Если бы Агата Кристи добавляла в свои детективы немного легкого порно…

Суперинтендант Бэрроу ехал в Грехенхэм-холл в скверном расположении духа. 

Еще неделю назад старая леди Грехенхэм жаловалась ему на письма с угрозами, которые получал ее муж, сэр Рональд. Бэрроу отнесся к ним так же, как и любой другой отнесся бы на его месте: либо соседские шуточки, либо — того хуже — фантазии родовитой старухи, сбрендившей от собственной знатности. Ни на то, ни на другое у суперинтенданта не было времени, — тем более, что Сильвия Грехенхэм была склонна к мистике и то и дело поминала каких-то духов. И вот на тебе: убийство. Правда, не дряхлого сэра Рональда, а молодого Беверли, приехавшего погостить в Грехенхэм-холл. Но начальству-то все равно, кого убили, ему бы дай только повод придраться. 

В итоге Бэрроу достался нагоняй, а с ним и прозрачный намек на то, что если дело не будет раскрыто — там, наверху “примут меры”. Конечно, они забыли, — думал обиженный Бэрроу, — кто пораскрывал всю эту кучу дел, включая нашумевшее “дело о пропавшем ботинке”. И кто стал в свое время самым молодым суперинтендантом в графстве, тоже забыли. Почему все вопросы к нему? Отправили бы кого-нибудь из молодых клоунов, которые понанимались на службу после войны. Так нет же: стоит случиться чему-нибудь серьезному — и… 

Еще и эта девичья толпа у вокзала. Какой-то чопорный пансион, понимаете ли, обучил своих мисс оттопыривать мизинец за чаепитием, но не обучил не путаться под колесами полицейских машин. В итоге на Бэрроу же и накричала какая-то классная дама, похожая на ведьму Карабос из русского балета. Почему девицы бывают такими красивыми и такими глупыми, — размышлял Бэрроу, — и почему одно всегда связано с другим? 

Вокруг простирались овсяные поля. Они настроили суперинтенданта на философский лад: что поделать, если сегодня понедельник. Утро понедельника именно таким и должно быть. Юные бездельницы возвращаются в свой пансион, все прочие спешат на службу, и даже в том, что ты вынужден трястись по этим ухабам, есть своя неизбежность. Убивают, конечно, не только по понедельникам, но все же именно сегодня убийство выглядит наиболее убедительно, да простят небеса такое кощунство…

Бэрроу притормозил: по обочине брела невысокая дамочка с чемоданом. Испытав смешанные чувства (раздражение на девиц не проходило, но все же фигурка была милой, да и этикет никто не отменял), он высунулся из окна:

— Ау, мисс! Куда направляетесь? Если в Грехенхэм-холл, могу подвести. 

Дамочка обернулась. Суперинтендант осекся: на него глядело лицо куда более молодое и озорное, чем он ожидал увидеть. 

— Спасибо, — отозвалась та звонким ребячьим голосом. — Да, именно в Грехенхэм-холл. А вы не опасный?

— В каком смысле? — неловко ухмыльнулся Бэрроу. 

— В каком-нибудь. Ладно, неважно. Риск — благородное дело. 

— Если вы опасаетесь, юная леди, — говорил тот, пока она влезала на заднее сиденье, — не маньяк ли я, то некоторым образом наоборот. Я из полиции.

— О, — удивился ребячий голос. — Ведь я не арестована?

— Разве я говорил что-нибудь подобное?

— Нет. Потому я и спрашиваю…

Однако, думал Бэрроу, закусив губу, чтобы не смеяться. Не вышло: рот сам фыркнул внезапным неуместным смехом. “Гы” — отозвались на заднем сиденье. 

“Сколько вам лет, — хотел спросить Бэрроу, — что вы бродите одна по овсяным полям? А, мисс Овсянка?” Но не спросил, хоть и имел на это полное право как полисмен. И так ясно, что… ну да. Ростом ему по грудь, в манерах ни намека на взрослость. Физиономия не смазливая, как у глупых болонок из пансиона, но и не уродливая — эдакий живчик с веснушками. Серые глаза глядят прямо и весело, губы подрагивают в улыбке, носик морщится — вот-вот фыркнет. Молодая лошадка в овсе, брыкливый задорный жеребенок со стриженой гривой. Сейчас многие стригутся под мальчика. Ей идет. Она и так немножко мальчик: грудь только обещает быть, взгляд шалый, стеснительности ноль целых ноль десятых. Небось еще недавно по деревьям лазала, юбки продирала на заборах. 

Так они и ехали до самого Грехенхэм-холла: поглядывали друг на друга в зеркало, улыбались и фыркали — то суперинтендант Бэрроу, то Овсянка. Об убийстве говорить не хотелось: она явно ничего не знала. Неохота оставаться вестником смерти в этой юной памяти, — думал Бэрроу.  Вот ведь детское легкомыслие: ни малейшего желания поинтересоваться, что именно полиция забыла в Грехенхэм-холле…

— Ну спасибо так спасибо, — выпорхнула Овсянка из машины. — Даже не опоздала, и все благодаря вам. Я ведь люблю поспать, — она одарила его самой милой из своих улыбок и исчезла. 

Значит, прислуга, думал Бэрроу. В таком-то возрасте. Что поделать, после войны все вынуждены горбатиться — и дети и старики…

— Наконец-то! Суперинтендант! — выбежал к нему живой скелет в кружевах, ломая руки. — Я же вас предупреждала! Я же вас умоляла! 

— Леди Грехенхэм, — Бэрроу приподнял шляпу, стараясь не закатывать глаза. — Что, уже и с сэром Рональдом что-то случилось? 

— Типун вам на язык, — с достоинством кинула леди Грехенхэм. — Неужто вы не понимаете? 

— По правде говоря, нет, мэм. 

— О небо. Неужели в вашем участке все такие… непонимающие? 

— Видимо, да, мэм. Никто из нас не понимает, какое отношение сэр Рональд имеет к смерти Бакстона Беверли, — сдержанно ответствовал суперинтендант. — Если, конечно, не он его убил… 

И шел за ней, глубоко возмущенной, мимо мрачного дома, наверняка напичканного духами, к усадебному пруду, у которого темнело странное сооружение, похожее на ларек без окон. 

Вокруг толпились люди. Некоторые из них были странно и пестро одеты, будто сбежали из цирка. Ближе к пруду торчали каски констеблей. Суперинтендант быстрым шагом подошел к ним, оторвавшись от оскорбленной леди Грехенхэм, и уже раскрыл рот, чтобы задать все необходимые вопросы, но… 

Кажется, тут были и другие любители позадавать вопросы:

— Как именно лежало тело, констебль? А? Как мы теперь можем быть уверены, если вы переложили его? А? Почему вы не дождались следователя? 

Все слова застряли у Бэрроу в горле, потому что вместо него констебля допрашивал клоун, самый настоящий клоун в цветастом костюме. Лицо и шея у него были густо выкрашены белилами, на голове полыхал рыжий парик, рот растянулся в намалеванной улыбке, щеки сверкали алыми кругляшами. Глаза, тонувшие в развеселых узорах, метали, тем не менее, грозные молнии в констебля. И, видимо, заслуженно. 

— Ппп… позвольте, — все-таки вмешался Бэрроу. — Что здесь происходит? Вы ведете расследование вместо меня?

Клоун смерил Бэрроу мрачным взглядом. Нахмуренные брови, почти не видные под слоями краски, жутко сочетались с веселым гримом. 

— Вы следователь? — спросил клоун своим влажным голосом, странным даже для клоуна. — Почему так поздно? Вы знаете, что они тут без вас… 

— Суперинтендант Бэрроу, — весомо произнес тот. — Пока еще не знаю, молодой человек. Но позволю себе заметить, что…

Тут Бэрроу снова осекся, потому что клоун, чертыхнувшись, сорвал с себя парик, открыв женскую прическу, туго затянутую на макушке. По краям выбивались спиральки кудрей, вымазанные белилами. 

Так вот в чем дело, крякнул суперинтендант… 

— Пока вы ехали, этот ротозей, — девушка-клоун кивнула на констебля, — утащил тело Бакси вот сюда. И теперь мы только с его слов знаем, как оно лежало. 

— Я лишь хотел, чтобы оно не упало в воду, сэр, — зачастил напуганный констебль. — Хотел сохранить его для следствия, сэр. Все-таки мертвец, сэр… 

Суперинтендант почувствовал, что теряет терпение. 

— Так! — рявкнул он. Все замолкли. — Вы! Как вас там? Да, вы! — орал он констеблю. (“Дринкинс, сэр” — жалобно отозвался тот.) — Вы идиот, Дринкинс! Сколько служите? Ах, третий день? А вы, мисс… — повернулся он к клоуну.

— Рочестер. Ивэйн Рочестер. 

— Вы, мисс Рочестер, я вижу, девушка более чем инициативная. И вы совершенно правы в ваших претензиях к болвану Дринкинсу, но теперь, когда я наконец здесь, вы можете отдохнуть, предоставив дело мне. Советую вам также, — не удержался суперинтендант, — принять облик, более подобающий ситуации. Я понимаю, что это ваша рабочая, эээ, униформа, но ведь вы не на работе? Представление окончено! Пора бы уже осознать, наконец…

Ощутив странную тишину, Бэрроу оглянулся. Все смотрели на него. Ивэйн мрачно хихикнула. 

— Это не представление, суперинтендант, — отозвался белолицый молодой человек в костюме вампира. — Просто у нас был маскарад. Костюмированная вечеринка, на которой убили беднягу Бакстера. 

— И леди Рочестер не циркачка, — добавил другой, с пиратской повязкой над глазом. — Отнюдь. 

И нервно сдернул повязку.

Птицы заливались как бешеные. Комары не отставали. 

Суперинтендант Бэрроу упрямо курил под балконом Грехенхэм-холла. Ему не спалось. Закутавшись в шарф — не столько от холода, сколько от комаров, — он делал затяжку за затяжкой, угрюмо поглядывая на рассвет, рыжий, как парик той клоунессы. Леди Рочестер, как же. Эти снобы теперь смотрят на него так, будто ему сказали “Кромвель”, а он спросил “кто это?” Почему он должен знать все знатные фамилии Англии?..

В целом картина была более чем ясна. Молодежь съехалась в Грехенхэм-холл отметить именины юного Льюиса Грехенхэма, внука сэра Рональда и леди Сильвии. Маскарад, устроенный в его честь, длился всю ночь. Покойный Бакстер Беверли, внучатый племянник Грехенхэмов, не знал о маскараде, не взял с собой костюма, и сэр Рональд великодушно одолжил ему свой парадный военный мундир, дополненный седым париком и усами из арсенала друзей. 

Под утро молодежь затеяла игру в прятки. Бакстер решил спрятаться в этом странном железном ларьке на берегу пруда, где Ивэйн Рочестер и обнаружила его тело. Очевидно, бедняга Бакстер стал случайной жертвой: убийца был уверен, что перед ним сэр Рональд. 

Увы, картина складывалась весьма нелицеприятная для суперинтенданта Бэрроу, которому лэди Грехенхэм ещё неделю назад приносила письмо, составленное из вырезанных и наклеенных на картонку букв: 

жду чертежи у тебя неделя ронни

И потом было ещё:

часики тикают ронни пять дней и ты труп

И последнее:

у тебя три дня

Убедившись, что на полицию никаких надежд, напуганная леди Грехенхэм решила зазвать полный дом гостей, в основном вооруженных молодых людей, чтобы у злодея не было ни малейших шансов. Поводом послужили недавние именины ее внука (разумеется, подлинной причины приглашения никто не знал).  Было условлено, что сэр Рональд все время будет на виду. И правда: он не пострадал, — но труп Бакстера Беверли, безобидного девятнадцатилетнего юноши из богатой семьи, похоже, действительно повис на совести у суперинтенданта. 

И это отнюдь не поднимало ему расположения духа, которое и так было ни к черту в последнее время. 

Разумеется, Бэрроу тщательнейшим образом всех допросил. Главный фигурант дела, сэр Рональд, и слышать ничего не хотел о духах, о которых твердила его супруга. При этом, как на грех, категорически отказался раскрывать, каких именно чертежей требовал убийца. Это промышленная тайна, заявил он, связанная с его прежним бизнесом, и суть ее никак не влияет на ход дела. Он охотно назвал бывших конкурентов, которых подозревал: Юнион Индастрис и Юнайтед Технолоджис. Сейчас, когда сэр Рональд продал свое дело, они вполне могли решить, что некоторые разработки проще добыть у него, чем у нового владельца. 

Допрос остальных фигурантов ничего не дал: у каждого имелось свое алиби. Во время убийства все были у кого-то на глазах. Конечно, теоретически они могли покрывать друг друга, но… Едва знакомые молодые люди, напуганные, оглушенные ночным весельем и — контрастный душ — убийством, допросом, подозрениями…. Все они растерялись и мололи чушь, что для неопытного следователя выглядело бы странно, а для тертого калача Бэрроу как раз-таки и подтверждало их невиновность. 

И главное: никто, никто из них не имел ни малейшего отношения ни к Юнион Индастрис, ни к Юнайтед Технолоджис, ни ко всей этой промышленно-технической суете. Конечно, полиция тщательно изучит каждое досье, но… 

Итак, Бакстер Беверли был убит около 4:30 утра из “энфилда” 38 калибра. Все мужчины в доме имели при себе оружие, но такого не было ни у кого. Либо “энфилд” хорошенько припрятали, либо убийца посторонний. Констебли методично перерывали усадьбу, но пока ничего не нашли. Следов у пруда, разумеется, наоставляли столько, что определить хоть чьи-то не было никаких надежд. Беверли умер от двух пуль: одна застряла под ребром, другая прошла навылет. Железяка над прудом, где обнаружили тело, была не ларьком, а кабиной старого лифта, изготовленной на заводе сэра Рональда и уцелевшей при бомбежке в Ист-Энде: лишь в нижнем углу красовалась небольшая рваная дыра. Кабину водрузили у пруда как памятник промышленной мощи Грехенхэм Меканикс. Из нее планировалось сделать какой-то замысловатый павильон для рыбной ловли, но пока это был просто огромный железный ящик с дверью, как у сейфа. 

Надо сказать, покойный Бакстер Беверли недавно осиротел: умер его отец, топливный магнат, завещав сыну огромное состояние. На вечеринке все старались развеселить его – и, кажется, это удалось: говорили, что никто не отплясывал так лихо. Знал ли бедолага, что это пляска смерти?.. 

Кроме него, гостей было шестеро: 

– Джулиан Корншоу, оксфордский студент-филолог. Внучатый племянник леди Грехенхэм, многословный очкарик, говоривший “экстраполировать”, “каузальный” и другие слова, которых Бэрроу не слышал даже от торговок рыбой в Боро. На маскараде был в костюме пирата. Вместе с Ивэйн Рочестер нашел тело убитого. 

– Дэйзи Купер, его девушка. Дочь галошного фабриканта Купера, начинающая красотка без определенных занятий, наверняка неотразимая на маскараде, ныне смертельно напуганная. Была в костюме Шехеразады.

– Роальд Ишервуд, спесивый белокурый сноб, расхаживающий в куртке с родовым гербом. Седьмая вода на киселе Грехенхэмам — непонятно, кто и по какой линии, но “два великих рода всегда помнили о своих связях”. Был, конечно же, в костюме короля Артура, с короной и Экскалибуром. 

– Сэмюэль МакАлистер, мрачный тихоня из обедневших шотландских баронов. Сорокаюродный внучатый кто-то там сэру Рональду. На маскараде был в костюме вампира.

– Ивэйн Рочестер, последняя представительница древнего графского рода. Ее отец давно умер, мать скончалась от пневмонии в холодную военную зиму, и девушка осталась с отчимом, с которым была — против обыкновения — в прекрасных отношениях. Первой обнаружила тело Беверли на глазах у Корншоу. 

– Ее отчим, Джон Милкинс, вдовец графини Рочестер — пожилой интеллигентный усач, не отпустивший дочь одну. Кажется, он был самым симпатичным персонажем этого дела. На маскараде красовался в костюме викинга. А Ивэйн, напротив, сильнее всех донимала Бэрроу, ибо непрерывно во все лезла и пыталась всех допрашивать. Она так и не смыла клоунский грим: некогда, нужно ведь самой вести следствие и задавать всем миллион Многозначительных Вопросов. Не полагаться же, в самом деле, на какого-то суперинтенданта, который даже не слышал древней фамилии Рочестер. Под конец дня Бэрроу почти ненавидел эту кудрявую клоуншу, сующую не в свое дело намазюканный нос. 

Сильнее Ивэйн его злила только Сильвия Грехенхэм, полусумасшедшая старуха, без конца твердившая о духах, разгневанных страшным злодеянием. Ее внук Льюис, заторможенный юноша с сальными  волосами, после каждого вопроса оборачивался к бабушке, будто спрашивая, что ему отвечать. Впрочем, он был вне подозрений: после веселья у него разболелась голова, он отказался играть в прятки и не выходил из холла, где сидел у камина вместе с лэди Грехенхэм. На маскараде он был в картонных латах, сослуживших службу не одному поколению шалунов. Эти латы видели в кресле абсолютно все, так что не было никакого смысла тратить на Льюиса время.

Конечно же, Бэрроу допросил и слуг. Все они были старые, проверенные и ничего не смогли добавить к делу. Суперинтендант немало удивился, не найдя среди них своей утренней знакомой. После долгих попыток понять, о ком идет речь, сэр Рональд вспомнил-таки, что к ним уже вторую неделю ходит девушка чинить телефонную проводку, съеденную крысами. Иногда она ночует с прислугой, иногда уходит пешком в город. 

Сказать, что Бэрроу был удивлен — ничего не сказать. Он предполагал что угодно: посудомойка, прачка, горничная, — но только не провода, которые казались ему занятием сугубо мужским. И взрослым. 

Но все же это была пока единственная зацепка. Неприятная, чего греха таить — не потому, конечно, что Бэрроу был пленен Овсянкой, а просто потому, что всегда неприятно подозревать детей. Или тех, кто был ребенком совсем недавно. Но служба есть служба: Овсянка (вот странно, никто не мог вспомнить, как ее зовут) — Овсянка единственная во всем доме не явилась на допрос. Исчезла, растворилась в воздухе, хоть констебли прочесали весь дом, — и это, конечно, было подозрительно. Телефон все еще не работал, и Бэрроу пришлось ездить в город, чтобы объявить ее в розыск. 

Некий голос — не то интуиция, не то какие-то чувства, совсем лишние на службе, — упрямо нашептывал ему, что Овсянка тут ни при чем. А в деле что-то нечисто. 

Слишком просто все складывалось. Никто не виноват, все друг друга видели, ни у кого никаких мотивов. Последнее, впрочем, еще нужно подтвердить, но опытный нюх суперинтенданта чуял тупик в конце этого пути. А Овсянка…

Бэрроу едва не подскочил: в отдалении плыла знакомая невысокая фигурка. От дома, что любопытно, в сторону овсяных полей.

Легка на помине. Где же ты пряталась?..

Выждав время, суперинтендант бесшумно двинулся следом. 

Казалось, Овсянка никого не опасается: она летела, не оглядываясь, быстрым легким шагом, и напевала на ходу. Так делают почти-что-дети в надцать лет, когда вся жизнь впереди и каждое утро — праздник. Убийцы так себя не ведут, радовался Бэрроу, — но все равно старался не отставать. 

Против ожиданий, Овсянка направилась не по асфальтированной дороге, ведущей к городу, а по полузаросшему проселку, который вел куда-то за край холмов. Дойдя до поляны с поваленным деревом, она завертела головой, и суперинтендант канул в овес, который был идеальной маскировкой. Оттуда просматривалось все, а самого шпиона можно было обнаружить, только если специально его искать. 

То, что Бэрроу увидел, заставило его вжаться в землю. К Овсянке выбежал какой-то мужчина, с виду молодой, хоть и заметно старше ее. Он сходу накинулся на нее с поцелуями — и отнюдь не так, как положено целовать особ этого возраста, а бурно, жадно, по-хозяйски лапая все ее тело. Овсянка отдавалась его манипуляциям с блаженной улыбкой, закатив глаза. Вскоре мужчина сорвал с нее блузку и лифчик, обнажив маленькие, совсем детские груди, и яростно мял их, вынудив бедняжку корчиться под его руками. Она была худенькая и костистая, как голодный мальчик-сирота. Оторвавшись от ее губ, любовник подтащил растрепанную Овсянку к поваленному дереву, уселся на него и впился ртом в левую грудь, натисканную и малиновую, как рана. Бэрроу услышал счастливый всхлипывающий стон: Овсянка изнемогала, запрокинув голову, а он сосал ее, стягивая юбку с бедер, — и вот уже Овсянка стоит перед ним голышом, выпятив темный лобок, похожий на бурундучью спинку, и покачивается на ветру, тоненькая, стыдная до кома в горле, а он падает к ее ногам, раздвигает коленки и — суперинтендант едва сдержал ругательство, — вцеловывается, черт его дери, прямо в шерсть, пожирает бедняжку между ног, как медведь, а та сверкает безумной улыбкой в небо. 

Суперинтенданту давно следовало бы покинуть свой шпионский пост, но он застыл, будто его околдовали. Овсянка билась пойманной пташкой в руках своего пожирателя, пока не рухнула с воплем на траву. Голое тело ее гнулось, ножки брыкали воздух, потом разошлись циркулем, показав Бэрроу то, что ему точно не следовало бы видеть. Всклокоченный любовник расстегнул штаны — и…

Это было уже слишком. Непрерывно ругаясь, суперинтендант отполз прочь, стараясь не высовываться из овса, и потом стремительно зашагал к Грехенхэм-холлу, вбивая битюжьи шаги в глину. “В таком возрасте, — бормотал он, — святые угодники…” Яростно хотелось убить всклокоченного хахаля и утрамбовать его к чертям, чтобы он стал плоским и втоптался в землю, а Овсянку вначале одеть, а потом застыдить ее до плача, параллельно обнимая и охраняя от всех грехов мира, чтобы она выплакала свою грязь и очистилась для новой жизни. Чего точно не хотелось — так это допрашивать ее как подозреваемую. 

Мрачный, как дымоход, Бэрроу воздвигся в Грехенхэм-холле, здороваясь сквозь зубы с его обитателями, и отправился бесцельно бродить по коридорам. Никто не спрашивал его ни о чем: имелось в виду, что опытная ищейка вынюхивает никому не заметные следы. 

Ноги занесли его вначале на второй этаж, затем в приоткрытую дверь одной из комнат. Заглянув туда, Бэрроу снова остолбенел: перед зеркалом сидела невесть откуда возникшая сказочная Лорелея в лиловом халате, расчесывая очень длинные, до самого пола, сверкающие лунно-золотые волосы. 

“Дух? — первым делом подумал суперинтендант, вспомнив камлания старой леди Сильвии. — Или галлюцинация?..” Поверить в реальность этого существа было не легче, нежели понять, откуда оно тут взялось. Таких красивых людей суперинтендант Бэрроу не видел, пожалуй, никогда, разве что на старинных портретах, где понимаешь, что вся эта неземная прелесть — плод фантазии художника, не более. У Лорелеи было пронзительно-тонкое лицо без единого острого угла, плавное, овальное, с закругленным, но не курносым носом, легкими губами и глазами такими большими, что они выглядели бы, может, и уродливо, если бы не были так прекрасны. Одновременно и лучистые и туманные, и янтарные и стальные, они мерцали всеми оттенками сразу, как призма под солнцем. Невесомое золото волос пушилось спиральками, сделанными, казалось, из рассветного воздуха; они струились по халату и спинке стула, кончиками подметая пол. Не менее прекрасны были и руки, перебиравшие волосы, как струны арфы: таких тонких ладоней суперинтендант не видел даже и на картинах. 

Несколько секунд Лорелея расчесывалась, не замечая гостя — очевидно, погруженная в свои мысли. Потом не столько увидела его, сколько затылком поймала взгляд. И оглянулась. 

Бэрроу ощутил, как сквозь него проходит склизкая ледышка. 

— Суперинтендант? — удивился знакомый влажный голос. 

Черт. Это же…

— Леди Ивэйн? — еще сильнее удивился Бэрроу. 

— Вы не узнали меня без грима, — кивнула Лорелея. Тот наконец заметил на ее шее белые следы, не стертые до конца. — Это моя комната. Вы хотите ее обыскать?

Бэрроу молчал, вспоминая, как люди говорят слова. 

— Видите ли, вы застали меня немного врасплох. Обычно я не встаю так рано, и… Да что с вами такое? 

Суперинтендант тряхнул головой. Эта красота действовала на него как гипноз: в горле засел ком, по телу расползалась вата, и было совершенно непонятно, что делать и как говорить. 

— Да, леди Ивэйн, — услышал он свой глухой голос со стороны. — Да, я не узнал вас, и я… осматриваю дом. Я должен все осмотреть, да. 

— Дайте мне две минуты, суперинтендант. Клянусь, я не спрячу никаких улик. Я просто приму человеческий облик. Видите?.. — чуть улыбнувшись, леди Ивэйн каким-то очень бесхитростным жестом показала на себя. 

Бэрроу вдруг понял. Понял тайну ее гипноза. Леди Ивэйн имела безукоризненные манеры и казалась взрослой, но она была совсем молода. Как и Овсянка, она как раз одолевала трепещущее пограничье, отделяющее ребенка от женщины, и была сейчас одновременно и тем и другим, только по-своему. У Овсянки след детства звенел в голосе, в манерах и в мальчишеском ее теле; Ивэйн, напротив, была вся пропитана густой женственностью, как пирожное ромовой подливой — та лоснилась и в голосе, и в пышной груди, и в завитках волос, — и манеры имела такие, что хоть сейчас на раут к его величеству; но в лице, в жесте, во взгляде проглядывало много детского, безыскусного, будто Ивэйн привыкла, что вокруг нее добрые люди и им можно доверять. В ней, как и в Овсянке, не было главной марки взрослости: барьера, предохраняющего от других людей. Ее дверь все еще оставалась приоткрытой — во всех смыслах. Вот почему, — осенило Бэрроу, — Ивэйн была так взвинчена весь вчерашний день. Мир пошатнулся и обманул ее. Вот почему она не смывала с себя краску: это был хоть какой-то, но барьер. Бедный ребенок… 

— Суперинтендант?

Бэрроу снова тряхнул головой. 

— Да-да, — поспешно выпалил он. — Конечно. Простите, я зайду позже.

И развернулся, чтобы выйти. 

— Это вы меня простите, — донеслось из-за спины. Пришлось оглянуться. — Я вчера была немного… Простите, если мешала вам. На самом деле я… — Ивэйн сморщилась совсем по-детски, будто ее поймали за кражей конфеты. — Я ведь недаром выбрала для маскарада именно такой образ. Вы, может, подумали, что я злющая надменная стерва из высшего света, но… 

И подняла на Бэрроу искристый взгляд. 

— Что вы, — пробормотал тот. — Ничуть…

И ретировался, чувствуя, что сейчас лопнет прямо у нее на глазах. 

— Поищите в доме изрезанные газеты, — услышал он вдогонку. — Простите, что опять советую вам… 

Суперинтендант шел, снова вколачивая тяжелые шаги — на этот раз в двухсотлетний паркет Грехенхэм-холла. Лицо его горело. 

Дошагав до лестничной клетки, он вдруг застыл.  

“Газеты? — дошло до него. — Изрезанные?”

И хотел было ринуться обратно к Ивэйн, но вовремя вспомнил, что его попросили подождать. 

Почему она решила, что письма с угрозами писали здесь? — размышлял Бэрроу, спускаясь в холл. — Кто их мог писать? Неужели… 

Сморщившись от воспоминаний (мохнатый бурундук на худеньком теле и впившийся в него хищный рот), суперинтендант дал указания констеблям, глянул на часы (две минуты вроде прошли), немного потоптался на месте и медленно двинул к Ивэйн. 

— Да, — ответила та на стук. — Войдите. 

Она была уже в платье, обычном, темно-зеленом, какие носят все. Ничего графского не было в этом платье, и открытым оно тоже не было — разве что слишком облегающим. Не носить же ей мешок, думал Бэрроу, стараясь не глядеть на этот перепад от груди к талии и бедрам. Вот уж и правда песочные часы. Большегрудые обычно полные, а тут… 

— Итак, вы хотели осмотреть комнату, суперинтендант? Мое присутствие необходимо?

— Кхм… да, миледи, — кивнул Бэрроу, глядя на ее волосы. Ивэйн подколола их на макушке, как вчера, только не так туго, и теперь ее голова пушилась золотыми спиральками. Голова-одуванчик, голова-золотое руно. Суперинтендант сглотнул. 

— Так удобнее, — кивнула Ивэйн, перехватив его взгляд. — Это мое проклятие. И люблю их, и ненавижу. Когда-нибудь мое терпение лопнет и я подстригусь под машинку, как новобранец, или даже обреюсь наголо… Почему вы ничего не ищете? 

— Я… кхм, — Бэрроу из последних сил постарался взять себя в руки. — Я пришел не столько искать, сколько, кхм… поговорить. 

— Поговорить? — подняла брови Ивэйн. 

— Да, миледи. Уточнить кое-что. Скажем… вы давно знали покойного Бакстера Беверли?

— Нет. Мы познакомились, когда я приехала. Бакси был очень… — она отвернулась, глухо закончив: — очень милый. 

— Он нравился вам?

— Если вы имеете в виду, не влюбилась ли я, — повернула Ивэйн к Бэрроу покрасневшее лицо, — то я не умею влюбляться за один день. Но да, я успела подружиться с ним. Именно с ним. 

— Ваш отчим, мистер Милкинс, взял с собой пистолет. Вы умеете из него стрелять? 

— Да, — подняла она вызывающий взгляд. — В яблоко попаду с пятидесяти шагов. 

— Однако! Откуда такие умения?

— Училась с семи лет. И не только этому. Война, знаете ли. Если вы клоните к тому, могла ли я застрелить Бакси, — отвернулась Ивэйн, — то теоретически — да. Легко. 

— Благодарю. Надеюсь, вы столь же откровенно ответите и на следующий вопрос. Почему, — Бэрроу оглянулся и прикрыл дверь, — почему вы посоветовали мне искать изрезанные газеты? Вы кого-то подозреваете?

Ивэйн замялась. 

— А вы все-таки поищите, суперинтендант, — подняла она на него серьезные глаза. — Вдруг найдете — и тогда будет о чем говорить. Пока что все это вилами по воде… 

— Я уже отдал соответствующие распоряжения. А сейчас хотел бы узнать, что навело вас на такую мысль. 

— Понимаете, — с усилием начала она. — Ничего не хочу от вас скрывать, но… Если я что-то скажу — это уже будет обвинение. Голословное. Я не хотела бы никого обвинять зря, даже если меня услышите только вы и эти стены. Вначале доказательства, потом обвинения.

Бэрроу хотел было что-то возразить, но не стал. 

— Позиция, достойная уважения, — кивнул он. — Жаль, что она мешает следствию. 

— Я все время ему мешаю, — усмехнулась Ивэйн. Это был уже который из бесчисленных оттенков ее улыбки. — И когда говорю, и когда молчу. 

— А вы не молчите, — сказал Бэрроу после паузы. — М? 

И ободряюще поднял брови. 

— Не молчать? Хорошо, — вздохнула Ивэйн, подошла к зеркалу и взяла листок бумаги, лежавший на трюмо. — Это приглашение, которое мы все получили от леди Грехенхэм. Видите? Вот тут написано: “вечеринка будет костюмированной, прошу взять с собой маскарадные костюмы и маски…”

— Да, я видел. 

— А приглашение Бакси тоже видели?

— Конечно. Они все идентичны, имена только разные. 

— Не все. 

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Бэрроу. 

— Вы не заметили?.. В приглашении Бакси не было этой фразы: “вечеринка будет костюмированной, прошу взять с собой маскарадные костюмы и маски”. Только у него одного. 

На мгновение в комнате зависла тишина. Бэрроу почудилось, что за дверью шаркнули чьи-то шаги. 

Черт, думал суперинтендант. Вот черт. 

— Кхм. Всякое, конечно, бывает, — начал он. — Впрочем, легко проверить: приглашение мистера Беверли приобщено к делу. А откуда вы знаете?

— Он мне сам сказал. Бакси не знал, — вдруг охрипла Ивэйн, — что будет маскарад. Сказал, что об этом не было нигде ничего. 

Бэрроу тер бритый подбородок. 

— И мы с ним еще удивлялись. Думали, знаете, ну… писали семь одинаковых приглашений, устали, забыли вставить одну фразу…  

Раздался негромкий стук. «Иви?» — окликнул из-за двери голос Джона Милкинса.

— Я тут, — неожиданно громко отозвалась Ивэйн, и ее отчим вошел к ним. Она ринулась навстречу и порывисто обняла его, пряча лицо. Бэрроу снова сглотнул. 

— Суперинтендант? — удивился Милкинс. — Надеюсь, вы не мучаете тут мою Иви? 

— Я… — начал было Бэрроу. («Все нормально, пап», — послышался глухой голос.) —  Я вот что хотел спросить. Верно ли я понимаю, мистер Милкинс, что вы с леди Ивейн прибыли сюда уже в маскарадных костюмах? 

— Верно, — кивнул тот, поглаживая Ивэйн по спине. — Это была ее затея. Она заставила меня надеть эти чертовы рога, вырядилась сама, выкрасилась на вокзале… То-то смеху было! Я еще мазал ей белилами затылок и уши, как маляр какой-то. Ну, теперь-то уж не до смеха, само собой… 

— Леди Ивэйн! — громко начал Бэрроу. — Кто-нибудь еще, кроме меня и мистера Милкинса, видел вас без грима? Имею в виду — здесь, в Грехенхэм-холле?

— Нет, — мотнулись золотые спиральки. — Никто. Я все смыла вечером и еще не спускалась…

— И не спускайтесь, прошу вас. 

— Как?

— Вот так. Передайте, что вам нездоровится, и не впускайте никого. На двери есть щеколда?

— Но почему, суперинтендант? — на Бэрроу глядели две пары недоумевающих глаз. — Она что, арестована?

— Ни в коем случае. Это не приказ — только лишь просьба. Но очень, очень настоятельная. Так будет лучше и для вашей безопасности, лэди Ивэйн, и в интересах следствия. Я попрошу, чтобы принесли завтрак, — Бэрроу приподнял шляпу, выходя из комнаты. 

И нос к носу столкнулся с Овсянкой. 

— О! — отшатнулась та. 

— Вот именно, что “о”! – быстро взял себя в руки суперинтендант. — У меня к вам много, много вопросов, мисс!

— У меня к вам тоже, — и не думала отступать она. — Что это здесь за переполох? Говорят, кого-то прикончили? 

— “Говорят”, — передразнил ее тот. — Где вы были прошлой ночью?

— Постойте, вы еще не ответили мне…

— Здесь я задаю вопросы, мисс! — рявкнул Бэрроу. Овсянка отшатнулась, но, кажется, не собиралась убегать. — Кто вы такая и как вас зовут?

— Как грубо, — пожаловалась та. — Я Гринвич, Эмма Гринвич. Только не спрашивайте “это вы изобрели меридиан?” или “это ваша обсерватория?” Все спрашивают, и… ну да, вы, наверно, не будете. Так на что мне отвечать: кто я такая или где я была? Я отладчик телефонных линий, работаю в Джи-Пи-О*. Меня вызвали сюда…

— Вы? — скептически сморщился Бэрроу, хоть и знал это. — Отладчик?!

— А что? — лихо уставились на него серые глаза. — Раз я девушка, то нельзя? К вашему сведению, у нас в отделе почти все отладчики девушки. С парнями после войны как-то туговато. 

По физической красоте она хоть и уступала Ивэйн, но по обаянию была с ней на равных, хоть и атаковала, так сказать, с другого фланга. И это тело тискали похотливые лапы, — холодел Бэрроу, разглядывая дерзко выгнутую перед ним фигурку. — Хищный рот целовал эти губы, сосал эту грудь. И даже…

— Сколько вам лет? — гаркнул он. 

— А что?

— Отвечайте, когда вас спрашивают, мисс Гринвич! 

— Наверно, вы еще не завтракали, — и не подумала смутиться Овсянка. — Двадцать три. И, кстати, я миссис, а не мисс Гринвич.

— Простите?..

— Я. Миссис. Гринвич, — медленно, как для маленьких, повторила она. — Я. Замужем. У меня и сын есть. Я знаю, что выгляжу как дошколенок, да. Потому и не удивляюсь.  

Бэрроу таращился на ямочки, насмешливо дрожащие на ее щеках, на совсем незаметную (хоть с лупой ищи ее) грудь, на растрепанную короткую прическу. Ни дать ни взять вихрастый мальчишка, заигравшийся в индейцев… 

Потом вздохнул и приступил к допросу. 

— Вчера ночью я была дома, — охотно рассказывала Овсянка. (“Сын? Роды? Вот оттуда, из этих узеньких бедер, из этой бурундучьей спинки? Черт, о чем я думаю…”) — Меня видел, эээ, муж, и Кэвин, конечно, тоже видел, это сын мой… я знаю, этого недостаточно для алиби. О! Меня соседи видели, Перкинсы! У нас чай кончился, я ходила одолжить. Так что, наверно, меня все-таки не арестуют, — радовалась она. — Где я была вчера? Здесь. Я работала. Почему не нашли? Наверно, потому, что я была там. Внутри.

— Где “внутри”?

— Внутри дома. В стене. Между перекрытиями. Вы знаете, как протягиваются телефонные провода, чтобы крысы их не грызли? Нужно влезть туда, вовнутрь, в перекрытия. Поэтому так долго, да. Я еще и затянула сроки, честно говоря. Ужасно скучаю по родным и немного злоупотребляю, эээ, доверием хозяев… Кстати, уже готово. 

— Что готово?

— Телефон. Я закончила. Можете звонить, если хотите. 

О да, суперинтендант хотел. Еще как. Отпустив миссис Овсянку (о небо, кто бы мог подумать), он подошел к аппарату и вызвал Скотланд-Ярд. 

— Первое, — негромко, но отчетливо цедил он в трубку. — Выяснить, какую прессу выписывал Грехенхэм-хаус за все время. Второе: мне нужно досье на Эмму Гринвич, сотрудницу местного отдела Джи-Пи-О, и на всех членов ее семьи. Заодно проверьте ее алиби в ночь убийства. Поспрашивайте соседей. Третье, — Бэрроу прикрыл рукой трубку: за дверью снова шаркнули чьи-то шаги. — Третье: выяснить, к кому переходит наследство покойного Мэттью Беверли после смерти его сына Бакстера… 

___________________________

*General Post Office — почтовая служба в Великобритании, управлявшая телефонной связью. (Прим. авт.)

Завтрак прошел в тишине. По распоряжению суперинтенданта никто не покидал поместья, и за столом были все, кроме Ивэйн, которая послушалась-таки Бэрроу и осталась у себя. Ишервуд кидал ему высокомерные колкости, Корншоу натужно острил, мисс Купер накрасилась, как в варьете, и пыталась быть светской в меру своих способностей, МакАлистер зловеще помалкивал. Сэр Рональд величественно возвышался в своем кресле, леди Сильвия театрально вздыхала, а Льюис то и дело косился на нее, как маменькин сынок. Прислуга не отставала, обслуживая с таким видом, что Бэрроу чувствовал себя на последней трапезе приговоренного к казни. 

— Овсянка, сэр, — возгласил дворецкий, подавая ненавидимую им склизкую бурду. Это прозвучало как “из тебя такой же сэр, как из меня святой Петр”. 

Только Джон Милкинс составил приятное исключение из этого похоронного сборища: вначале затеял робкий разговор о рыбалке, затем увлекся и расписал такие подробности, о каких Бэрроу и слыхом не слыхивал. На Милкинса неодобрительно косились, Ишервуд не удержался от шпилек, а Бэрроу всем назло восхищался рыбной эрудицией своего нового знакомого.

Остаток дня прошел так же. Суперинтендант подавил искушение заглянуть к леди Ивэйн (ноги упорно вели к ней), отказался от чая и ждал вечера. Когда общество, спасаясь от комаров, расселось у камина, Бэрроу вышел в сад. 

На месте преступления было мало шансов обнаружить что-нибудь, но Бэрроу никуда не спешил. Летнее солнце зависло над горизонтом, освещая каждую травинку, и он ползал на коленях, методично прочесывая газон. То, что он искал, не находилось, но это никак не было поводом прекратить поиски. 

Отряхнув колени, он решил зайти с другого конца и направился к старому лифту. Подойдя поближе, Бэрроу достал пистолет. Дверца, торжественно закрытая леди Грехенхэм, была приоткрыта…

— Руки вверх! — приказал он черной фигуре, скрюченной внутри. 

Фигура вздрогнула и задрала ладони. Она была в жуткой туземной маске. 

— Встать!

— Это я, — отозвалась маска напуганным, но знакомым влажным голосом. 

— Леди Ивэйн? — снова удивился Бэрроу, не опуская оружия. 

— Да. Можно снять маску?

И сняла, не дождавшись разрешения. 

— На будущее, леди Ивэйн, — говорил Бэрроу, медленно подходя к кабине. — Никогда не делайте никаких движений, если полиция приказала вам…

— Да знаю я, знаю. Простите, суперинтендант. 

— Дело не в “простите”, — повысил голос Бэрроу. (Снова она взялась его донимать.) — А в том, что… Почему вы здесь? Вы обещали не выходить из комнаты. Что вы тут делаете?

— Наверно, то же, что и вы, — встала Ивэйн. 

— А что же, по-вашему, делаю здесь я?

— Ищите пулю. 

— С чего вы взяли? — спросил суперинтендант после паузы. 

— Просто сложила два и два. И, кстати, она где-то там, — Ивэйн кивнула на газон. — Вы правильно искали, я тоже хотела, но перед тем решила удостовериться. Мы оба знаем, что Бакси убили не здесь. Так? — смотрела она прямо в глаза Бэрроу. 

— Допустим, — признал он. 

— Иначе бы та пуля, которая прошла навылет, была бы в кабине или, по крайней мере, оставила бы в ней след. Если бы тупица Дринкинс не перетащил тело, которое, по его мнению, могло упасть в воду, подтвердить это было бы еще проще. Бакси убили где-то в саду, затем притащили в кабину и, наверно, выстрелили снова. Возможно, из другого оружия. Почему — я не понимаю. А вы?

— Допустим, — неопределенно кивнул Бэрроу. — А теперь моя очередь задавать вопросы. Почему вы нарушили свое обе…

— Я не нарушила. Ну, почти. Видите, я переоделась, — Ивэйн показала на черный балахон, будто снятый с инквизитора. 

— Вас наверняка видели, когда вы выходили!

— Нет, потому что я не выходила. Я спустилась из окна. У нас дома точно такие же карнизы и такой же плющ. И сам дом похож. 

— Кто открыл кабину? Леди Грехенхэм обещала мне…

— Я открыла. 

— Откуда у вас ключ?

— У меня нет ключа, — хитро прищурившись, Ивэйн показала Бэрроу шпильку для волос. — Раз уж мы оба тут, давайте удостоверимся, что в кабине ничего интересного. И потом будем вместе искать пулю в саду. Хорошо? 

Это прозвучало как “давай вначале поиграем в куклы, а потом будем вместе ловить кузнечиков”. 

Бэрроу вздохнул и спрятал пистолет. 

— Ну что мне с вами делать, — пожаловался он, входя в кабину. — Пустите! — и отодвинул жестом Ивэйн, которая вытянула шею, как любопытная собака. — Да уж, найти тут хоть какой-то след… — бормотал Бэрроу, осматривая стены, испещренные тысячами царапин. — Хотя след от пули — это все-таки след от пули… 

— Вы лучше разбираетесь в таких вещах, — сказала Ивэйн. — Потому я вас сюда и пригласила. 

Вот наглость-то, удивлялся Бэрроу, осматривая кабину. Ивэйн тянулась туда, а потом и вовсе влезла без приглашения и тоже взялась исследовать стены, толкая суперинтенданта бедром. Тот терпел. 

И вдруг стало темно.

— Э! — прорезал темноту крик Ивэйн. — Что за шутки! Откройте! 

Суперинтендант понял сразу три вещи: что громкий “клац” был звуком захлопнутой двери, что Ивэйн наступила ему на ногу и что все шатается. 

— Откройте! — подключился он. — Именем закона! — и нащупал ручку двери. 

Заперто. 

И кабина ходит ходуном. Кто-то с мерзким скрежетом толкает ее — куда?

Тыщщ! — мгновенная пустота под ногами обернулась ударом, слившимся с визгом Ивэйн. Внизу забурлила вода, и Бэрроу почувствовал, что стоит в луже. 

— Дыра! — крикнул он, перекрывая вопли Ивэйн. — Нас бросили в пруд, и внизу дыра! Нас затапливает! Надо выбираться! 

Загнав поглубже панику, он добыл из сумки фонарь. Вода уже доходила до щиколоток. 

— Надо открыть дверь! — кричал Бэрроу! — Ивэйн! Шпилька! Быстро! 

— Не успею! — визжала она ему. — Три минуты, не меньше! Мы утонем! 

— Значит, утонем! — надрывался Бэрроу. — Если вы не возьмете себя в руки и не…

— Раздевайтесь! — перебила она. 

— Что?!

Ивэйн вдруг накинулась на Бэрроу, сдергивая с него куртку. Не вышло. Обалдевший суперинтендант переводил взгляд с пола, затопленного уже по колено, на Ивэйн, которая вдруг сказала “все равно умрем, да?”, отвернулась и стянула с себя балахон. Под ним была голая спина и панталоны. 

Плюхнувшись вниз, она стала запихивать балахон в угол. Бэрроу наблюдал за ней. Затем опомнился, взял фонарь в зубы и стащил с себя куртку. 

— Мало! — подняла голову Ивэйн. — Слишком большая дыра! — схватила его куртку, скомкала и впихнула туда же. — Все равно мало!

— Бьюки? Сувка? — кричал суперинтендант с фонарем во рту, раздеваясь. Это было нелегко: вода подступала к поясу. Она казалась ледяной, несмотря на август. 

— Сумка — нет! Брюки! — глотнув воздуха, Ивэйн нырнула с головой к дыре. Не стой, помогай, думал Бэрроу, задрав сумку, как дурак, и не понимал, что еще ему сделать. Снизу с грохотом выплюхнулась Ивэйн, хватанув воздуха, и нырнула снова. Какие большие груди, успел подумать Бэрроу, и какие красивые. 

— Мало! — орала она, вынырнув. — Что еще? Белье? Обувь? 

И сняла с себя панталоны. Вода уже была до пупа, и Бэрроу не видел, что под ними. Сейчас мы умрем, думал он, раздеваясь догола. Ивэйн под водой помогала ему, трогая голый член, и на это было плевать, потому что умирать все равно в каком виде, хоть голышом, хоть… 

— Есть, — выдохнули вынырнувшие губы. — Тихо! Не шевелитесь. Оно не очень прочное. 

Ивэйн застыла, сидя по шею в воде. Бэрроу не дышал, прислушиваясь. 

Вода больше не поднималась и слабо журчала, просачиваясь из дверной щели. 

— Получилось? — робко спросил он. 

— Да, — жалобно ответила Ивэйн. — Но мы все равно умрем. Задохнемся. 

— Не задохнемся. Ты откроешь дверь своей шпилькой. 

— Как я открою, если… 

— Что?

— Ничего. Дайте фонарь. 

Она с плюхом встала, мотнув грудями, мокрыми в искристых капельках, сверкающих под фонарем, и вырвала его у Бэрроу изо рта, чуть не выломав ему зубы. Луч мотнулся туда-сюда, будто кабина опрокинулась вверх тормашками. 

— Отвернитесь! — и медленно, чтобы не повредить пробку из одежды, подплыла к двери. Бэрроу отвернулся, хоть и успел увидеть все: сморщенные от холода носики на темных ареолах, тяжелый прогиб книзу, рельефный профиль и объемы, слишком изобильные для такого существа. Какая у тебя шерсть на лобке? — думал он, отвернувшись, пока Ивэйн скрежетала шпилькой. Рыжая или черная?.. О небо, к чему мне это? Чтобы что?..

— Есть! — крик ее слился с ревом воды, хлынувшей в щель. — Умеете плавать? 

— Гаси фонарь! — заорал Бэрроу. — Током ударит! Гаси! 

Фонарь потух. На мгновение Бэрроу растерялся, но ухватил глазами световую полосу — та казалась совсем тусклой, — увидел мелькнувшую в ней тень, глотнул воздуха и нырнул следом. Секунда — и он уже был на поверхности, озираясь и сплевывая гнилую воду. 

Пруд бурлил, хлюпая большими пузырями. Мокрая макушка Ивэйн была рядом, в двух-трех ярдах. Суперинтендант подплыл к ней, поправляя ремень сумки, закинутый за спину, и зашипел в самое ухо:

— Тсссс! Пусть думают, что мы утонули. Давай туда, — и показал на противоположный от дома берег. 

— Но усадьба там, — кивнула Ивэйн в другую сторону. 

— Именно поэтому. И хватит болтать! 

Бэрроу поплыл, то и дело оглядываясь. Сумка тянула на дно. 

— Вам помочь? — обогнала его Ивэйн.

— Тссс! Справлюсь, — шипел ей Бэрроу. Ивэйн поплыла вперед и осталась ждать его у прибрежных зарослей, не выходя из воды. 

— Осторожно, — выдохнул суперинтендант, когда наконец доплыл. — Тут можно порезаться.

— Вы же отвернетесь, когда я выйду? — жалобно спросила Ивэйн. 

— Увы, нет. Тебе нужна моя помощь, мне твоя. Поскальзываться, падать, кричать и поднимать прочий шум сейчас не время. Убедил?

— Эээ… убедил. 

— Тогда вперед. 

Они с трудом выбрались, держась за руки, на вязкий берег, утопая по бедра в иле. 

— Мерз-з-зость, — шипела Ивэйн, с чавканьем вытаскивая черные ноги из этого месива. 

— Тсс! Мы как в рыбацких бахилах… 

— Куда теперь? — осмотрелась Ивэйн, выйдя на твердую почву. 

Комья грязи шлепались с ее колен. Одной рукой она прикрыла груди, другую сделала козырьком — по привычке, ибо солнце уже село. Черная, думал Бэрроу, глядя на голый передок в водяных жемчужинах. Все-таки черная. Или потемнела от воды?.. 

— У нас будет время обсудить… Чччерт! — он хлопнул по телу сразу в двух местах. — Грызут, как волки.

— Мы не утонули, — странным голосом говорила Ивэйн, глядя ему в пах, — и не задохнулись. Чтобы быть съеденными заживо. 

— Ничего. Сейчас пойдем, и они отстанут…

— Куда пойдем?

— Ну, не в Грехенхэм-холл же. По дороге придумаем. Ну? — суперинтендант решительно взял Ивэйн за руку. 

— Мы никуда отсюда не уйдем, — сказала она, не забирая руки. — Мы на острове. 

— Что?!

— Вы не заметили? На этом пруде есть небольшой остров. Необитаемый, не считая комаров. А мы робинзоны. Вы Робин, я Пятница. 

— Вот черт, — выдохнул Бэрроу. — Вот черт. 

С минуту они помолчали, слушая комаров. Те и правда грызли как волки. 

— Черт не черт, а что-то надо делать, — сказала Ивэйн. Она все еще держала его за руку. — Поплыли обратно?

— Нет. Не стоит. Уже темно, трудно будет выбираться. Ты же видишь, какие здесь берега. Да и опасно. Судьба, не спросив нас, подкинула нам неплохое укрытие на ночь, а?

— С комарами? — переспросила Ивэйн, дрожа. — В холоде? 

— У меня есть это, — хлопнул Бэрроу по сумке, перекинутой через спину. — А там есть непромокаемая зажигалка. И сэндвич в пластмассовом лотке. Может быть, он даже не промок. Ты съешь его, ладно?.. Пошли, — он потянул Ивэйн за руку, и та двинулась за ним. — Пройдем вглубь, пока еще видно хоть что-то. Найдем место для костра, соберем хворост. Робинзоны так робинзоны. Если хорошенько зайти за деревья, то нас не увидят в Грехенхэм-холле… 

Костер трещал как бешеный. 

И робинзоны вокруг него тоже скакали как бешеные. А может, они и были бешеные. Голышом у костра попробуй не взбесись. 

— Хэй-яаа! — сдавленно хрипела Ивэйн: кричать-то было нельзя. Но и не выпустить из себя огненный ужас тоже: так ведь и лопнуть недолго. — Иииииыы! — пищала она, прикрыв рот ладонью, таращила глаза и взбрыкивала ногами в черных грязевых чулках. 

Груди ее болтались, подпрыгивая едва ли не до головы, красные, набухшие жаром костра, как и вся она. И член суперинтенданта тоже болтался, налитый свинцом: вот-вот обломится. 

— Хэй! Эй! Эй! — прыгала и выдыхала Ивэйн, вскидывая волосы. Она распустила их, чтобы высушить, и Бэрроу все время боялся, что те попадут в огонь. Золотые вьюнки доходили ей почти до колен и сами были как огонь, искристый огонь ночных безумств. — Хэй! Хэ! Хэ!.. 

Ее взгляд то и дело прикипал туда, где у Бэрроу и так все набухло до судорог. Шалая, как коза, Ивэйн прыгала, прыгала — и все порывалась что-то спросить. Суперинтендант знал, что спросит рано или поздно, никуда ей не деться от этого… 

Так и было:

— А, — начала она, понемногу обходя костер, — а… 

И глядела, пританцовывая, прямо ему в пах. 

— Никогда не видела голых мужчин? — спросил Бэрроу, шалея от бесстыдства. 

— Нет. А… он всегда такой большой? 

— Он? — Бэрроу опустил взгляд на член. — Нет. Не всегда. 

— Я мастер глупых вопросов, — кивнула Ивэйн и смеялась рядом с Бэрроу кипучим влажным смехом, не отрывая глаз от его хозяйства.

— Просто сейчас эрекция, — объяснил он. 

— А, — кивнула Ивэйн. — А я думаю: как же он в брюки-то умещается? — и снова смеялась, запрокинув голову. — И под одеждой видно было бы. Вот как нашу грудь видно же, — она совсем уж бесстыдно тряхнула своим сокровищем. Бэрроу передернуло. — А ваш… орган не видно. Почти. А что такое эрекция? 

— Это когда он увеличивается, — сказал Бэрроу и прекратил прыжки. Ивэйн тоже застыла рядом. — Еще говорят: встал. Вот как у тебя соски встали. Видишь: тоже набухли…

Ивэйн приподняла груди снизу, уставившись на них:

— Угу. Как клещами сжали. Почему так? Почему бывает эта эрекция?

Он взялся было объяснять, но Ивэйн перебила, глядя на член:

— И почему… почему мне хочется взять его в рот? Причем тут рот? Ведь его нужно вставлять вот сюда? — она растянула руками половые губы. — А? Чтобы дети? Так ведь? 

Бэрроу молча сопел. 

— И как такая огромная штука туда входит? — она растопырила ноги, заглядывая себе в пещеру чудес. Волосы ее свесились, щекоча Бэрроу член и яйца. 

Она как пьяная, думал он. Ее несет. Она ребенок в запретном саду, она не может остановиться. Смогу ли я?.. 

— Там у вас там тоже все растягивается, — хрипло объяснил Бэрроу. — Не сейчас, а если заниматься сексом. 

— А-а, — серьезно отозвалась Ивэйн и подняла голову. Она была абсолютно малиновая сверху донизу. — Се-ексом. Эээ… можно потрогать? 

И, не дождавшись разрешения, осторожно коснулась пальцами головки члена. Ну вот и все, думал Бэрроу одновременно и с ужасом, и со смирением…

— Больно? — отшатнулась Ивэйн. 

— Нет, — стонал тот. — Но лучше отойди, потому что я сейчас… ааа… ааааа…

Она шагнула назад, но все равно брызги догнали ее, осев на груди и на волосах. Ивэйн застыла, как завороженная, глядя на член, изрыгающий в нее плевок за плевком. 

— Это же… это семя? — бормотала она. — То, которое вы впрыскиваете в нас? 

И поскуливала по-волчьи, трогая себя между ног. 

Никакого стыда больше не было. Был костер, древний, как человечество, было огромное необъятное желание, которое еще древнее — и была ночь, которая древнее всех. Выхолощенному Бэрроу нечего было терять, и он не протестовал, когда Ивэйн присела на корточки, чтобы исследовать, щупать, щекотно дышать ему в мошонку и почти тыкаться туда носом, и потом благоговейно наблюдать, как член снова тянется вверх… 

— Так хочется взять в рот, — говорила она густым, как кленовый сироп, голосом. Но не брала, а Бэрроу не предлагал. 

Вместо того он сел на траву, взял Ивэйн за руку, притянул к себе, раздвинул ей ноги и без лишних церемоний влип пальцами в середку. Она не сопротивлялась. 

— Не бойся, — шептал он дрожащему, как языки костра, телу. — Это не секс. От этого ничего не будет. Просто я немного потрогаю тебя, как ты меня… — хоть и чувствовал, что Ивэйн боится не его, а своего желания, такого острого и бездонного, что она не знает, как с ним быть, и доверяет Бэрроу больше, чем себе. Он трепетал в ней в такт огню, хлюпая соками, он тискал сверху донизу ее чудо-груди, добравшись наконец до сосков, налитых камнем, как его стояк, он долбил ей ложбинку зада, не собираясь проникать внутрь — это и не нужно было ни ему, ни Ивэйн, — и снова вымазал спермой ее тело, и одновременно выдоил из него лавину тающего блаженства, жаркого и липкого, как соки Ивэйн, натекшие на траву. 

И потом обнимал ее, обкончанную, прильнувшую к нему спиной, и мял, мял и щупал, и тискал, и пробовал пальцами, и массировал, и подминал, и шлепал, и снова мял эту благодать, отданную его рукам, и жамкал соски, как комочки живой глины, и снова орудовал между ног, распахнутых костру и его руке, и исторгал оттуда новые, новые, новые волны, пока Ивэйн не обмякла в его объятиях: ножки врозь, голова набок, волосы устлали волнистым ковром траву… 

Кем бы ты ни была, понимал он, — теперь иначе нельзя. Даже если наши догадки ошибочны, даже если ты ведешь какую-то свою игру, леди Ивэйн, попадающая в яблоко с пятидесяти шагов… Даже если так — ты спасла мне жизнь, а я отблагодарил тебя, как мог. И нам уже никуда от этого не деться. 

И от единства, в котором мы сейчас срослись и дышим на двоих, тоже. Как бы оно ни называлось: дружба, любовь — или же просто похоть… 

И гладил, гладил шелковую гриву Ивэйн, обвисшей на нем доверчивой куклой. 

Засыпать было нельзя, да и за костром уследить бы: и холодно, и комары. Бэрроу дотянулся до длинной палки и осторожно ворошил костер. Что же снится тебе, думал он, глядя на умильную улыбку, — и умилялся сам, и таял от сонного счастья Ивэйн, и чуял ее сновидения сквозь кожу… 

Будить ее пришлось рано: костер потух. Да и расслабляться не приходилось. 

— Ну? — в который раз допытывался Бэрроу у сонной Ивэйн. Озябшая, пристыженная, она обхватила грудь руками. Все-таки рыжая, — косился Бэрроу на заросли в паху. Или это рассвет подкрасил?.. — Ты все поняла? 

— Вроде да, — по-детски мычала та. И щупала себя между ног: — А что, мы с вами… вы меня… 

— Я ничего с тобой не сделал. Только потрогал там, где тебе хотелось. Как и ты меня. Симметричный ответ, — он взял ее за руку. — Пойдем, пока не простудились.  

Влезать в хлюпающий ил было непросто. Ивэйн хныкала, потом поскользнулась и влипла всем передом в самое склизкое и липкое, и потом хныкала как девчонка, счищая грязь с головы, но все-таки поплыла за Бэрроу, подныривая и пытаясь отмыться. На берег вылезла чистой и от этого заметно повеселела. 

Грехенхэм-холл спал. Вокруг не было ни души — если, конечно, таинственный злодей не подглядывал из-за кустов. Это было маловероятно, и Бэрроу напомнил Ивэйн дальнейшие этапы их плана:

— Итак, ты бесшумно влезаешь по плющу к себе в комнату. Одеваешься, берешь у отчима одежду для меня и так же бесшумно спускаешься обратно. Не забудь краску и ткань, а также часы. Мистера Милкинса придется посвятить в наш план — но, Бога ради, убеди его не шуметь. Никто, кроме него, не должен видеть нас до вечера. Весь день нам придется скрываться. К семи часам, когда бомонд садится ужинать, я войду в холл, а ты снова проберешься к себе. Для этого я и просил тебя не выходить. Такого поворота событий, конечно, нельзя было предвидеть, но я тогда подумал: никто не знает, как ты выглядишь, и можно будет этим сыграть на пользу делу… У тебя точно хватит краски?

— Да. Я брала с собой все запасы. И два саквояжа тканей с костюмами. Узнала про маскарад и обрадовалась, я ведь обожаю театр и все такое…

— Где электрощиток, не забыла? Покрепче привяжи к перилам фонарь отчима. Сигналы помнишь?

— Да. “Высшие силы” — вырубаю свет, “не один” — включаю фонарь и спускаюсь. 

— Тогда вперед. 

Ивэйн, прикрываясь, шагнула к дому. Оглянулась на Бэрроу, и тот еле сдержался. “Ну догонишь ты ее, — зудел внутри голос рассудка, — ну чмокнешь. И что?..” Удержав себя на месте, суперинтендант улыбнулся Ивэйн — хотел ободряюще, вышло криво; она так же криво улыбнулась в ответ и побежала к своему окну. 

Все прошло гладко. Когда Ивэйн вернулась, Бэрроу спрятал ее в дальних кустах, строго наказав никуда ни ногой, сам окопался поближе и до вечера наблюдал за Грехенхэм-холлом, огорошенным новыми смертями. 

В семь часов они с Ивэйн начали готовить друг друга. Та сделала ему трупный тон на лице, домалевав мешки под глазами, а Бэрроу дрожал, как мальчишка, от ее прикосновений, и потом снова мял и растирал тугое тело, пружинящее под пальцами, — но теперь-то было не до ласк. Ивэйн просто дышала, закрыв глаза; суперинтендант и сам сопел, как мастиф, скользя руками по ее коже, и не говорил ни слова. Закончив, все-таки чмокнул в макушку, спросил в последний раз — “ничего не забыла?” — и зашагал по сумеркам к светящимся окнам дома. 

— Сэр?.. — крестились констебли. — Но нам сказали… но мы думали…

— Что меня убили? — ухмылялся Бэрроу. — И правильно думали. 

— Звонили из Скотланд-Ярда, сэр! — подскочил констебль, нимало не смущенный его видом (в сумерках все кошки серы). — Просили передать, что насчет миссис Гринвич им требуется больше времени. Касательно же других вопросов… — и долго шептал суперинтенданту на ухо, семеня за ним вдогонку. 

— Разрешите доложить, сэр! — перебил его другой. — По итогам обыска в Грехенхэм-Холле изрезанных газет не обнаружено! 

Бэрроу кривился, входя в холл. Разумеется, все это могло не означать ровным счетом ничего. 

И уж точно было поздно отступать. 

Общество красовалось в полном сборе за столом. Перехватывая взгляды — изумленные, обрадованные, напуганные, — и не слушая разноголосый хор, выражавший всякие эмоции, подобающие моменту, суперинтендант громко объявил:

— Итак. Следствию известно, кто и зачем убил Бакстера Беверли. 

И добавил в наступившей тишине:

— Но укажу на убийцу не я.

— А кто же, суперинтендант? — хрипло воскликнула леди Сильвия. 

— Признаю, леди Грехехэм, — отчеканил Бэрроу после паузы, — признаю свою неправоту. На протяжении своей своей жизни я не верил в существование духов и не отнесся с должной серьезностью к вашим попыткам вразумить меня. Но высшие силы… — с нажимом произнес он. 

Вокруг ахнули: вдруг погас свет. Ничего не было видно, кроме рыжих прямоугольников окон. 

— Что это… поломка… молния ударила... какая молния, где вы видели грозу… — доносилось отовсюду. 

— Но высшие силы… — громогласно продолжил Бэрроу. Все умолкли. — Высшие силы вмешались в ход событий. Там, где я побывал, все имеет иную цену. Волею судеб, — повысил он голос, — я вернулся обратно. И не один. 

Вспыхнул луч света. Холл снова ахнул. 

— Со мною пришла та, кто укажет на убийцу. Вы были правы, леди Грехенхэм. Подлого злодея изобличит не людское — высшее правосудие! — закончил суперинтендант на мощном крещендо. 

Холл снова взорвался голосами, которые тут же смолкли, потому что в луче очертилась зыбкая фигура. 

Белая, мерцающая, будто окутанная ночным туманом, она смотрела, не отводя взгляда, прямо в темноту. Рука ее медленно поднялась, направив указующий перст на…

— Нет, нет! Уберите ее! Изыди! — прорезал темноту визгливый голос. — Я все скажу, я все скажу! Это я! Это все я и больше никто! Изыди прочь, проклятый призрак, я все признаю! Аааииыы!..

Вспыхнул свет, включенный мистером Милкинсом, который незаметно отошел в темноте. В середине холла стояла Ивэйн, с ног до головы выкрашенная белилами и окутанная прозрачной тканью, сквозь которую проступали очертания голого тела с конусами сосков. Глянув на себя, она ахнула и убежала наверх. 

— Аааиииииыыы!.. — выла леди Грехенхэм, закрыв лицо руками. рядом с ней уже стояли констебли. — Аааииы… что? 

— Бабушка, — ринулся к ней Льюис. — Бабушка, ты… ты…

— Стоять! — неожиданно властно рявкнула она. — Замолчи, Льюис! Ты видишь, что они сделали? Видишь?

— Что все это значит?! — выкрикнул сэр Рональд, срываясь на визг. — Сильвия, что с тобой? Кто устроил этот дешевый балаган?

— Это не балаган, — сказал Бэрроу, стирая салфеткой грим, — а маскарад. Позавчера он оборвался на самом интересном месте, и стоило его закончить. 

И ушел наверх, слушая голос констебля: “леди Грехенхэм, вы арестованы по подозрению в убийстве Бакстера Беверли, а также в покушении на убийство Генри Бэрроу и Ивэйн Рочестер. Вы имеете право…”

— Да, это я! Все я! — доносился каркающий голос леди Сильвии. — Вы думали, я старая сумасшедшая старуха? А? Прости меня, Ронни… 

— Да, — кивал Бэрроу, прихлебывая чай. — Дело об убийстве Бакстера Беверли оставило немало вопросов. Но… — он опрокинул чашку себе в рот. — Признание подозреваемой — конец делу. Если, конечно, оно явным образом не противоречит фактам. А тут не только не противоречит, но и… 

— Одному противоречит, — тряхнула кудрями белая Ивэйн. Она была уже одета, но все еще в краске: столько белил салфетками не сотрешь. — Леди Сильвия вряд ли могла столкнуть кабину с нами. 

— Да уж, — крякнул Милкинс. — У нее явно был сообщник. 

— Которого она покрывает.

— И мы вряд ли узнаем, кто это… 

— Скорей всего Льюис Грехенхэм, — кивнул суперинтендант. — Кого еще ей покрывать? Дело-то наверняка ради него и было затеяно. К чему старой Сильвии миллионы Мэттью Беверли? Для внука. Я попробую, конечно, добраться до него, но успех не гарантирую. Она явно защищает его, взяв все на себя, и… 

— Ее можно понять, — странно сказала Ивэйн.

— Но не простить, — добавил Милкинс. 

Бэрроу молча дышал в чашку. 

— Что ж, — встал он. — Мистер Милкинс, леди Ивэйн… Был рад познакомиться. — И подмигнул ей. — Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах, но…

— Нет худа без добра, — заулыбался Милкинс. — Ведь, если бы не эта чокнутая аристократка… прости меня, Иви, — если бы не она, мы бы так и не встретились с вами. А теперь… 

— Ждем в гости, — улыбнулась Ивэйн, да так, что Бэрроу стиснул кулак за спиной.

— Непременно, — заверил он. — Хотя бы для того, чтобы снова послушать ваши превосходные рыболовные истории, мистер Милкинс. И не только, — снова подмигнул он Ивэйн. 

Та подмигнула в ответ. И потом долго не могла разлепить ресницы, слипшиеся от краски. 

— Что ж, — вздохнул Милкинс…

Бэрроу не любил долгих прощаний. И вообще их не любил. Чем раньше они закончатся — тем лучше. 

Все равно я приеду к вам, думал он, впечатывая тяжелые шаги в двухсотлетний паркет. Выжду для приличия недельку-две и приеду. А до тех пор позвоню Иви. И скажу ей… 

Он подходил к кабинету сэра Рональда. Как бы там ни было — нужно попрощаться с хозяином, даже если тот хотел тебя убить. Странная штука — этикет, думал Бэрроу, распахивая двери… 

— Ни с места, — пятилась Овсянка к окну. 

В руке у нее был пистолет, под мышкой толстая папка. — Руки вверх! Как же вы все-таки невовремя, суперинтендант.

— Стоп, — кривился тот. — Миссис Гринвич? Так это вы-ы!.. 

— Что “я-а”?

— Те письма с угрозами! Это была не леди Сильвия, это были вы!.. 

— Допустим, не я. И вовсе никакая не я, а, допустим, мой… напарник. Не знаю, — говорила Овсянка, отходя от Бэрроу, — что за кашу заварила потом с этими письмами леди Сильвия, но… просто уйдите, суперинтендант. Это не ваше дело, оно никоим боком не лежит к убийствам и такому всякому. Уйдите и сделайте вид, что не видели меня, и тогда мне не придется в вас стрелять…

— Что вы украли у сэра Рональда? — выкрикнул Бэрроу. — И как я могу верить, что вы не…  

Овсянка ловко открыла незаметную дверцу в дубовой панели, юркнула туда и была такова. Бэрроу подбежал туда: за дверцей темнели пыльные ступеньки. 

— Черт, — бормотал он, привалившись к стене. — Вот черт… 

Суперинтендант Бэрроу ехал из Грехенхэм-холла в довольно скверном расположении духа. 

Казалось бы, раскрыто громкое и почти безнадежное дело. Начальство уже выразило свое удовлетворение и намекнуло на приятные перспективы по службе. Сам Бэрроу чуть было не погиб, но чудом спасся. Наконец, он встретил девушку, которая, кажется… тьфу-тьфу-тьфу. 

Это в активе. В пассиве: пощечина от Овсянки, о которой не узнает никто, но тем обиднее. Большие неприятные вопросы в деле Грехенхэм. И наконец: Ивэйн графиня, а он ноль без палочки. Это может не значить ничего, — а может значить все. Неизвестность, неизвестность, неизвестность. Одна сплошная неизвестность. 

Все-таки актив побольше будет, размышлял Бэрроу, сравнивая его с пассивом. Все-таки мы в плюсе, старина. Выше нос! Просто ты устал от всего этого, да и две бессонных ночи… 

Он вздрогнул, расслышав за спиной яростные гудки клаксона. Какому еще идиоту не терпится его обогнать?

— Суперинтендант! — донеслось из той машины. — Сэр!

Кричал констебль, и машина была полицейская. Вот черт. 

— Что случилось? — гаркнул Бэрроу.

— Сэр! Там мисс Рочестер… 

Он гнал, налетая на ухабы и рискуя уделать в хлам и машину и себя. И потом выскочил как угорелый, и в три прыжка влетел по узкой лестнице на второй этаж деревенского дома. 

Там на старом скособоченном стуле горбился… черт. 

Самый настоящий черт, лысый и черноголовый, как на картинках. Только почему-то безрогий. Молодой, что ли?

Или, может, демон. Или кобольд, или упырь, или еще какое-нибудь исчадие ада. 

У исчадия были абсолютно черные глянцевые руки, ноги и голова с отблескивавшей под окном лысиной. Одето оно было в полурасстегнутую клетчатую рубашку и брюки измятого, но все же человеческого вида. 

Исчадие повернуло блестящую ушастую голову и пронзило Бэрроу долгим взглядом. 

— Иви, — выдавил из себя тот. Не потому, что узнал, а потому что… 

Ну да. Рассудок отказывался принять невозможное, — но он же и ставил сознание перед этим фактом. Исчадие ада не имело с Иви ничего общего, кроме разве что груди, натянувшей рубашку, явно мужскую, расстегнутую на три пуговицы. 

— Привет, — безучастно выдохнул черный рот. 

— Вот так она и вошла ко мне, — частил озабоченный голос на лестнице. — Совсем без всего, клянусь святым Эдмундом. А там моя Кэт сидит, ну так она и напугалась, доложу я вам, ох и напугалась…

Бэрроу прикрыл дверь. Подумав, накинул задвижку и присел перед Иви на корточки, взяв ее за шершавую руку.

— Как это было? — спросил он. — Расскажи. 

— Да так, — шевельнулись губы. — Я записку получила. Хочешь, мол, все узнать по интересующему тебя делу — приходи в такой-то дом. И карта, как к нему пройти. Он на отшибе, в пятистах ярдах от Грехенхэм-холла. Я и пошла. Папе не сказала, конечно, он не пустил бы. Взяла его пистолет, но воспользоваться не успела. Я неопытный сыщик…

— Ну? — поторопил ее Бэрроу, когда она умолкла. 

— Ну и вот. Он караулил меня у двери… 

— Кто? 

— Этот. Сразу же связал, а потом раздел и… Красивая теперь я, да? — оскалилась вдруг Иви в чертячьей усмешке. 

— Он с тобой что-то ещё сделал? — спросил Бэрроу, сжимая холодные пальцы. 

— Нет. Если ты про секс, то нет. Только раздел догола и сбрил мне все вот тут, и волосы и брови, даже ресницы срезал, и потом выкрасил всю меня черным лаком. А одежду и волосы сжег. Я вот даже рада, — жутко улыбалась Ивэйн, — что их теперь нет. Кончились мои мучения. 

— Но зачем? Зачем? — повторял Бэрроу, покачиваясь перед ней на корточках. — И кто это мог быть? 

— А я не сказала? Констебль. Тот самый, который оттащил тело. 

— Дринкинс?! — вскочил Бэрроу. — Вот черт! Вот черт! Надо срочно…

— Не надо, — вдруг попросила Иви. — Не уходи. Побудь со мной. 

Бэрроу застыл в изогнутой позе. Потом вздохнул — “уйдет же” — и присел обратно. 

— Он и так ушел, — говорила Иви, поглаживая его по голове. — И пистолет унес папин. Это была месть. 

— Месть?

— “За мамочку, — приговаривал он, когда брил меня. — Она рассказала, что это ты обо всем пронюхала и выболтала своему хахалю. И теперь мамочка в тюрьме, и все планы к черту”. Наверно, она подслушивала, как мы говорили. Это он столкнул кабину, Генри, — грустно сообщила Иви. — Он ее сын, видимо, внебрачный, они вдвоем это затеяли ради наследства, которое старуха обещала ему, и он столкнул нас в пруд. И, видимо, он же на самом деле и убил Бакси. Старуха была мозгом, он исполнителем. Какой же я все-таки отвратительный сыщик! 

— Лучший, чем я, — усмехнулся Бэрроу. — Только благодаря тебе я раскрыл это дело. 

И подумал: “она впервые назвала меня по имени”. 

— Допустим, — шмыгнула носом Иви. — Какое это теперь имеет значение? Он сбежал, а я… вот, — она развела руками. — Краску эту не смыть, уже как только не пробовали, она теперь будет на мне вечно. Этот ушел, а я голая иду по улице, голая, черная и лысая, и все смотрят на меня, вся деревня. А кому я теперь нужна? Куда я вот такая? Хорошо, что мы с тобой вчера на острове… Успели. Теперь-то ты, наверно, никогда бы меня не… Что ты делаешь? 

Генри Бэрроу быстро расстегивал ей пуговицы. Раз – и рубашка вон. 

— Ну-ка, — бормотал он, приподнимая Иви над стулом, чтобы стянуть брюки. Два — и голая, блестяще-черная круглоголовая статуя, будто выточенная из антрацита, стояла перед Бэрроу, распахнув на него глаза. 

Она вся была угольно-лаковая с бликами на изгибах. Бэрроу и любовался, и ужасался, и удивлялся ее странной красоте, и жалел Иви, и вздыхал, сглатывая горький ком. Иви больше не была Иви — но… 

Но он, Генри Бэрроу, суперинтендант Скотланд-Ярда, идущий на повышение, — он до чертиков ее хотел. 

— А подите-ка сюда, леди Ивэйн, — уселся он на стул и усадил ее верхом на себя. — Ибо у нас с вами осталось несколько, эээ, невыясненных вопросов…

И обцеловывал шершавую лакированную кожу. Легко, чтобы не отпугнуть, но при этом бурно, напористо — до одышки, до головокружения и до риска упасть с колченогого стула. 

— Каких? — пискнула Иви. 

— Наиважнейших, — покусывал Генри черное ухо, похожее на телефонную трубку. — Вопрос первый. Помните, миледи, вы интересовались, как вот эта штука, — он расстегнул ширинку, — входит в ваше, простите, отверстие? Я хотел бы поставить эксперимент, который со всей наглядностью показал бы… во-от, — с наслаждением протолкнулся он в тугое лоно. Иви взвыла, глядя ему в глаза. — Видите: прекрасно входит. Не больно?.. 

— Немного, — урчала Иви, слегка подмахивая. — Так приятно… и странно… Это ведь уже секс? 

— Еще какой. А вот за это, — Генри щупал ее бритый лобок, — вот за это я все-таки его убью. Потому что я хотел сделать это сам. 

— Побрить меня?

— Именно! Но ничего, шерстка отрастет, и я обязательно… Вопрос второй, — Генри налег как следует и протолкнулся поглубже в Иви. Та засопела. — Графиня Рочестер! Как вы смотрите на то, чтобы один полисмен, который прямо сейчас ебет вас своей здоровенной штукой, попросил бы вашей руки? 

— Аааа… — вдруг затанцевала Иви на его члене. — Ебет? Ааа…. очень… даже… положительно…. Потому что это так приятно… и странно…  

— Вам приятно, когда вас ебут этой здоровенной штукой?

—- Да… ааа… но ведь я теперь вон какая, — она показала на себя. 

— Ни в одном законе Британской Империи не сказано: “запрещается вступать в брак лысым девушкам, покрытым черной краской”. Меня другое беспокоит, — говорил Генри, наращивая темп. — Ты графиня, я небогатый сыщик. Это ведь ничего?

— Моя мама, — отвечала Иви, глотая воздух, — моя мама вышла… за торговца рыбой. Наплевала на всех и вышла… И была счастлива… и мы все были счастливы… ааа… 

Она разошлась не на шутку: влипла в Генри всем телом и не столько подмахивала — не умела еще, — сколько дрыгала и юлила бедрами, смакуя в себе член. 

Дверь дергали, и Бэрроу выкрикнул — “мы заняты!” — стараясь не стонать. И потом еще: — “идет допрос!..” 

— С пристрастием, — выдохнула Иви. И влипла ему в губы. 

Ее язычок был как она: вежливый, застенчивый и бесстыжий. Он вторгся в рот Генри, исследуя его сверху донизу; наткнулся на его язык, удивленно слипся с ним — и Иви вдруг задохнулась, а Генри стал обжигающе кончать в нее, обхватив за спину. Он был так глубоко в ней, как только это возможно — и языком и членом, — и старался удержаться там подольше. Желательно навсегда. 

Хоть это, увы, и нельзя. 

Они лежали на полу — Иви голая, Генри полуодетый, — и рассеянно слушали голоса за дверью. Над ними плыл закопченный потолок чужого деревенского дома. 

— Почему ты не голый? — капризно шептала Иви. — Я люблю, когда ты голый. Люблю щупать тебя везде, изучать, смотреть. Я, между прочим, только один раз в жизни видела голого мужчину. А ты меня целых три раза! Так нечестно!

— Я стесняюсь. 

— Кого? Меня?!

— Нет. Констеблей. Вдруг они выломают дверь. 

Иви истомно смеялась и ерошила ему волосы. 

— Сейчас я скажу тебе одну смешную вещь, — заявила она. 

— Какую?

— У меня… сегодня… день рождения!!! 

— Вот это да, — привстал Генри. — И сколько же тебе?

— Восемнадцать! 

— Бог ты мой. Я… эээ… ты такая малень… то есть молоденькая? Я думал, тебе больше. Прости меня, я несу чушь. Поздравляю, конечно, от души, — бормотал и краснел Генри. — Как лежа раскланяться? 

— Ты меня уже поздравил, — густо смеялась Иви. — Точнее, вы с Дринкинсом. Он подарил мне новый цвет кожи, а ты новое прозвище. “Молоденькая” — так меня еще никто не называл.  

— Кстати, насчет цвета кожи. Эту краску, конечно, можно с тебя смыть. Немного химии, немного колдовского зелья… Но проблема в том, что в ней ты мне чертовски нравишься. 

— Вот такая нравлюсь?! Лысая и черная?!

— Ты как африканская статуэтка. Это безумно красиво. Это так красиво, что я опять тебя хочу. 

— “Хочу” — это “хочу ебать”? 

— А ты быстро осваиваешь новую терминологию. Хотя правильнее говорить “хочу выебать”. Или “трахнуть”. 

— Ты хочешь меня выебать и трахнуть?

— Да. Но перед этим нужно выяснить еще два вопроса, — Генри встал и уселся на полу. 

Иви лежала перед ним улыбчивым манекеном. 

— Итак, первый: из вас, леди Ивэйн, все-таки отменный сыщик. Без вас я не раскрыл бы этого дела, не говоря о том, что вообще был бы мертв. Я многое умею, но шпилькой открывать замки… Так вот: как вы смотрите на то, чтобы открыть со мной детективное агентство?

— Что-о?

— Я вполне серьезно. Скорей всего, мне предложат занять административный пост. Я не хотел бы бросать все это. Как тебе: детективное агентство “Бэрроу и Бэрроу”? 

— Лучше тогда уже “Бэрроу в квадрате” — фыркнула Иви. 

— Отлично! Так и назовем. И, наконец, последний, четвертый вопрос…

— Да?

Генри медлил. Потом спросил:

— Зачем ты все-таки перетащила тело?

— Что? — пискнула Иви после паузы. 

— Ты не умеешь врать. Полезное, кстати, умение, этому мы тоже поучимся, но… сейчас просто скажи: зачем? Я не думаю, — перебил он ее, — не думаю, что ты убила Бакстера. Его, наверно, убил Дринкинс, но только не в кабине, а в саду. Там ты нашла его и зачем-то перетащила, уже мертвого, в кабину. Зачем?

— Я… я испугалась, — бормотала Иви. — Все играли в прятки, я нашла его одна и… Вначале надеялась, что еще можно спасти, и потащила в дом. А по пути осознала, что уже все, и испугалась, я же говорю, запаниковала и затащила в ту кабину. Это все было очень глупо, я знаю. Потом я вцепилась в Корншо, его барышня до сих пор ко мне ревнует, наверно, но я была не в себе и повела его будто бы искать, где спрятался Бакси. А на самом деле — чтобы у меня был свидетель, который увидит, как я нахожу труп… 

— Я так и думал, — кивнул Генри. — Дринкинс, видимо, наблюдал за тобой. И, когда ты побежала за Корншо, всадил в беднягу Бакси еще одну пулю. На всякий случай. А потом пытался вернуть тело на место… зачем? Думаю, тут он говорил чистую правду: чтобы оно не упало в воду. И не испортило тем самым главную декорацию: Бакси в мундире сэра Рональда, с усами и в парике. А вас, леди Ивэйн, когда вы это обнаружили, одолел очередной приступ паники, каковому и был уже свидетелем ваш покорный слуга… Ну зачем тебя понесло позавчера в кабину? Боялась, что оставила там след? Нитку от костюма, волос из парика, след грима на стене? Но ведь и это тоже паника чистой воды: все знают, что ты была в кабине, когда нашла тело. Ни у кого не возникло бы никаких вопросов… Ну не надо, не надо, — гладил Генри лаковое плечо. — Как говорит твой папа Джон, “всякой рыбе своя сковородка”. Для тебя я приготовил, как видишь, самую комфортную…

— Он не всегда был зациклен на рыбе и рыбалке*, — вздохнула Иви. — Когда-то он даже работал в Юнион Индастрис. И сейчас у него бывают какие-то дела с ними.

Воцарилась тишина. 

— Что такое? — приподнялась Иви. 

— Ничего, — странно улыбался суперинтендант Бэрроу. 

— Ты вдруг так странно замолк. Я что-то не то сказала? 

— Овсянка, сэр, — вдруг отчеканил тот. 

— Что-о?

— Да так. Не обращай внимания, — он нагнулся и чмокнул ее. — Ну что? Пора одеваться и спускаться к поклонникам. 

— А… ты уже передумал?

— Что?

— Ты говорил, что хочешь меня выебать и трахнуть, — напомнила Иви. — Больше не хочешь?

— Эээ… — Генри глянул на дверь. Потом на Иви. 

И расстегнул ширинку. 

— Не-е-е, — просияла Иви. — Так не пойдет. Хватит с меня этих тряпок. А ну-ка, а ну-ка… 

И по-хозяйски потянула с него брюки. 

_________________

*Игра слов: fishing — рыбалка, phishing — шпионаж. (Прим. авт.)