса, а к выпускному достигла пятого размера. Как только в школе не обзывали её: сисястая корова, молочная ферма, доярка и прочее. И самое обидное, что из школы это перетекло и в университет.

И сейчас Аня стояла в раздевалке, сгорбленная, пытаясь спрятаться за тонкой тканью блузки, которая ничего не скрывала, и чувствовала на себе десяток взглядов — любопытных, оценивающих, брезгливых, завистливых.

Все пуговицы до самого горла застегнуть было просто невозможно из-за объёма груди. Верхние три пуговицы оставались расстегнутыми, обнажая верх пышных холмов. Пуговица посередине едва держалась, рискуя в любой момент лопнуть. Аня убрала влажные волосы в небрежный хвост, обула туфли, схватила сумочку и вышла из раздевалки почти бегом, не поднимая глаз.

Коридор университета встретил её лёгкой прохладой — воздух здесь был чище, без той удушающей влажности, что висела в раздевалке. Но стоило Ане шагнуть за порог на улицу, как жара ударила в лицо, словно открытая дверца раскалённой печи. Солнце стояло высоко, слепящее и беспощадное, лучи жгли кожу сквозь тонкую ткань блузки, а асфальт под ногами дымился, отдавая волны горячего воздуха, от которого перехватывало дыхание.

Аня быстро шла по территории института, но каждый шаг отдавался тяжестью — удушающая майская влажность делала воздух густым, а отсутствие лифчика превращало обычную прогулку в пытку. Обычно он впитывал пот, поддерживал грудь, не давая ей потеть так обильно, но теперь кожа горела и покрывалась потом без всякой преграды. Блузка моментально намокла, прилипла к телу как мокрая тряпка и стала почти прозрачной — особенно на груди, где огромные ареолы проступали двумя тёмными, размытыми пятнами, от чего создавалось впечатление, что вся её грудь состоит из одной ареолы. Аня чувствовала, как пот стекает по ложбинке между грудей, пропитывая материал ещё сильнее, и от этого ощущение уязвимости только нарастало — словно она шла по улице полуголой.

Она вышла за ворота института и остановилась на автобусной остановке, изнывая от жары, обливаясь горячим потом. Капли катились по вискам, по шее, собирались в ложбинке груди, пропитывая блузку до нитки. Остановка была забита студентами: толпа человек пятьдесят. Для Ани это был сущий ад. Она стояла среди этой массы, чувствуя себя под прицелом десятков глаз. Парни пялились открыто — бросали взгляды на её грудь, где блузка уже ничего не скрывала, и на лицах мелькали улыбки: то ехидные, то откровенно похотливые, сопровождаемые тихими смешками и перешёптываниями. Девушки рядом косились с осуждением, фыркая или закатывая глаза, их шепотки резали уши.

Аня ощущала себя полностью обнажённой в этой толпе — большая грудь, тяжёлая и заметная, притягивала внимание как магнит, а огромные ареолы, проступающие под мокрой тканью, казались ей клеймом позора. Она инстинктивно сгорбилась, прикрыть грудь незаметно - было просто невозможно. Как назло, от этих взглядов она потела ещё сильнее. Тело предательски реагировало: бугорки на ареолах затвердевали от постыдного внимания, соски, изначально скрытые в складках, набухли, выпирая вперёд как толстые, мясистые пеньки, образуя заметные конусы под блузкой — словно пули, торчащие сквозь ткань и видимые всем вокруг. Стыд жёг кожу, щёки пылали — Аня хотела исчезнуть, провалиться сквозь землю, но стояла там, в этом аду, под прицелом чужих глаз, чувствуя себя одновременно объектом насмешек и вожделения.

Наконец подъехал автобус — старый, с гудящим мотором, который только усилил жару. Аня протиснулась внутрь, чудом заняв свободное место на заднем сиденье, лицом по ходу движения. Она села у окна, сжимая сумку на коленях, надеясь, что здесь будет легче, но эта поездка обернулась для неё сущим кошмаром...

Автобус был набит до отказа — душный, как сауна, с запахом пота, пыли и перегретого металла, окна едва приоткрыты, кондиционера не было и в помине. Напротив неё сидели двое первокурсников — худощавые парни с рюкзаками, казавшиеся Ане, студентке четвёртого курса, прыщавыми сопляками, едва вышедшими из школы. Они откровенно пялились на её грудь, где блузка, пропитанная потом, уже почти ничего не скрывала — огромные ареолы проступали как тёмные, расплывшиеся круги, а набухшие соски торчали вперёд. Аня ощутила себя в полной безысходности: прикрыть грудь было невозможно.

Помимо этих двоих, на неё пялились и другие. Трое арабов, стоявших в проходе, уставились с кривыми улыбками, обнажающими жёлтые зубы. Их похотливые взгляды скользили по её груди без стеснения, с явным интересом, который только усилил её стыд. Пара девушек ниже по проходу косились с явным осуждением и пренебрежением, губы кривились в гримасах, шепотки были полны презрения.

Это был сущий ад для Анны — она сидела зажатая в этом тесном пространстве, чувствуя себя выставленной на всеобщее обозрение, как экспонат в витрине. Лицо пылало от стыда, горло пересохло, руки так и тянулись вверх, желая прикрыть грудь, но она заставляла себя держать их на коленях, крепко сжимая сумочку.

Душно было невыносимо, и девушка потела ещё сильнее — блузка буквально прилипла к сиськам, становясь прозрачной от влаги, и всё было видно... Большая грудь с огромными, расплывчатыми, тёмными ареолами просвечивалась насквозь, соски предательски набухли, став твёрдыми, бугорки торчали вперёд, крупные, мясистые. Всё это было открыто, откровенно заметно десяткам людей вокруг. Аня чувствовала, как пот льёт по вискам, стекает по шее, собирается в ложбинке между грудей, пропитывая ткань ещё больше; даже ляжки слиплись от пота под юбкой, вызывая дополнительный дискомфорт. Лицо девушки стало красным от стыда и жары. Пальцы крепко сжимали сумочку, впиваясь ногтями в кожаный ремешок.

Чтобы хоть как-то абстрагироваться от этого позора, она сунула наушники в уши, подключила к телефону и отвернулась к окну, включив музыку — громкую, ритмичную, чтобы заглушить шум автобуса, смешки, шепотки и свой позор...

Это помогло — немного. Лучше не видеть их взглядов, понимала Аня, лучше не замечать, как они пялятся, шепчутся, улыбаются. Она уставилась в окно, глядя на проносящиеся мимо здания, деревья, пытаясь раствориться в мелодии, но стыд всё равно сидел внутри, как ком в горле, напоминая о каждой секунде этого унижения.

Постепенно автобус редел — студенты выходили на своих остановках, толпа рассасывалась, и вскоре вокруг Ани не осталось никого, кроме этих двух первокурсников, сидящих напротив. Она старалась не замечать их, но эти мерзавцы, эти козлы! открыто пялились на неё, улыбались и шептались, не стесняясь. Аня видела их рожи в отражении окна автобуса — размытые, но достаточно чёткие, чтобы разглядеть ухмылки, быстрые переглядывания, жесты в сторону её груди.

В один момент она не выдержала и нажала кнопку паузы на телефоне. Музыка затихла. И тут до её ушей донеслись их голоса, наглые, совершенно не шёпотом. Небось думали, что она ничего не слышит, так как у неё в ушах наушники. Один из них говорил второму:

– Ебать огромные соски! Вот это блямбы!

Анино лицо залилось краской стыда. Она стиснула челюсть, пальцы задрожали на ремешке сумочки. "Вот же суки малолетние!" — подумала она, борясь с желанием повернуться и влепить им пощёчину.

Второй, громко, без стыда и совести, отвечал:

– Она похоже вообще не видит, что её бидоны просвечиваются.

– Соски просто пиздец, бро! Никогда не видел таких гигантских!

– Ага, на всю сиську. Уродство какое-то.

Аня едва сдержалась, чтобы никак не подать виду, что всё слышит. Её зубы уже скрипели, сдерживая гнев, а лицо краснело и потело от стыда. Эти прыщавые козлы обсуждают её, как хотят! Их липкие, грязные комментарии резали девушке уши и ущемляли её гордость.

– Гляди, как торчат, – шептал один. – Прям выпирают буграми. Пупырышки аж видны! Я в ахуе, чел!

Он рассмеялся, противным подростковым голоском. Аня шумно дышала, стараясь не выдать никакой реакции. Она смотрела в окно, но всё расплывалось перед глазами.

– Вот это вымя конечно, – хмыкнул один из них. – Сука, всё видно! Я в ахуе! Она чё вообще не допедривает, что всё видно?

– Ну раз без лифона ходит, то может специально сиськами светит?

– Ща я сфоткаю незаметно, – прошептал второй, и Аня заметила краем глаза, как он достаёт телефон из кармана.

Вот сейчас ей нужно что-то сделать! Что-то предпринять! Внутренний голос кричал: "Сделай что-нибудь! Тебя сейчас сфотографируют, а потом выложат в чат универа! Не оберешься позора!" Но Аню словно парализовало, она боялась пошевелиться. Стоит ей как-то прикрыться, и это выдаст её, они поймут, что она всё слышала. Слышала и ничего не делала, что ещё позорнее для неё.

– Ебать пеньки! Никогда таких не видел! – откровенно насмехался тот, что с телефоном. - Ща...

И тут сверкнула вспышка и раздался щелчок. Аня едва заметно вздрогнула и моргнула.

– Блять... – воровато выругался парнишка, так тупо спалившийся.

Но Аня не повернула головы. Эта вспышка камеры и щелчок снимка что-то в ней пробудили. В ней будто разорвалась бомба. Острое осознание того, что её нагло и откровенно фотографируют в просвечивающейся блузке, где видны её сиськи, вызвало совершенно неожиданный эффект.

Она поняла: они её только что сфотографировали. Не просто увидели, не просто обсудили — зафиксировали. Её грудь, мокрую от пота блузку, через которую просвечиваются огромные тёмные круги ареол, всё это теперь лежит в телефоне у этого прыщавого гадёныша. Её грудь, её огромные ареолы, её стыд — теперь в чужих руках, готово быть показано, высмеяно, передано дальше.

Стыд накрыл её с новой силой — такой, что хотелось завыть. Щёки горели, горло сжималось, глаза щипало. «Это конец, — подумала она. — Сейчас он выложит её фото в сеть, и завтра весь университет увидит её «большой» позор. Все будут шептаться, показывать друг другу фото, смеяться. Я никогда не отмоюсь от этого».

Но одновременно с этим стыдом, с этим ужасом, внизу живота вспыхнуло тепло — резкое, внезапное, как удар током. Оно разлилось ниже, в промежность, и Аня почувствовала, как её половые губы набухли и разошлись, а из щели начала течь густая, горячая смазка. Трусики мгновенно промокли, ткань прилипла к коже, и каждый толчок автобуса заставлял влажную щель тереться о хлопок, вызывая лёгкие, почти болезненные спазмы.

«Нет, нет, нет... — пронеслось в голове. — Этого не должно быть. Меня унижают, меня фотографируют, как шлюху, а я... теку?! Почему?»

Она сжала бёдра так сильно, что мышцы задрожали, но это только усилило ощущение: смазка вытекла ещё больше, капля стекла по внутренней стороне бедра, оставляя скользкий след. Соски, и без того торчащие, стали каменными, каждый вдох заставлял их тереться о мокрую ткань, посылая импульсы прямо в клитор. Аня почувствовала, как он набух, как будто проснулся и теперь пульсировал в такт её сердцу.

«Они меня видят. Они меня снимают. И от этого... я теку... Я же должна злиться, как-то реагировать, должна хотеть спрятаться, провалиться сквозь землю. А вместо этого тело... хочет, чтобы они смотрели дальше? Чтобы они сказали ещё что-нибудь грязное и унизительное?»

Мысли путались, стыд и возбуждение сплетались в один узел. Она знала, что это неправильно, что это стыд и позор. Но тело не слушалось: влагалище сжималось, выделяя ещё больше смазки, клитор пульсировал, требуя прикосновения. Аня сидела, уставившись в окно, и чувствовала, как между ног всё мокрое, горячее, готовое взорваться от одного только осознания: её тело, её сиськи, её позорные гигантские ареолы — сейчас в объективе камеры, и это вызывает у неё оргазмическое напряжение. Она не шевелилась. Только дышала чаще, пытаясь не выдать себя. Но внутри уже начался необратимый сдвиг: стыд, который всю жизнь был её тюрьмой, впервые стал чем-то другим — сексуальным топливом. Не полностью, не осознанно, а всего лишь искрой.

Автобус продолжал ехать. Аня сидела, сжимая сумочку, чувствуя, как трусики полностью промокли, и не знала, что делать с этим новым, страшным и сладким знанием о себе. Не знала, как реагировать на то, что её откровенно сфоткали. Она просто не подавала виду, что заметила это, что лишь усиливало чувство позора, который превращался в горячее, влажно тепло между бёдер.

– Походу не заметила... — прошептал «фотограф».

– Думаешь?

– Да хз... Вроде нет...

– Давай, ещё раз сфоткай её сиськи. Только без вспышки, дебил!

«Да, сфотографируй меня», — мысль пронеслась в голове Ани, как горячая волна, медленно прокатившаяся по всему телу от горла до низа живота. Она не успела даже испугаться этой мысли — тело отреагировало раньше разума. Аня едва заметно подалась грудью вперёд, всего на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы соски сильнее вдавились в мокрую ткань блузки. Они пульсировали, налились жаром, стали толстыми и твёрдыми, натираясь о хлопок при каждом вдохе, посылая острые разряды удовольствия прямо в промежность.

Возбуждение смешалось со стыдом в такой пропорции, что у Ани перехватило дыхание. Но стыд теперь был другим — он питал возбуждение, делал его сильнее, превращал унижение в сладкую, запретную тягу.

Краем глаза она видела, как парень поднимает телефон, делая вид, что просто листает что-то на экране, а сам целится объективом в её грудь. Мысль о том, что её нагло фотографируют в просвечивающейся блузке, где огромные соски, которых она стыдилась всю жизнь, прекрасно видны, вызывала не только стыд, но и сильное, тянущее возбуждение, которое мгновенно пропитало трусики густой влагой.

То, что Аня сделала дальше, она сама не смогла бы объяснить даже себе. Возбуждение полностью завладело ею. Она медленно подтянула сумочку выше на бёдра, и начала плавно разводить колени в стороны. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Ей хотелось зажмуриться, спрятаться, исчезнуть — но ноги продолжали раздвигаться шире, якобы случайно...

По тому, как парни разом замолчали, Аня поняла: они увидели. Увидели её белые трусики, полностью промокшие, прилипшие к коже, с тёмными пятнами выделений, с блестящими дорожками по внутренней стороне ляжек. Аня представляла это так ярко, что сама едва не застонала: трусики насквозь мокрые, липкие, облепившие набухшие половые губы, щель между ними слегка приоткрыта, клитор проступает бугорком сквозь ткань. И эти мальчишки это видят. Но молчат. Молчат от шока. Она смогла шокировать их ещё больше, вызвать эту мощную реакцию одним движением бёдер. Это мысль пропитала девушку внезапной силой и гордостью, смешанными со стыдом и позором.

«Фотографируй! Фотографируй меня!» — кричало внутри неё, и она чуть шире раздвинула колени.

– Фоткай! — прошипел второй парень, будто услышав её мысли. — Быстрее, блять! Ты видишь?

– Вижу, вижу! — пропыхтел фотограф. — Фоткаю! Ебааать...

– Ты видишь?!

– Да, вижу! Тихо!

Аня замерла, боясь даже дышать. Возбуждение было таким сильным, что тело дрожало. Влагалище выделяло густую, тёплую влагу — она чувствовала, как она течёт, пропитывая трусы, стекая между резинкой и ляжками, оставляя скользкие следы по ягодицам. Пизда горела, трусы прилипли к половым губам, обрамляя щель.

«Они всё видят. Мои просвечивающиеся сиськи, мои мокрые трусы. Боже, какой позор!»

Стыд и возбуждение смещались в странный коктейль — девушка дрожала от смеси чувств, тело было горячим, мокрым, готовым. Она не могла остановиться. Ей хотелось, чтобы они продолжали смотреть, фотографировать, шептаться. Хотелось показывать себя им. Хотелось показать больше...

Но тут автобус затормозил на её остановке. Аня поняла это, когда увидела знакомый рынок за окном. «Моя остановка!» Она чуть не пропустила её, увлёкшись демонстрацией себя. Девушка быстро вскочила на ноги — тяжёлые сиськи колыхнулись под блузкой, белые трусы мелькнули под юбкой. Красная от стыда, Аня выскочила из автобуса, так и не взглянув на парней.

Быстрым шагом она шла домой, пытаясь убежать от взглядов прохожих, прикованных к её пышной груди и огромным соскам, просвечивающимся под блузкой. Она знала — эти первокурсники её запомнят. Они учатся в одном универе. Они расскажут друзьям, покажут фото. Скоро все будут о ней говорить и шептаться у неё за спиной. Но реакция девушки сейчас была неоднозначной. Стыд и позор мешались с горячим, мазохистским возбуждением. С этими мыслями Аня ворвалась в свою квартиру и закрыла дверь, спрятавшись от мира.

Сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться из рёбер, подгоняемое бурей противоречивых эмоций — стыдом, который жёг кожу, и тем странным, горячим возбуждением, которое не отпускало, пульсируя внизу живота. Она стояла секунду, опираясь ладонями о дверь, пытаясь отдышаться, но воздух в лёгких казался густым, как сироп.

Квартира встретила её приятной прохладой — окна зала выходили на теневую сторону, и Аня всегда ценила эту съёмную однушку за просторный зал и большую кухню, где можно было дышать свободно. Дверь балкона была открыта, окно на нём распахнуто, и лёгкий ветерок ворошил шторы, принося запах начавшегося лета.

Первым делом она стянула с себя насквозь мокрую от пота блузку — ткань прилипла к телу, как вторая кожа, и Аня почувствовала облегчение, когда бросила её на пол. Затем юбка соскользнула вниз, обнажив бёдра, а за ней — вульгарно мокрые, липкие трусики, пропитанные смесью пота и смазки. Она скомкала всё в комок и засунула в стиральную машину, стоявшую в углу кухни, добавив порошка и запустив цикл на быструю стирку. Машина заурчала, и этот звук на миг вернул её в реальность, но эмоции не утихли — они кружили в голове, как вихрь.

Голая, Аня прошла в зал и остановилась перед зеркальным шкафом-купе, который занимал всю стену от пола до потолка. Отражение смотрело на неё в упор: стройная фигура с узкой талией, подтянутыми бёдрами и упругой, мясистой попой. Но взгляд сразу приковала грудь — полная, пятого размера, с естественной формой капли, тяжёлая, но упругая. Ареолы доминировали на ней: гигантские, расплывшиеся, без резких краёв, они покрывали почти три четверти каждой груди, темноватые, с оттенком розового вина, усеянные множеством крупных, выпуклых бугорков Монтгомери, которые создавали неровную, рельефную поверхность, словно усыпанную мелкими холмами. Соски прятались в глубоких складках этих ареол — инвертированные, как маленькие впадины, но сейчас, от возбуждения, они слегка выпирали, становясь широкими, толстыми пеньками, мясистыми, без лишней длины, как короткие столбики.

Аня подняла руки и коснулась груди, ощупывая её пальцами — сначала нежно, затем сильнее, сжимая плоть. Грудь досталось ей от матери, у которой даже в свои сорок пять лет грудь оставалась крепкой, плотной, большой, словно время её не коснулось. Вместо того, чтобы гордиться такими уникально пышными формами, Аня стыдилась своей груди, будто это какое-то проклятье. Особенно в школе...

Воспоминания нахлынули: в школе, на уроках, мальчишки сзади расстёгивали ей лифчик через блузку, и она, краснея, бежала в туалет, чтобы застегнуть, слыша смех за спиной. Или тот день в девятом классе, когда на уроке химии блузка порвалась по шву на груди от слишком резкого движения — ткань треснула, обнажив край ареолы, и весь класс замер, а потом разразился хохотом, а учительница сказала: "Рубашку нужно выбирать по размеру, Зенькова". Аня тогда проплакала весь вечер дома, глядя в зеркало и ненавидя эти "пятна", которые делали её объектом насмешек.

"Почему не маленькие, аккуратные, как у других?» — размышляла она теперь, щупая ареолы, проводя пальцами по бугоркам. Она гуглила это тысячу раз: почему ареолы такие большие, что такое бугорки Монтгомери, зачем они нужны. Читала, что это железы, которые смазывают кожу при кормлении, что у всех они есть, но у неё — как будто их рассыпали горстями, крупные, заметные. И соски эти инвертированные — прячутся, как трусы, но при возбуждении вылазят, как будто хотят быть увиденными.

От злости она впилась ногтями в тёмные, огромные ареолы, выкручивая их грубо, словно пытаясь наказать за то, что они такие вульгарные, такие большие. Кожа покраснела, но боль только усилила что-то внутри — то постыдное возбуждение, которое она почувствовала в автобусе. Оно вернулось, как эхо, разгораясь внизу живота. Противоречивая мысль вспыхнула: "Я хочу, чтобы кто-то их увидел. Пусть смотрят, пусть видят эти уродливые пятна, пусть насмехаются — это будет моим наказанием. За то, что они такие, за то, что я такая. Показать — значит наказать себя, выставить на посмешище!"

Это желание было садомазохистским — смесь злости на свои формы и странного, тягучего возбуждения, которое росло от одной только идеи публичности. Стыд жёг, позор душил, злость кипела — "За что мне это? Почему не нормальные соски, как у всех?!" — но одновременно она мяла сиськи сильнее, крутила ареолы, чувствуя, как возбуждение переплетается с этой яростью, делая всё острее. Ей нужно было, чтобы их увидели — как на остановке в толпе, как в переполненном автобусе, — чтобы стыд стал невыносимым, но и... желанным.

Аня стояла перед зеркалом, тяжело дыша, всё ещё ощущая, как внутри неё бушует этот странный, невыносимый коктейль. Стыд не отпускал — он сидел в груди, как раскалённый ком, заставляя щёки пылать и горло сжиматься. Но возбуждение было сильнее. Оно пульсировало внизу живота, разливалось по бёдрам, заставляло кожу гореть.

Она подняла руки и грубо схватила грудь, почти яростно впиваясь пальцами в упругую плоть. Сжала так, что пальцы утонули в упругой плоти. Взвешивала их на ладонях, подбрасывала, чувствуя, как тяжёлая масса шлёпается обратно, качается из стороны в сторону. Потом ударила снизу ладонью — раз, другой, третий. Грудь колыхнулась, шлёпнулась о рёбра с влажным звуком.

– Корова сисястая! — выругалась она на себя, голос дрожал от злости и чего-то ещё, от чего между ног стало ещё жарче.

Она шлёпнула снова, сильнее, стиснув зубы.

– Отрастила вымя! — прошипела она, глядя себе в глаза в зеркале.

Она подняла руки вверх, сплетя пальцы над головой. Грудь приподнялась, натянулась. Она потрясла сиськами из стороны в сторону — тяжёлые шары шлёпались друг о друга, издавая влажный, неприличный звук.

– Смотрите, какие у неё огромные сиськи! — передразнивала она всех, кто когда-либо смотрел на неё с осуждением или похотью. — Бидоны с молоком!

Она опустила взгляд на соски, скривилась и выругалась сквозь зубы:

– Ох... Смотрите, какие огромные соски! Фу, какое уродство! Видны даже через одежду! Здоровенные кляксы на всю сиську!

Аня фыркнула и схватила соски пальцами. Сжала, потянула, выкрутила. Боль смешалась с удовольствием, соски предательски вылезли из складок ареол полностью, торча вперёд толстыми, мясистыми конусами. Ареолы набухли, порозовели, бугорки Монтгомери проступили ещё отчётливее, как будто кожа сама решила подчеркнуть свою вульгарность.

Она вспомнила, как всю жизнь мучилась из-за этих ареол. Как они выпирали из-под любого лифчика, особенно спортивного или купальника. На пляж она вообще не ходила после нескольких случаев, когда отдыхающие пялились на неё, как на уродину, а мужики — как на шлюху, потому что края ареол всегда торчали из-под ткани. В летних платьях, вечерних нарядах — достаточно было лёгкого декольте, и соски были видны, края ареол сразу лезли наружу. Поэтому она всегда выбирала глухие кофточки под горло, простые рубашки, толстые лифчики, которые натирали кожу до красноты, но хотя бы скрывали уродство.

А теперь... теперь она стояла голая перед зеркалом и злилась на свои сиськи так, что хотелось их разорвать, словно плюшевую игрушку, и выпустить из них весь наполнитель.

Вспоминая всё это, Аня вдруг осознала, сколько же она намучалась, сколько стыда и комплексов пережила из-за своих сосков. Годы пряток, годы слёз, годы ненависти к собственному телу. Накатила такая злость — горячая, ослепляющая, — что она крикнула в зеркало, прямо в своё отражение:

– Да пошли вы НАХУЙ!

Голос сорвался, эхо ударило по стенам пустой комнаты. Она стояла, тяжело дыша, с дрожащими руками, и чувствовала, как злость отступает, уступая место внезапной смелости и уверенности.

«Хватит», — решила она. «Надоело прятаться! Пусть смотрят! Как те мальчишки в автобусе!»

Она снова вспомнила, как пережила неожиданное возбуждение от их наглых взглядов и пошлых комментариев. Руки скользнули ниже, по плоскому животику, по талии, по бёдрам. Аня посмотрела на себя новыми глазами. Стройная талия, широкие, но не толстые бёдра, плоский живот, стройные ноги. Идеальный рост, чтобы не быть дылдой и карлицей. И эта грудь... с этими огромными, тяжёлыми сиськами она выглядела... впечатляюще. Вульгарно, неприлично, но впечатляюще.

Пальцы дошли до гладковыбритого лобка, коснулись липких половых губ. Раздвигая их, Аня поразилась тому, как обильно она течёт. По ляжкам стекали целые потоки выделений. Щёлка была такой мокрой, что пальцы чвакали, касаясь её. Клитор набух, выступил из-под капюшона, чувствительный, горячий. Аня закусила губу и начала ласкать себя — сначала медленно, скользя снизу-вверх по половым губам, затем выше, к клитору, слегка надавливая и массируя бугорок. Левой рукой она продолжала мять грудь, сжимая её крепко, грубо. В голове крутились образы — она в тонкой белой майке без лифчика на оживлённой улице, все видят её гигантские ареолы, соски торчат сквозь ткань, люди оборачиваются, шепчутся, фотографируют...

От этих картин возбуждение стало невыносимым. Она согнула ноги в коленях, опёрлась спиной о зеркало и ускорила движения пальцев. Клитор пульсировал под подушечками, щель хлюпала, выделения стекали по ляжкам и вниз по голеням. Грудь колыхалась в такт движениям руки. Через минуту она кончила — резко, сильно, с тихим стоном, который сорвался с губ. Тело задрожало, колени подкосились, она едва не упала, опираясь спиной о зеркало. Дыхание вырывалось короткими толчками. Между ног всё было мокрым, горячим, липким.

В этот момент машина пискнула, сигнализируя об окончании стирки.

Аня выдохнула, пытаясь унять дрожь в ногах, и поковыляла на кухню. Вынула мокрую одежду из машинки, бросила в таз и направилась к балкону. Но на пороге замерла, как будто ударилась о невидимую стену.

Она была абсолютно голая. Грудь открыта, соски торчали от возбуждения. Окно балкона распахнуто настежь — ни одной шторы, ни жалюзи. С улицы доносились крики дворовых мальчишек — они носились под окнами, гоняя мяч, орали, матерились, как взрослые. Аня жила на втором этаже. Достаточно было выйти на балкон — и всё. Они увидят. Всё...

В голове сверкнула мысль — острая, как лезвие, опасная, манящая. Экстрим. Сердце заколотилось так, что стало больно в груди. Она подняла ногу, занесла её над порогом... и переступила.

Двор лежал внизу — вытоптанная трава, несколько кривых деревьев, орава школьников лет 12–14, орущих на весь район. Воротами им служили стволы деревьев. Аня стояла на балконе с голой грудью, при полностью открытом окне. Она была для них как на ладони — стоило только поднять глаза. Тёплый ветер коснулся кожи, обжёг соски — они мгновенно стали каменными. Дрожь опасности пробежала по всему телу, от шеи до бёдер. Аня ощутила новый прилив возбуждения — горячий, липкий, почти невыносимый. Между ног всё было мокрым, щель пульсировала, выделения стекали по внутренней стороне бёдер.

Она медленно поставила таз на столик и взяла блузку. Бельевые верёвки висели под потолком балкона — внутри, а не снаружи, как у многих, но это ничего не меняло. Краем глаза она заметила, как несколько голов повернулись вверх. Мальчишки замерли, тыкая пальцами друг другу, показывая на верх. Двор затих. Крики стихли, остался только шёпот, смешанный со смешками.

Аня отвернулась и больше не смотрела вниз. Дрожащими руками начала вешать блузку на прищепки. Руки подняты, грудь вытянулась вперёд, колыхалась от каждого движения. Ветер играл с сосками, они торчали, как толстые пеньки, ареолы покрылись мурашками. До неё донеслись обрывки мальчишеских шепотков снизу:

— Смотри! Смотри!

— Там тёлка с голыми сиськами!

— Офигеть буфера!

Аня прислушивалась, вешая вещи специально медленно. Они всё видели. Отлично видели. Она стояла прямо у открытого окна, ощущая лёгкий ветерок на голой груди.

— Пятого размера! — услышала она писклявый шёпот. Аня улыбнулась краем губ. Этот мальчишка поразительно точно угадал. Это почему-то умиляло её.

Она взяла юбку и начала вешать. И тут донеслось:

— Ебать, соски огромные! Глядите!

— Ух ты!

Аня снова улыбнулась краем губ. Кожа раскраснелась от стыда и внимания. Но возбуждение раскалялось в промежности. Ощущения были новыми, экстремальными, на грани фола. И это было так притягательно. Она взяла последнюю вещь из таза — трусики. И тут ей в голову пришла безумная идея...

Аня медленно начала расправлять мокрые трусики, держа их за резинку прямо у самого края окна. Она растянула их в руках, как будто показывала трофей, и в один момент разжала пальцы. Трусики полетели вниз и шмякнулись в траву. Аня повернулась, высунув голову из окна. Взгляд скользнул по белым трусам, лежащим на земле, и следом — на мальчишек. Левая рука обхватила грудь, прикрывая её, но скрыть огромные ареолы было невозможно — они выпирали между пальцами, тёмные, расплывшиеся пятна. Лицо девушки залилось краской смущения, но в глазах мелькнула уверенность и игривость.

— Ой, мальчики! — крикнула она вниз. — Вы не поднимете мою вещь?

Толпа сорванцов метнулась к трусикам на перегонки. Больше всех преуспел конопатый парнишка с взлохмаченными кудрями. Он схватил их, подпрыгнул и посмотрел вверх. Другие столпились вокруг него, задрав головы. Аня стояла в проёме окна, прикрывая массивные сиськи одной рукой, но они то и дело вываливались между пальцами — тяжёлые, как мешки с песком, приходилось их постоянно поправлять.

— Принесите их пожалуйста, — попросила она, улыбаясь парням сверху. — Квартира двадцать четыре.

— Да, конечно! — хором заорали голоса. Они всей толпой бросились огибать дом. До Ани донеслись обрывки их криков:

— Дай мне! Дай мне потрогать!

Аня с умилением покачала головой и вернулась в комнату, дрожа от волнения и возбуждения. Сердце галопом скакало в груди. Нельзя встречать их полностью голой — решила она и натянула домашние короткие красные шортики с белыми лампасами. Но верх надевать не стала...

И тут раздался звонок в дверь. По-прежнему прикрывая пышные груди одной рукой, Аня пошла открывать.

На пороге стояла дюжина мальчишек, с огромными, сверкающими глазами. Такого восхищения в чужих взглядах она никогда прежде не видела. На её лице растянулась непроизвольная улыбка. Но мальчики не смотрели ей в глаза — их взгляды были прикованы к её шарам, к огромным ареолам сосков, выглядывающим из-под её пальцев. Ладонь и предплечье были неспособны прикрыть столь широкие ареолы.

— Спасибо, — промолвила Аня с улыбкой, вытянув правую руку.

Конопатый мальчишка протянул её мокрые белые трусики. В чём Аня не сомневалась, они побывали в руках у каждого из его друзей.

— Не за что, — смущённо улыбнулся он, и все остальные тоже заулыбались, не отрывая глаз от её груди. Аня задержалась ещё на пару секунд, с игривой улыбкой оглядывая местную шпану и позволяя им эти несколько секунд ещё поразглядывать её большие сиськи с набухшими, огромными ареолами.

— Вы очень милые, — промолвила она, потянув на себя дверь. – Ещё раз, спасибо...

Их шеи вытянулись вслед за дверью, провожая её взглядами. Когда до дверного косяка оставалось около 20–15 сантиметров, Аня убрала руку с груди. Сиськи колыхнулись, опускаясь вниз. На долю секунды мальчики, стоявшие ближе к двери, увидели её грудь полностью голой. А затем дверь закрылась.

Аня прижалась к ней спиной, учащённо дыша. На лице сияла озорная улыбка, а возбуждение от столь экстремального засвета жгло промежность. Девушка кинулась к кровати, упала на неё, лихорадочно сорвала с себя шорты и принялась тереть бесстыже мокрую, текущую щель, вспоминая лица мальчишек и то, как она стояла перед ними, прикрывая массивные груди одной рукой. Эта игра безумно возбудила её и что-то перещёлкнуло в сознании, пробудив необыкновенный фетиш, который в будущем целиком и полностью захватит сознание Анны...

Продолжение следует...

За следующей частью этого рассказа и других моих работ обращайтесь в личные сообщения на сайте или на почту torres9111@mail.ru или на boosty. Заходите в мой профиль на сайте и смотрите все публикации автора.

Все мои рассказы есть на Boosty - https://boosty.to/russel91

Также пишу на заказ. На любые темы, по вашему сценарию, предпочтениям и пожеланиям. Обращайтесь!