Все началось, когда я зашел к тетушке Мэд, чтобы сунуть ей под дверь очередную пачку баксов. Тетушка Мэд давно не выходит из квартиры, а деньги ей нужны на курьеров, на телек и на прочие скромные стариковские нужды. Живет она на одной из вонючих улочек Гарлема. Я почти не боюсь туда ездить: нужно только вырядиться как следует (грязная куртка, огромные берцы, серьга в ухе) — и ни у кого не возникает подозрений, что этот черный амбал на самом деле доктор богословия. За машину я побаиваюсь, это правда, но делаю ставку на скорость: раз — и ты на втором этаже, два — и деньги под тетушкиной дверью, три — и ты снова за рулем.

В то воскресенье я слегка задержался, потому что у соседнего дома торчали копы. Копы всегда не к добру, тем более в Гарлеме. С ними была компания арестованных подростков у стены, на которой красовалось свежее граффити. Все ясно: граффитистам нынче объявили войну. Что ж, стрельбы не будет, по крайней мере, да и вряд ли это мое дело. Никто не обратил на меня внимания, и я нырнул в вонючий подъезд тетушкиного дома.

Когда я вернулся – не увидел ни копов, ни их пленников. Граффити мозолило глаза, и я подошел поближе, разглядывая сей сомнительный шедевр, в котором поровну было таланта и мерзости. Как и в нас, — думал я, — хоть в искусстве мы обычно и стараемся показать свое нутро с лучшей стороны. И в уличной грязи отблескивают лучи славы Твоей... В углу я вдруг прочел надпись, так дико начертанную, что она не сразу сложилась в буквы: «Mad Mat Is Alive». Над ней красовалась черная башка со знакомой цветной бородой. Твою ж расперетак, прости Господи...

Я стоял и не уходил, хоть обычно не задерживаюсь здесь. Гарлем — не лучшее место для благочестивых размышлений. Позже, вспоминая этот миг, я понимал, конечно, кто подвел меня к этой стене и удержал у нее столько, сколько потребовалось.

Заметил я её не сразу. А заметив, не понял, кто это. Или что это. Неудивительно: мы понимаем только то, что можем назвать. А как назовешь часть стены, на которой ты вдруг видишь пару пристальных, напуганных и живых, черт подери, живых голубых глаз, глядящих прямо на тебя? И уже потом замечаешь вокруг них абрисы лица и тела, зыбкие, проступающие прямо в разрисованной стене.

Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Дальнозоркость, помноженная на темные очки, уже играла скверные шутки со мной: скажем, однажды я подложил тетушке вместо денег пачку визиток. А сейчас и с хорошим-то зрением было от чего испугаться. Пришлось сменить темные очки на обычные — и увидеть, что стена с глазами была не совсем стеной.

— Ты кто? — спросил я у нее.

— Мяу, — ответила стена.

— Что?!

— Мяу. Так меня зовут.

— Тебя зовут Мяу? — переспросил я. И тут же понял, что она сказала “Миа”.

— Угу, — кивнула стена. У нее была голова. И лицо, и рот, и тело. Сжатое в тугой ком, потом что Миа сидела на корточках и обхватила себя руками. А вот волос не было. Или все-таки были, просто их почти не видно под краской.

Это девушка, — понял я с немалым облегчением. Не говорящая стена, не призрак и не мое безумие — просто девушка в краске. Девушка, выкрашенная живьем с ног до головы. Вся она была плотно покрыта теми же красками из баллончиков, которыми намалевали это граффити: сверкающая серебрянка, и на ней черные, красные и голубые узоры. Потому она и слилась со стеной. Полный стопроцентный камуфляж: видимо, так и было задумано. А почему она тут на корточках?

— Почему ты тут на корточках? — спросил я.

— Так просто, — сказала Миа. И добавила: — Не могу встать.

Я вдруг понял, что она хрипит. И дрожит. И вообще, кажется, ей не по себе. Краска, — дошло до меня, — кто-то жестоко выкрасил бедняжку прямо по живому, как стену. И теперь она, наверно, задыхается и даже умирает, как золотой мальчик Леонардо?

— Тебе плохо? — нагнулся я. — Дай руку! Идти можешь? Надо срочно в больницу!

— Не надо, — вжалась она в стену. — Не надо в больницу. Мне не плохо. Просто я... ну... без одежды. Понимаете?

На ней и правда не было ничего, кроме краски. О Боже.

— И что теперь? — спросил я после паузы, как дурачок.

— Не знаю, — мяукнула Миа.

— Что за абсурд! Не будешь же ты тут сидеть весь день. Где твой дом? Я отвезу тебя. На вот, — я снял куртку, — прикройся да пойдем.

— У меня нет дома, — сказала она, не двигаясь. Я все-таки накрыл курткой ее серебряные плечи, и Мик ухватила воротник кончиками пальцев, не отводя рук от груди. — Туда, где я была, я не хочу. Сэмми с друзьями забрали копы, а одна я не пойду туда.

— Так. И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — повторила она.

— Зато я знаю, — как можно увереннее сказал я то, что должен был сказать. — Поедем пока ко мне. А там решим, что делать.

Миа молча буравила меня блестящими глазами, убийственно живыми на серебряной выкрашенной голове.

Я вдруг увидел в них себя. Здоровенный черный парень не первой молодости. В джинсах не первой чистоты, в майке не первой свежести. Еще и кобура на поясе (а как же в Гарлеме без ствола?).

— Я не гопник, — сказал я как можно мягче и убедительней. — И не грязное похотливое животное. Я пастор. Бывший, правда, сейчас я читаю лекции в Ю-Ти-Эс*, но все равно. У меня и так столько грехов, что просто неразумно добавлять к ним еще и насилие над странной раскрашенной девушкой по имени Миа.

Она не шевелилась, поэтому я добавил:

— Обещаю, что не буду тебя бить. И трахать.

— Вы точно не бандит? — неуверенно спросила девушка-граффити. — А то я наслушалась тут про всяких. Безумный Мэт и прочие...

— Безумный Мэт — легенда семидесятых, — сказал я, пряча усмешку. — Неизвестно, существовал ли он на самом деле. И да, я точно не бандит. Ну как, пойдешь со мной?

— Только отвернитесь, — попросила она, медленно поднявшись. — И... у вас больше ничего из одежды нет?

__________________

*Unification Theological Seminary — духовная академия в Нью-Йорке. (Прим. авт.)

— А теперь рассказывай, — потребовал я, когда мы тронулись.

Миа восседала на переднем сиденье. На ней была моя куртка, обвязанная вокруг бедер, и майка, не прикрывавшая ничего, кроме живота (что поделать, если толщиной Миа была примерно с мою ногу).

— Что рассказывать?

— О Боже. Я встречаю в Гарлеме среди бела дня совершенно голую бездомную девушку, выкрашенную с ног до головы, везу ее к себе домой, а она спрашивает, что рассказывать?! Клянусь твоей серебряной задницей, все! Выкладывай все, если не хочешь, чтобы я врезался в дом, отвез тебя копам или сделал еще какую-нибудь глупость.

— Хорошо, я расскажу, все расскажу, — согласилась Миа. — Зачем так сердиться?.. Я сирота, жила в приюте, католический приют святой Женевьевы, он в... неважно, где.

— Боишься, что отправлю тебя обратно?

— А? Нет, меня и не возьмут, мне уже восемнадцать. Я не то чтобы сбежала, просто оттуда либо в монастырь, либо сиделкой, нянечкой и так далее. Это случайно получилось: я познакомилась на улице с Роуз, она мне очень понравилась, такая яркая, свободная. Вот я и оказалась здесь, в Нью-Йорке.

— С Роуз? — спросил я, выруливая на Линкольн-туннель.

— Да. Она поехала сюда искать счастья и меня подбила. Ну, и тут мы почти сразу встретили Сэмми и его друзей.

— Кто такой Сэмми и его друзья?

— Сэмми — это один... парень. Он художник. Не только граффити рисует, он вообще такой талантливый и необычный. Они увидели нас с Роуз, стали спрашивать, кто мы, откуда, и сразу взяли нас к себе. Они в одной заброшке живут, ну, там нормально, даже унитаз рабочий есть и вода в кране. Там много всякого народу, в основном стремного, конечно, но Сэмми сразу всем сказал, что мы с ним. Правда, Роуз в тот же день ушла, ну, а я осталась, Сэмми уговорил меня.

— Прости мне мою прямоту, — сказал я, сворачивая к Норт-Бергену. — Мы, духовные лица, привыкли резать правду-матку... Он тебя трахал?

— Конечно, — с вызовом ответила Миа. — Думаете, буду гореть в аду?

— Пока не знаю, там видно будет. А в приюте?

— В приюте не было никакого Сэмми.

— Я спрашиваю, трахалась ли ты в своем приюте с кем-нибудь.

— А почему вам интересно? — возмутилась Миа. — Я, что, опять на исповеди?.. Нет, в приюте мы вообще ни с какими мужчинами не общались, кроме отца Бернарда, а ему за семьдесят. Сэмми первый у меня, ясно вам?

— Он предохранялся?

— В смысле?

— Когда это было у вас, он предохранялся?

— От чего?

Твою ж расперетак, думал я.

— Ну хорошо. Кто тебя выкрасил и зачем? И почему ты была голая на улице? И куда, кстати, подевалась твоя одежда?

— Так Сэмми и выкрасил же. Он и его друзья. Это был такой ритуал. Меня посвятили в это, ну, общество... я забыла, как оно. Сэмми там главный, это такое общество для истинного творчества и бунта, он очень красиво рассказывал о нем. И это как раз то, чего мне так не хватало всю жизнь. Они с друзьями нарисовали граффити и меня раскрасили под него, чтобы я была как его живая часть. А одежду мою они спалили.

— Зачем?

— Я же говорю: ритуал такой. Думаете, мне не стремно было? Я еще никогда не... х-ха! — нервно рассмеялась Миа. — Сегодня столько всего со мной впервые, я уже со счета сбилась. Никогда не была голой прямо на улице, на глазах у всех... да что там, я вообще никогда не была голой на глазах ни у кого!

— А Сэмми?

— А... эээ... не сбивайте. Меня никогда не красили, моих друзей никогда не забирали копы, я никогда не пряталась, никогда не чувствовала себя невидимкой... И никогда не ехала домой к незнакомому мужчине стремного вида, хоть он и называет себя пастором! — заключила она, выбираясь из машины вслед за мной.

— Разница между мной и Сэмми, — говорил я, раскрывая двери, — в том, что он не называл себя пастором?

— Не только... вау! — восхитилась Миа, разглядывая мой скромный интерьер. — Это ваш дом? Или вы тут работаете?

— О да, — не удержался я. — Конечно, мне следовало привезти тебя прямо в Ю-Ти-Эс.

— Что такое “Ю-Ти-Эс”? Что-то церковное?.. Никуда мне не сбежать от этой церкви, — жаловалась она, входя за мной в гостиную.

— Что ж, по крайней мере я не католик. Хоть в этом ты можешь быть спокойна... А ну, — сказал я, повернувшись к ней, — а ну-ка покажись мне.

Миа стояла передо мной, оправляя висящие на ней мои тряпки. Куртка съехала набок, открыв шерсть на лобке, присохшую от краски, шлейки майки и вовсе легли мимо — одна между грудей, другая сбоку, — и Миа тщетно пыталась прикрыть ими встопорщенные серебряные соски, бодавшие воздух.

— Снимай это, — сказал я.

— Почему? — отступила она.

— Во-первых, потому что это моя одежда. Во-вторых, потому что она грязная. Я надеваю ее только для вылазок в Гарлем. В-третьих, должен же я увидеть, что с тобой сделал твой Сэмми, пока ты не смоешь все это. Э, его дружкам, значит, можно, а мне нельзя? Я же пообещал, — напомнил я. — Тебе нечего бояться.

Миа вздохнула и неуклюже стащила с себя тряпки, будто выпутывалась из паутины.

— Куда их? — глупо спросила она, тряся ими в воздухе.

— Просто кидай на пол... Да-а, — протянул я, глядя на нее.

Голая Миа вызывающе выгнулась передо мной. Голубые глаза глядели, тем не менее, умоляюще, и я старался не приближаться и вообще не делать никаких лишних движений. Тело ее было великолепно, да и лицо тоже, насколько об этом можно судить под непроницаемым слоем серебрянки, покрывшей Миа так густо, что нигде было не видать ни клочка живой кожи. Волосы, собранные на макушке, превратились в настоящий проволочный шлем. Тут и там были намалеваны черные, синие и красные полосы и зигзаги, обвивавшие тело без всякой логики; выглядело это одновременно и красиво, и ужасающе. У Миа были крепкие выпуклые бедра, гибкая талия и вполне весомые груди торчком с крупными сосками, похожими на тюленьи морды, только металлические. Черты лица под краской угадывались тонкие и, очевидно, белые, судя по маленькому капризному рту и голубым глазам.

— Ты блондинка? — спросил я.

— Нет, — прохрипела Миа. — Шатенка. А что?

— Ничего. Покажись со спины.

Она медленно повернулась вокруг своей оси. Зад у нее был редкого и красивого типа: спина будто стекала в него тяжелой каплей. Неугомонный Сэмми прокрасил там все до самого нутра, видимо, заставив голую Миа распялить свои секреты прямо под небом Гарлема.

Эти мысли жгли меня не хуже геенны огненной, да и Миа стала пыхтеть, глядя на меня исподлобья. Она покачивалась туда-сюда, дышала все чаще, рука ее не знала, куда деваться, и то прикрывала лобок, то трогала снизу груди, будто проверяя, на месте ли они, то пряталась за спиной, а сама Миа выгибалась вперед, будто хотела забодать меня своими бодатыми сосками.

Вдруг она согнулась вдвое, будто ее током ударило.

— Мне надо... где у вас туалет? — чуть не плакала она. — Только скорей, скорей!

— Идем, — я показал ей нужную дверь, и Миа пулей влетела туда. Через секунду я услышал сдавленный стон.

Однако. Это никак не вписывалось в мою версию происходящего, хоть я полагал, что вижу Миа насквозь. Но с ее-то стороны, — размышлял я, — ха-ха-ха, всё сходится: после католического приюта — целый день голышом на глазах у похотливых дружков Сэмми и (наверняка) случайных людей, глазеющих, как тебе красят промежность. А теперь еще и я. Постоять вот так перед незнакомым, вскипеть под его взглядом, чтобы...

— Все хорошо? — спросил я у Миа, выползавшей из туалета.

— Да-а, — выдохнула та. — Просто я...

— Немного помогла себе, — кивнул я. — Даже и не подумаю тебя за это осуждать. Я ведь не католик.

— Я не... — начала было она. И снова выдохнула: — О Боже... странный вы пастор... а вы из какой церкви?

— Церкви Бога во Христе*. Хоть это уже и давняя история.

— Ясно... Недаром нам в приюте... Наверно, все, о чем католики говорят плохо, на самом деле хорошо...

Она стояла передо мной, полусогнутая, пристыженная, и говорила глупости, хватая воздух своим серебряным ртом.

— Не все. Идем в душ, — говорил я Миа, таращившей на меня глаза. — На вот тебе мыло, мочалку, шампунь. Сейчас покажу, как открыть воду...

— Я умею пользоваться краном!

— Вот и умничка. Начинай, а я пока поищу для тебя чистое полотенце и одежду. Не бойся, без стука не войду.

______________________

*Одна из пятидесятнических церквей в США. (Прим. авт.)

Прошло десять минут.

Потом двадцать, потом тридцать.

Несколько раз я подходил к двери, слышал какие-то звуки — то ли стон, то ли плач, — и боялся постучаться. Но потом все-таки решился:

— Не пугайся, я не смотрю. Я просто положу это вот так на пол, а ты... Миа! Миа!

Никто не ответил. Я не вытерпел и заглянул.

Нет, она никуда не делась. Она сидела в ванной и смотрела прямо перед собой. На серебряном расписном теле белели хлопья мыльной пены.

— А... а что, а разве... Ну ясно, — вздохнул я.

Потому что и правда все было ясно, причем с самого начала.

— Ничего, мы что-нибудь придумаем. Ну не надо, не надо, — завел я, потому что Миа вдруг захныкала как маленькая. — Не надо, — и подсел к ней на край ванной, и гладил, гладил по голове, как по мокрому пластику. Ладонь моя была мыльной и чистой: краска схватилась намертво, превратив Миа в живую куклу. — Ну не переживай, не надо...

Я никогда не умел успокаивать и нес какую-то чепуху, а потом и вовсе замолчал, поглаживая пластиковое тело где попало. Не знаю, когда я понял, что звуки, которые издает Миа — это уже не совсем плач...

— Выйдите, — вдруг сдавленно потребовала она. — Пожалуйста! Вон!

Я послушно привстал, но было поздно: ее выгнуло, а я вместо того, чтобы выметнуться прочь, как она просила, быстро сунул руку между распяленных ног и впился в дрожащую серебряную (даже там ее выкрасили) ложбинку. Миа окаменела, пыталась оттолкнуть меня, но тут же выгнулась снова — и я долго, долго мучил оголодавшее глянцевое тело, подавляя грешные свои желания.

И подавил.

Она сидела, оглушенная, в ванне, а я снова гладил её без конца. И потом просто держал за руку.

— Если что, я не собираюсь убеждать тебя, что это грех, — деревянно проговорил я в тишине. На всякий случай. — И думать так тоже не стану.

Она молчала.

— По-моему, то, что произошло — это маленькое чудо, — снова подал я голос. — Если ты не притворялась, конечно. А ты, наверно, не притворялась. Да?..

Они не реагировала на мое красноречие, и я сменил тему:

— Окей. Нужно понять, как все-таки убрать с тебя эту чертову краску. Пойду полистаю желтые страницы, — встал я, — поищу косметологов.

— Косметологов? — подала наконец Миа свой неузнаваемый голос.

— Для начала. Не в Истмэн Кемикал же тебя везти.

— Почему вы такой? — донеслось, когда я уже выходил из ванной. — Почему помогаете мне?

— Наверно, потому, что я этот, — обернулся я. — Как его. Христианин.

И вышел.

Я лукавил, конечно. Ответ на её вопрос вовсе не был таким простым — ни для неё, ни для меня.

— Что ж, доктор Бродмэн, — говорила косметологическая девушка Айлин, промывая темную шевелюру Мии, — волосы я спасла. Фифти-фифти, конечно: все равно они нуждаются в восстановлении. Кондиционеры, маски, все такое. Я оставлю рецепт. Что касается кожи...

— Да?

— Разумеется, я могу снять краску и с кожи, но. Есть несколько но. Во-первых, для самой кожи это будет вреднее, чем краска. Покраснение и раздражение как минимум, а может, и не только. Во-вторых, кожа обновляется, а значит, краска через некоторое время сойдет сама. Две, три, четыре недели — вопрос только в том, чтобы побыть дома. Ну, или если на работе у миссис Бродмэн не слишком суровый дресс-код... Хотя я советовала бы вообще не носить никакой одежды, пока тело в краске. Все знают историю про золотого мальчика Леонардо, но не все понимают, от чего он умер: думают, задохнулся, но это ведь чепуха, люди не лягушки, они не умеют дышать кожей. Бедняга просто переохладился в подвале, где его забыли, и умер от пневмонии. Краска нарушает теплообмен. На дворе июль, пневмония вам не грозит, миссис Бродмэн, но вот в обратную сторону легко перегнуть палку. Разоденетесь, перегреетесь — и откачивай потом вас от гипертонии или тахикардии. Ну и, наконец, в-третьих — это влетит вам в копеечку, доктор. Счет увеличится минимум впятеро. Так что оптимальная стратегия, которую я рекомендую — себе в ущерб, заметьте, — это с месяц побыть дома и ходить исключительно голышом. Что-то мне подсказывает, доктор Бродмэн, что эта стратегия будет вам по душе. А вам, миссис Бродмэн?..

—.. .Я почти почувствовала себя настоящей вашей женой, — улыбалась мне Миа, мотая спасенной шевелюрой.

— Ну, а что мне было говорить, — оправдывался я. — Представить тебя как дочь ? Я черный, а ты, прости...

— Серебряная.

— Вот именно. А представить тебя как свою девушку... Все-таки я доктор богословия.

— И христианин, — серьезно вставила Миа.

— Между прочим, да. Как и ты. Итак...

Мы сидели в моей гостиной: я в домашнем халате, Миа в краске. То есть голая. Подсыхающие темные локоны пушились по ее серебряным плечам и грудям, щекоча соски.

— Итак. Мне и правда по душе стратегия Айлин. Предлагаю тебе, Миа, жить у меня столько, сколько потребуется. Как тебе такая идея? Ты можешь ходить вот так, а можешь и одеваться, если стесняешься... но я бы на твоем месте прислушался к мнению специалиста. В любом случае мое обещание в силе. Я умею держать себя в руках, и тебе абсолютно нечего бояться.

Миа смотрела на меня. Она улыбалась. Кажется, она была счастлива — или я ничего не знаю в этой жизни.

Такое нельзя сыграть, — думал я, — и если она играет, она гений. Чертов гений, голый и раскрашенный как елочная игрушка. Миа сияла своей серебряной улыбкой, Миа барабанила по подлокотникам какой-то ритм, Миа вспорхнула с кресла, вильнув бедром, и прошлась по комнате вертлявой змейкой, вогнав иглы в мою грешную плоть. Миа, Миа, Миа. Нет, такое не подделаешь. Подделать можно крайности: шлюхе сыграть скромницу, скромнице притвориться похабной девкой, — но грязной чувственности не по зубам чувственность живая и чистая, как у Марии Магдалины. Миа танцевала посреди гостиной, вертелась и гнулась голышом прямо передо мной — и если в ее танце была хоть йота соблазна, то даже тело ее не ведало о том, не говоря о душе.

Нет, твердо сказал я себе — на этот раз окончательно. Нет. Если раньше и были сомнения, то теперь они отпали. Так двигаться, так улыбаться и так смотреть может только существо, не знавшее от тела никакой корысти, существо легкое и счастливое — тем, что спасло волосы, что краска смоется, что я хороший и мне можно доверять. Это танец не соблазна, а доверия, шепнуло мне сердце, которое не обманывало меня с тех пор, как я впустил в него Христа. Доверия, неосознанно переходящего в соблазн — и тем более ценного. Нет. Моя первая версия была ошибочной.

И я искренне радовался этому, хоть у нее и не было четких альтернатив. Я понятия не имел, кто такая Миа. В сказку о приюте я, конечно, не верил ни секунды, а во что верить, пока не знал. Очень не хотелось верить в то, что никак не шло из головы...

Самое безумное в моей жизни воскресенье плавно перешло в такое же безумное утро понедельника. Я отужинал с Миа (она сама вызвалась готовить — и сварганила вполне сносный омлет), немного поговорил с ней, голой, обо всем на свете, не вытянул из нее ничего полезного и уложил спать на диване. Наутро она приветствовала меня улыбкой, вставшими дыбом сосками и овсянкой с фруктами. Черт подери, как о домохозяйке я о ней точно не думал — но она явно старалась показать свою благодарность. Завтрак с голой разрисованной Миа — именно то, что нужно для настройки на лекции о патристике, евангелистах и Втором Соборе. Хорошо, что у меня есть давний навык болтать языком отдельно от мыслей: лучше всего он развит у радиокомментаторов, но и на лекциях по богословию бывает не лишним.

Я нарочно сказал ей, что вернусь позже, чем на самом деле. По правде говоря, сердце мое было не на месте: 50 из 100 я дал бы за то, что Миа сбежала, 25 за то, что она занята в мое отсутствие чем-то... чем? Ответа я не имел — и тем было тревожнее. Оставив машину у сквера (мой район слишком хорош для угонщиков), я незаметно подошел к двери, бесшумно открыл ее и прокрался по гостиной.

Не знаю, что я рассчитывал увидеть, но точно не то, что увидел: раскоряченную Миа, неистово ласкающую себя. От неожиданности я шаркнул ногой, Миа с воплем подскочила и сжалась металлической куклой в углу дивана.

— Прости, — проскрипел я. — Эээ... продолжай. В смысле, я сейчас уйду. Да? Пожалуйста, не стесняйся меня, я совсем не вижу в этом ничего плохого. Мне уйти, да? — бормотал я какую-то ересь, пока ноги несли меня к Миа. Медленно и неумолимо, как чужие. — Скажи, и я уйду.

Если бы она сказала, я бы и правда ушел. Но она беззвучно шевелила губами...

— Я ведь все понимаю, — подошел я к ней, шалой, пристыженной в усмерть. — Думаешь, не понимаю? Понимаю, — бубнил я сверлившим меня голубым лазерам. — Доверишься мне?

И подсел к ней.

— Помнишь, как вчера?..

Миа закрыла глаза. И только я собрался уйти, злой на себя и на свой проклятый отросток, она раздвинула ноги. Просто раздвинула, распахнувшись передо мной, и больше ничего. Втянула голову в плечи, яростно жмурилась — и ждала.

Наверно, ни один коллекционер не касался драгоценных ваз так бережно, как я коснулся ее лепестков, расклеив их пальцами, чтобы добыть клитор. Краска уже наполовину сошла с него (еще бы — так ревностно тереть), он розовел клюквинкой в серебряной кожуре — и ждал. Ждал прикосновений. Ждал моего пальца, здоровенной моей коричневой сосиски, которая окунулась в этот розовый водоворот и сразу взбила его как миксер. Миа зарычала и вильнула бедрами: еще, мол. Я смял ее грудь, сдавил сосок (Боже, как давно я хотел это сделать) — и играл на Миа двумя руками, как на виолончели, играл и вибрировал, пока ее не скорчило сильнее, чем вчера. Она долго, долго изнывала под моими руками, раскрывшись почти что нараспашку, — и точно так же изнывал я, ибо не мог уже терпеть.

— Миа, — шепнул я, когда ее ноги блаженно вытянулись вдоль дивана. — Миа. Я больше не могу так. Можно, я нарушу свое обещание?

Она простонала в ответ, казалось, не голосом, а всем своим оглушенным телом. Что это: “да” или “нет”?..

— Точнее, вторую его половину. Я обещал не бить тебя и не трахать, и я никогда не ударю тебя, Миа. Но... можно, я тебя трахну? Пожалуйста!

Я умолял ее как мальчишка. Я готов был встать на колени — и уйти, если она скажет “нет”, и согрешить грехом Онана, и, может быть, впервые за десять лет напиться...

Но Миа кивнула, как в омут прыгнула:

— Да. Трахайте.

И снова раздвинула ноги. А я суетливо, как распоследний дурень, распаковал свою проклятую черную колбасень — и в три толчка засадил ее бедняжке по самый пуп...

Когда она спала глубоким счастливым сном, я осторожно высвободился из ее объятий, вышел из комнаты и прикрыл дверь.

— Алло? Диспетчер? — зашептал я в трубку. — Сегодняшнюю сводку звонков с этого номера, пожалуйста. Время — с восьми утра до пяти часов пополудни.

— За указанное время с этого номера был всего один звонок, сэр. С десяти ноль трех до десяти ноль семи, номер... — бесстрастный голос пробубнил ряд цифр.

— Пробейте номер по справочной, пожалуйста.

— Минутку, сэр.

Я боялся, что он скажет “полицейский участок”. Или “частный номер”. Второе было еще хуже, потому что...

— Алло, сэр? Это редакция “Нью-Йорк Дэйли Ньюс”, сэр, криминальный отдел.

— Спасибо, — медленно положил я трубку. И долго смотрел прямо перед собой.

Потом вздохнул и все-таки пошел к Миа.

Она не спала.

— М? — спросил мурлыкающий голос.

— Я обманул тебя, — лег я к ней. — Пообещал и не выполнил. Моей честности хватило на сутки с лишним.

— Вы странный, — рассмеялась она серебристым смешком. — Странный пастор. Хоть уже и не пастор, я помню.

— А ты странная сирота. Почему ты сказала, что Сэмми трахал тебя, если это не так?

Она застыла с приоткрытыми губами.

— Погляди: ты вся в крови. При месячных не бывает такого влечения, как у тебя сегодня и вчера. Больно было?

— Немножко, — шепнули губы.

— И почему ты не призналась? Я был бы осторожнее. А теперь у тебя будут неприятные воспоминания о первом сексе.

— Не будут, — мотнула Миа шевелюрой. — Не будут точно. Потому что у меня был очень приятный первый секс.

И обняла меня. Робко, будто спрашивая: можно?

Мы обнимаемся второй раз, — думал я, отвечая ей. Первый был после секса, но после секса нельзя не обниматься, так что по большому счету первый именно сейчас...

— Миа, — говорил я, поглаживая пластиковую кожу. — Почему ты такая врушка?

— М?

— Твоего Сэмми забрали копы, сейчас он наверняка маринуется в обезьяннике, хоть и ненадолго, а тебе хоть бы хны. Тебе плевать на него. Почему? Потому что он никакой не твой. Он не только не трахал тебя, но и не вызвал в тебе никаких чувств. Так?

Она молчала, застыв в моих объятиях. Я продолжал:

— Не было никакого ритуала, верно? Тебя не поэтому покрасили, ты не поэтому оказалась там, в Гарлеме. Да?

— Откуда вы знаете? — шепнул удивленный голосок.

Странно, но она не делала никакой попытки вырваться. И в голосе ее не было ни капли страха. Немножко, может быть, стыда и досады — не больше, чем за все это время.

— Все-таки я профессор и доктор. А профессорам и докторам положено все знать. Ты не сирота, Миа. Не было никакого приюта святой Женевьевы, не было никакой Роуз. И никакой Сэмми с дружками не встретил тебя на вокзале. Вначале я думал, что ты шлюха, Миа, обычная шлюха, которая чем-то не угодила Сэмми и в наказание была выкрашена, но... нет. Ты не шлюха, я почти сразу понял это... собственно, знаешь, когда? Когда ты вдруг кончила оттого, что я просто смотрел на тебя, голую. Нет, ты не шлюха, Миа. Ты журналистка. Начинающая, судя по возрасту, хоть и вряд ли тебе восемнадцать, но не двадцать восемь точно... начинающая, да, но о-о-очень талантливая. И хитрая. Верно?

— Не совсем, — вздохнула Миа после паузы.

— Что не совсем?

— То, что вы сказали, — она высвободилась-таки из объятий. — Я и правда журналистка. Как вы догадались?.. Я журналистка, но в остальном почти все не то. Я действительно сирота, выросла в приюте святой Женевьевы, в Яблоко приехала неделю назад вместе с Роуз... Насчет Сэмми да, я соврала, точнее, приврала немножко. Он был моим заданием.

— Что?!

Этого я точно не ожидал.

— Роуз тоже журналистка. Она привела меня прямо к себе в “Нью-Йорк Дэйли Ньюс”, а до того у меня уже был небольшой опыт: я писала от имени приюта в нашу местную газету и даже брала интервью у городских властей. Меня все хвалили, вот и... Короче, я была принята на испытательный, но сразу получила опасное задание: сделать материал о граффитистах Гарлема. Роуз отговаривала меня, потом пошла вместе со мной, и уже в Гарлеме мы познакомились с Сэмми и его компанией. Дальше почти все как я рассказывала: Роуз ушла, я осталась. Но потом Сэмми быстро раскусил меня. Точнее, он решил, что я стучу копам. До того уже арестовали другую компанию, Сэмми знал, что их сдала какая-то девушка, и подумал на меня. И он меня... покрасил. В наказание, тут вы правы. Это у них вроде казни: раздеть догола и выкрасить. Я... я не могу передать, что я чувствовала. Лучше б они изнасиловали меня или убили... хотя нет, не лучше. Они сожгли мою одежду и поливали меня из своих баллончиков, не давали дышать, а потом нарисовали свое граффити и уже хотели уходить, но тут приехали копы. Наверно, это просто совпадение. Я не знала, что делать, я в ужасе вжалась в стену, и они просто не заметили меня и уехали. А я осталась там сидеть, как дура, и потом появились вы. Мне просто стыдно было сказать вам правду, — дрожащим голосом говорила Миа. — Стыдно, что я провалила свое первое задание, провалила испытательный. Вот я и наплела все это. Вообще столько, сколько я врала за последнюю неделю, я не врала за всю свою жизнь... Кстати, мне и правда восемнадцать.

Я переваривал услышанное, стараясь найти хоть какой-то изъян.

И не находил.

— Что ж, — сказал я. — Что ж.

И прокашлялся.

— Вы не осуждали меня за... ну, — Миа нервно хихикнула. — В приюте если палили с таким, то хлестали линейкой по рукам. У меня шрамы, я покажу, как краска сойдет. А вы не осуждали, но... за такое вранье вы, наверно...

— Отправлю в геенну огненную? — улыбнулся я.

— Вроде того, — смущенно фыркнула Миа.

— Пожалуй, нет, — я сделал вид, что задумался. — Пожалуй, я поступлю иначе.

Я уже знал, как именно.

— М?

— Понимаешь, Миа, в чем дело. Даже такие странные бывшие пасторы, как я, все-таки верят в Бога и не любят грешить. А Бог, как ни крути, случайные половые связи не очень-то и одобряет. Отсюда железный вывод: выходи за меня замуж, Миа. Становись настоящей, а не липовой миссис Бродмэн — и наша половая связь тотчас же перестанет быть случайной и греховной. Ибо сказано: плодитесь и размножайтесь... А? Что скажешь?

Вот это да, — думал я, наскакавшись до хрипа на обезумевшей Миа. Вот это ход конем.

Ведь если она все-таки наврала мне, если предыдущая моя версия была верна и Миа действительно провернула все это, чтобы проникнуть ко мне — то...

А что? Пронюхать, где и когда я бываю в Гарлеме, принять такой вид, в котором я гарантированно возьму ее к себе домой... Экстравагантно, да, смело и неожиданно, и рискованно, черт подери, это же кем надо быть, чтобы добровольно на такое пойти... Но — допустим, да. Она пронюхала, кто я. Она действительно врала мне и пролезла сюда для того, чтобы сделать обо мне материал. Допустим.

Но теперь-то, когда она официально миссис Бродмэн — теперь-то ей точно не захочется сливать компромат на собственного мужа. Никто не одобрит такие методы — ни редакция, ни читатели.

И, раз она согласилась без колебаний на мое предложение — значит, одно из двух. Либо она не врала, либо...

Либо быть моей женой, ходить передо мной голышом, распяливать ножки, подставлять промежность и извиваться угрем — перспектива более заманчивая, чем сенсационный материал о криминальной легенде семидесятых.

Не слишком ли я льщу себе?..

В любом случае, — думал я, — никто не узнает, что Безумный Мэт, король Гарлема, севший по пустяку на три года, хоть на нем висела чертова куча серьезных дел, вышел из тюряги другим человеком. Сбрил свою знаменитую крашеную бороду, канул в никуда, обратился к Господу, взялся за образование и теперь читает курс лекций по истории богословия. Никто.

А если мою серебряную куколку и замужество не остановит — что ж. Значит, так угодно Всевышнему, который ведь недаром привел меня к той стене и удержал у нее. Значит, грехи, в которых я столько каялся, нужно все-таки еще и искупить.

Во веки веков, аминь.