Если бы Рэймонд Чэндлер добавлял в свои детективы немного легкого порно...

Все началось, когда поздно вечером в полицейское отделение Футхилла позвонила неизвестная и заявила, что её хотят убить.

— Молодняк развлекается, — зевнул шериф Макгрейв. — И ты развлекись, — подмигнул он Мэллори. — Смотайся туда, прояви рвение. Прихвати с собой, что ли, сержанта Рэнсома, и вперед.

— Рвение, — ворчал Мэллори, подходя к машине. Настоящей полицейской, с мигалками. — Давай-ка ты за баранку, бро, — заявил он Рэнсому, влезая на заднее. — А то я тут еще что-нибудь напутаю.

— Вы?! Напутаете?! — хохотнул тот, стартуя как Шумахер. Меллори поморщился. — Вы же Мистер Маска! Я все ваши дела смотрел, — похвастал тот, выворачивая на Осборн-стрит. — Или почти все, у вас же их как говна.

— Польщен, — бесцветно отозвался Мэллори.

Да, первый его день на службе заканчивается довольно тупо. Мэллори, конечно, не надеялся, что все сразу начнут плясать под его дудку — но и что отправят его, как салагу, по рядовому вызову, смахивающему на сваттинг*, тоже не ожидал. Этот Макгрейв вроде бы не сволочь, сигарами угощает, но и он туда же: «прояви рвение». Надо будет написать Нэнси из департамента, чтобы прочистили ему мозги.

— Что сказала хоть? — спросил Мэллори.

За окном плыли кривые склоны Ла Туны. Над ними догорали остатки заката.

— Дамочка-то? — с готовностью откликнулся Рэнсом. — Да так и сказала: «кажется, меня хотят убить». Слово в слово. И адрес: Форсайт-стрит, восемь-шесть-четыре-два.

— Не представилась? Не уточняла, что и как?

— Нет. Адрес назвала и сбросила. И голос такой еле слышный. Я переспрашивал, она не повторила.

...Или не надо, думал Мэллори. Не надо писать Нэнси.

— Эй, — кинул он, помолчав. — Запасного ствола не найдется? Ты же знаешь, — добавил он, — меня не оформили еще. И, соответственно, не экипировали.

— Конечно, сэр, — Рэнсом похлопал по бардачку. — У нас все по уставу.

— Супер, — кивнул Мэллори. И подмигнул оранжевой луне, зависшей над холмами.

Кажется, первый день на службе обещал закончиться не так уж и тупо.

______________________

*Сваттинг — на американском жаргоне ложный вызов в полицию.

Собственно, это был даже не первый, а нулевой день. Юридически Мэллори все еще не коп, хоть фактически это не имеет никакого значения: свою ксиву он должен был получить со дня на день. А сегодня он просто пришел присмотреться, принюхаться, войти в колею, так сказать.

Его знала вся Америка. Вернее, не так: о нем знала вся Америка. Недаром у него был такой ник — “мистер Маска”: никто, кроме избранных, не видел его лица. Хейтеры писали, что мистер Маска косплеит Зорро и Фантомаса, но всё было проще: навыки гримера отлично защищали его, как и полезная привычка менять адреса и пароли. Мэллори всегда выходил на дело в чужом обличье — и понемногу лос-анджелесский темный мир охватила паранойя: а вдруг вот этот вот чувак –– мистер Маска? Или этот? Или тот? Неузнаваемый Мэллори появлялся как тень — и всегда сдавал копам раскрытое дело до того, как у них появлялась хоть какая-то зацепка. Полиция Лос-Анджелеса ненавидела его, завидовала, пыталась вычислить — и молилась в надежде, что именно это дело заинтересует невидимого, как Бэнкси, вездесущего, неуловимого и непобедимого мистера Маску, и на их мэйл в один прекрасный день придет долгожданное письмо с раскрытым делом, а на канале MrMask появится очередной ролик, где чувак в маске Анонимуса рокочущим измененным голосом выставит всех виновных на всеобщее обозрение. Такие ролики собирали миллионы просмотров за пару дней.

Впрочем, все это уже было в прошлом.

Трудно сказать, какая именно из причин бросить привычную жизнь и пойти в полицию была решающей для Мэллори. Это и усталость от вечного одиночества и беготни; это и влияние Нэнси Бродвуд, 52-летней шишки в департаменте, спасенной когда-то мистером Маской и питающей к нему материнские чувства; это и стремление к большей эффективности, ибо репутация мистера Маски строилась на сотнях раскрытых дел, а о нераскрытых знал один только Мэллори, и они чем дальше, тем сильнее злили его, особенно если гибли люди. Наконец, это был элегантный способ разрешить его причудливые отношения с полицией. При содействии Нэнси и других влиятельных людей он сдал все экзамены и сразу получил чин инспектора — “по заслуженному блату”, как сказала Нэнси. Пришлось раскрыть его инкогнито внутри отдела (в строжайшей секретности, разумеется), чтобы Мэллори имел необходимые полномочия. Он знал, что за них придется повоевать, и шериф Макгрейв не давал в том усомниться.

Впрочем, вечерний вызов обещал быть не просто проверкой на вшивость.

— Думаете, не сваттинг? — спросил сержант Рэнсом.

— Все может быть, — кивнул Мэллори с заднего. — Она могла говорить тихо, чтобы ее не услышал убийца. Или чтобы изобразить умирающую. Или чтобы не разбудить родителей. Голос молодой?

— Вроде да. Но все равно я думаю, что мы приедем, а там какие-то совершенно левые люди: о, полиция, бла-бла, что вы тут забыли? — рассуждал Рэнсом, разгоняясь по Футхилл-бульвару. — У нас, мистер Маска, все не так интересно, как вы привыкли...

— Не вздумай говорить мне “мистер Маска” на людях.

— Так точно, сэр, — расплылся тот. — Я же не совсем кретин.

Дом по Форсайт-стрит, 8629 был таким же одноэтажным особняком, как и все вокруг. У ворот стояли две машины. Выходя, Мэллори увидел, как у ближней открываются дверцы, и крепче сжал рукоять.

Оттуда вылезли девушка и парень: девушка с водительской стороны, парень с пассажирской.

— Полиция? — выкрикнула девушка. — Что случилось?

— Был вызов, — Рэнсом выскочил вперед. — Кто вы и что вы здесь делаете?

— Я Луна Агуэро. Вас Бренда вызвала? Она мне тоже звонила... нам, — поправилась девушка, глядя на парня. — Просила срочно приехать...

— Она вам обоим звонила? — вмешался Мэллори.

— Эээ... ну да. И я Патрика...

— Патрик Джей Мэнсон, сэр, — лихо отрекомендовался парень.

—.. .я Патрика решила подхватить...

— Оставайтесь здесь, — Рэнсом решительно направился к дому. — Желательно на безопасном расстоянии.

—.. .потому что это ведь как раз по дороге сюда, — закончила девушка, глядя на Мэллори.

Эта Луна Агуэро выглядела бы как сотни других латинок — не первого, но и не последнего достатка, — если бы не один нюанс: у нее было такое красивое лицо и такая большая грудь, что Мэллори пялился на все это чуть дольше, чем того требовала ситуация.

Рэнсом уже орудовал внутри: дверь легко открылась. Помедлив, Мэллори двинул следом.

— Похоже, тут труп, — услышал он из комнаты. И тут же — с улицы — вскрик Патрика. — Проверьте, сэр.

Сморщившись, Мэллори скользнул вдоль стен туда, откуда слышался голос Рэнсома. Не время было злиться на него, к тому же здесь он был прав: нельзя в одиночку отвлекаться на трупы и прочие интересные объекты. В доме мог быть преступник.

И он там был.

Только Мэллори прошел в комнату — за спиной шурхнули шаги. Реакция у него была отличная, но он успел только увидеть черную куртку и крикнуть “стой!”

В следующую секунду Мэллори уже несся мимо визжащей Луны ко второй машине, рванувшей от него с адским ревом, как ракета.

Медлить было нельзя. В два прыжка Мэллори вскочил за руль, завел мотор...

— Это Лебовски! — услышал он за окном. — Да, Патрик? Ты же видел его!

— Ыыы...

Поколебавшись ровно одну четверть секунды, Мэллори высунул голову:

— Вы его знаете?

— Да! — Луна подбежала к нему, придерживая грудь, прыгающую на бегу. — Это Лебовски!

— Тот самый? — не удержался Мэллори*.

— Конечно! — уверенно тряхнула она кудрями. (Эх, молодежь, молодежь, ничего-то вы не смотрите, кроме сториз...) — Фил Лебовски, тот самый, который должен был с Брендой в круиз... Что с ней, офицер?

— Внимание, внимание, — забормотал Мэллори в рацию. — Ориентировка: Филипп Лебовски, белый Ниссан Кашкай, номер пять пи-пи-пи-нуль-шесть-четыре, Форсайст-стрит, восемь-шесть-четыре-два, движется в сторону Сан-Фернандо-фривэй. Черная кожаная куртка, белый шарф, серые брюки. Подозрение на убийство...

Он приглушил мотор и вышел из машины.

Конечно, это дерзко — начинать свой первый день с явного нарушения протокола. Но вокруг дохрена копов, от которых этому Лебовски никуда не уйти, что было отлично известно Мэллори, — как и то, что каждая минута, прошедшая с момента преступления, осложняет раскрытие. К тому же Рэнсом и сам полез впереди батьки в пекло, хоть по протоколу именно он должен был пуститься в погоню. А инспектор — осматривать место преступления.

— Убийство? — плачущим голосом повторила Луна.

Мэллори внимательно посмотрел на нее.

Да, причин не гнать за Лебовски и остаться тут было много. Или даже на одну больше.

— Пока не знаю. Пожалуйста, представьтесь на камеру, — сказал он, достав телефон. — Имя и адрес.

— Луна Агуэро-и-Мартин. Тахунга, Хилхэвн-авеню, десять три ноль шесть...

— Ппп... Патрик Джей Мэнсон. Санленд... кхм! Простите, сэр. Санленд, Уэнтфорт-стрит, семь-восемь-пять-семь...

— Спасибо. Ждите здесь, — кивнул Мэллори, шагнув к дому. — Сюда нельзя, пока не пригласят. Уезжать тоже.

— Мы арестованы? — кинул Патрик петушным голосом.

— Вы свидетели, — буркнул с порога Мэллори.

Сейчас свалят, думал он, прислушиваясь к звукам с улицы. Точно свалят.

Но было тихо, и он снова прошел к Рэнсому.

На полу лежала полноватая и очень красивая чернокожая девушка с бритой головой.

— Жива, — кивнул Рэнсом. — Без сознания. Медиков уже вызвал. А этот ушел?

— Не уйдет, — скривился Мэллори, бегая глазами по комнате. — Надеюсь, ты ничего здесь не трогал?..

____________________

*«Большой Лебовски» — культовый триллер 1990-х, снятый в Лос-Анджелесе.

— Ваше имя Луна Фелисия Химена Альба Мария Агуэро-и-Мартин?

— Да.

— Вы студентка Калифорнийского технического института в Пасадине, факультет физики?

— Да.

— Возраст?

— Сем... восемнадцать.

Мэллори поднял бровь, окинув взглядом сидящую напротив Луну.

К тому, что латинки с пубертата и до тридцати пяти выглядят на двадцать с гаком, он давно привык, но бюст юной Луны Фелисии Химены Альбы Марии не вмещался даже и в эти стандарты. Чего там — он и в белый ее топик вмещался не без труда. Ниже красовалась голая талия с пирсингом в пупке, на удивление спортивная и тонкая, и ноги такой длины, что джинсы-дудочки едва доставали до середины икр. Ноль макияжа, глаза неглупые и красивые до щекотки в сердце, но с этим личиком лукавой Марии Магдалины, думал Мэллори, — то ли блудницы, то ли ребенка, то ли святой, — с этой копной черных кудрей, с этими бровями тебе бы не в физики, тебе бы...

— Вы знакомы с потерпевшей Брендой Ву? — спросил он.

— Конечно. Это мой преподаватель в институте.

— Преподаватель? Такая молодая?

Луна хмуро кивнула. А личико-то все равно лукавое, думал Мэллори. И, наверно, не потому, что она лукавит, а...

Время шло к полуночи. В отделении было тихо: каждая пауза била по ушам.

— А ваше имя... — он повернулся к Патрику.

— Патрик Джей Мэнсон, сэр! — выпалил тот. — Эээ... простите, Патрик Джон Кеннеди Мэнсон!

— Вы...

— Все то же самое, сэр! — вытянулся тот по-солдатски, насколько это возможно сидя. — Только не восемнадцать, а двадцать два. И я химик, а не физик.

— Что у вас на руках? — вдруг спросил Мэллори, глядя на большие коричневые пятна, которыми были испещрены руки Патрика. — Ожоги? От опытов?

— Да, сэр... то есть не совсем, сэр. Это не ожоги, это просто краска.

— Краска?

— Да, сэр. Я работаю с красителями для тканей. Это мой конек.

— И что, ее нельзя смыть?

— Нельзя, сэр. Со временем она сама сходит, но долго, несколько месяцев.

— Однако, — качнул головой Мэллори. — Что вы делали у дома потерпевшей, мисс Агуэро? — переключился он на понурую Луну.

— Она позвонила... нам, — начала та, запинаясь. — Попросила приехать, сказала, что ей может понадобиться помощь. Не уточнила ничего и сразу сбросила. Я перезванивала, но она не отвечала.

— В какое время был звонок?

— Где-то около десяти. Я точно не помню, но можно же посмотреть...

— Вам она тоже звонила? — повернулся Мэллори к Патрику.

— Эммм... да, сэр.

— Вы ведь химик, а не физик, верно? Вы не можете быть ее учеником?

— Нет, сэр.

— Почему тогда она позвонила именно вам? Что вас связывает?

— Эээ... ну, мы все тусили вместе, сэр. Я, Луна, Бренда, еще кое-кто. Бренда молодая, коммуникабельная, и мы...

— В каких вы отношениях с...

Патрик заерзал. Мэллори тянул, наблюдая за ним.

—.. .с-с-с.... с мисс Агуэро?

— Что?! — вздрогнула Луна. — Не-е-ет, — толкнула она Патрика, закатившего глаза. — Он не мой парень! Мы просто приятели.

— Старые приятели, — подчеркнул тот.

— Мы учились в одном классе, потом поступили вместе, вот и...

— Постойте. Как вы учились в одном классе, если вам восемнадцать, а ему двадцать два? — удивился Мэллори.

— А, — закатила глаза Луна. — Так я же...

— Вундеркинд, — закончил за нее Патрик. — Прыгала через классы, как бешеный заяц.

— Окей, — кивнул Мэллори, подняв брови. — Расскажите мне о Филе Лебовски. Что это за тип?

— Ухажер Бренды. Тот еще сукин сын, — заявил Патрик. Мэллори прищурился. — Присосался как клещ и вытягивал из нее разработки. Нашел, так сказать, путь к ее мозгу со стороны вагины. Надеюсь, его поймали?

— Какие разработки?

— Разные, — покосился тот на Луну. Мэллори откинулся на спинке кресла. — Я не физик, я не очень в этом шарю. Знаю только, что он мудила и прохвост.

Мэллори полез в ящик и громко зашуршал. Патрик дернулся.

— А вы, мисс Агуэро, — Мэллори натянул перчатки и пытался добыть ноутбук из запечатанного пакета, — вы шарите?

— Бренда не очень делилась со мной, — пробубнила Луна. — Но жаловалась на Фила, да.

— Это ее ноутбук, — Мэллори наконец добыл его из пакета. — Не прикасайтесь к нему. На нем отпечатки только двух людей: ее и другого человека, и это не Джон Кеннеди. Имею в виду вас, мистер Мэнсон, — он кинул колкий взгляд на застывшего Патрика. — За две минуты до нашего появления отсюда было отправлено письмо с вот этим файлом, — Мэллори открыл кучу формул жуткого вида. — Вы можете нам сказать, мисс Агуэро, что это?

Луна вытянула шею и застыла.

— Дерьмо, — бормотала он. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо...

— Это формулы дерьма? — вежливо спросил Мэллори.

— Это шакалы, — мрачно сказала Луна. Патрик нервно ерзал рядом с ней.

— Шакалы?

— Да. Бренда... Бренда работает над дешевым топливом из морской воды, — выдохнула Луна. И закрыла глаза. — Точнее, из водорода. Сверхдешевым.

Мэллори присвистнул.

— Опыты пока далеки от завершения, но... — цедила она, не открывая глаз. — Но об этом пронюхали всякие шакалы от энергетики.

— Кто? — удивился Мэллори. — Шакалы от энергетики?

— Да. Её донимают, чтобы она продала разработки. Ещё нечего продавать, нужны годы опытов, понимаете, годы. Сами знаете, какая опасная штука водород... или не знаете? Ну, поверьте на слово. И вот этот Лебовски как раз из такой компании. Она... — Луна подняла жалобный взгляд на Мэллори, — она отдала им все? Но ведь ничего же не готово...

— Либо она отдала, либо тот, второй, — кивнул Мэллори, закрывая ноутбук. — Как вы уже знаете, — откинулся он в кресле, — Бренда Ву сейчас в коме. Вероятнее всего, ее отравили. Как и чем — будет известно в ближайшее время, анализы уже делают. Мистер Мэнсон, — уставился он на Патрика. — Вы ведь химик? Кроме красителей, не занимаетесь ли вы также и яд...

Запиликал телефон. Мэллори вышел в коридор, оставив обиженного Патрика возмущаться, как могут его подозревать.

— Есть новости, — заявил он, вернувшись. — Филипп Лебовски задержан. Про нем нашли телефон Бренды Ву и капсулы с какой-то химической хренью, которой, скорей всего, и отравлена Бренда. Больше того: Лебовски сознался в покушении на убийство. Думаю, и отпечатки его должны совпасть с отпечатками на ноуте.

Две пары круглых глаз глядели на Мэллори.

— То есть... дело закрыто? — медленно спросил Патрик.

— Почти, — прищурился тот. — Лебовски заявил, что пытался убить её из ревности.

Луна дернулась:

— Но это же абсурд! Он явно прикрывает своих хозяев. Он просто пешка!

— Поэтому, — Мэллори уселся обратно в кресло, — мы все-таки еще немного поговорим... Простите, что задерживаю вас в такой поздний час. Примерная картина преступления видится мне на данный момент так: Фил Лебовски пришел к Бренде Ву, чтобы уговорить ее продать разработки. Та не соглашалась. Тайком от него она позвала вас как свидетелей. Потом, видимо, ощутив симптомы отравления, позвонила в полицию.... простите. Да? — снова подскочил он с телефоном. — Да? Ничего себе. Понял. Спасибо. Из лаборатории, — Мэллори сел обратно. — Та самая отрава. Все еще интереснее: в одном флаконе был яд, в другом антидот. Говорят, может быть слишком поздно, но они сделают все возможное. Так что молитесь своей католической Мадонне, мисс Агуэро, если верите в нее, за здоровье вашей учительницы. Возможно, Лебовски отравил ее и шантажировал антидотом, требуя разработки... Мисс Агуэро, — уставился он на всхлипывающую Луну. — Вы говорили, что он собирался ехать с Брендой в какой-то круиз?

— Через два дня, — хрипло подтвердила та. — То есть уже послезавтра. Там должна была быть эта встреча.

— Какая?

— С представителями компании.

— Шакалами от энергетики?

— Я отговаривала, — кивнула Луна. — Мы все отговаривали ее. Но...

Над Дьюкмиджианом понемногу разгорался пыльный городской рассвет. В воздухе очертилась кромка гор, прорезались черные пальцы небоскребов...

Мэллори сидел у окна и размышлял, нравится ли ему быть копом. В этой квартирке только и было места, чтобы размышлять, спать и висеть в сети: он всегда снимал самое дешевое жилье из пристойных и платил вдвое, чтобы через месяц-другой съехать без проблем.

С тех пор, как ему позвонили в полвторого ночи и сказали “на ноуте отпечатки Лебовски”, он так и не ложился. Дело, с которого началась полицейская карьера мистера Маски, оказалось занятнее, чем он думал. Пожалуй, одним из самых занятных за последние годы. Оно почти сложилось в голове — но...

Но все-таки я еще не коп, сказал он себе. Все-таки я еще мистер Маска. Хотя бы формально.

Так что к черту колебания.

— Бога ради, простите, — кланялся он величественной матери Луны, заявившись на пороге. — Давайте прогулямся, вы не против? — говорил он уже самой Луне, уводя ее подальше от галдящей мексиканской родни. — Ужасная ночь. Вы поспали хоть немного?

— Собиралась, — бесцветно ответила Луна.

— Я крайне надоедливый бестактный приставучий сыщик. Если вы так и подумали, то не стесняйтесь: многие говорят мне это вслух. Я и правда сожаленю, мисс Агуэро, — щурился он, — но у меня есть оправдание: дело очень срочное. Счет идет на часы.

— Дело? — подняла она свои брови, невыносимо красивые и густые. — Какое дело?

— Я правильно вас понял: в руки нечистоплотных дельцов попала непроверенная разработка, на которой те собираются нажиться, подвергая опасности чертову кучу людей?

— Да, — кивнула Луна, на этот раз с выражением. Еще каким. — Да, да, да!

— Хотите их остановить, мисс Агуэро?

— Но как?! — крикнула она вдруг с таким пылом, что Мэллори отпрыгнул. — Что можно сделать, что?! Писать в министерство? В ФБР? Они же иностранцы, им наши министерства до... до сраки.

— Это уж точно, — кивнул Мэллори. — И потому есть только один выход.

— Какой?

— Сразу говорю: я ни к чему вас не принуждаю. Мое дело предложить, ваше подумать. Но только быстро, время не терпит.

— Ну! Не тяните! — она прямо-таки дрожала, заглядывая ему в глаза.

— Бренда в коме, — медленно начал Мэллори. — Но мы можем сделать так, чтобы она как бы очнулась, покинула больницу и все-таки проникла на этот гребаный круизный лайнер. На словах, конечно. И — ясное дело — уже не с Лебовски. А, к примеру, со мной.

— Соврать? — хмыкнула Луна.

— Соврать.

— И... зачем?

— Чтобы Бренда Ву — или та, кто так себя назовет, — смогла проникнуть на этот...

—.. .гребаный круизный лайнер? — договорила за него Луна. — Двойник под прикрытием? Но где мы его найдем?

— А зачем искать? — уставился он на нее.

Луна с искренним недоумением встретила его взгляд.

Потом выпучила глаза, и так большие — брови подлетели почти до кудрей, — отшатнулась и криво заулыбалась, качая головой:

— Что, я?! Вы смеетесь? Смеетесь, да?

— Отнюдь. Кто понимает формулы Бренды с полувзгляда? Кто одного с ней роста? Да, Бренда полнее, но не забывайте: она как бы после комы. Ваши глаза после бессонных ночей, ваше грустное лицо вполне убедительно дополнят этот образ. Уверен, заказчики никогда не видели живую Бренду, иначе они не подослали бы к ней Лебовски. Который, напомню, сидит и будет сидеть за решеткой.

Луна застыла, уставившись на него.

— Инспектор, — сказала она с неописуемой гримасой. – Инспектор, вы дальтоник? Я белая кудряшка, она черная и бритая налысо. Disculpe, я не расистка, как уже можно было, думаю, понять...

Мэллори выждал паузу и сказал:

— Краситель Патрика.

— Что? — в который раз отшатнулась от него Луна.

— Я разузнал: он не токсичен и безвреден для кожи. И не смывается практически ничем.

Луна молчала, а тот добавил:

— Со вторым отличием еще проще, как понимаете.

Еще пару секунд Луна цепенела, глядя ему в глаза.

Потом вдруг выдохнула, ссутулилась и зашагала вперед:

— Ну хорошо. Допустим — только допустим! — кто-то выкрасится под афро, побреется налысо и сыграет Бренду. Но зачем? Неужели вы думаете, что я смогу отговорить их? Типа: этот ваш Лебовски обманул меня, а ну верните всё как было! Немного наивно, не полагаете?

— Возможно, но у вас есть весомый аргумент: попытка убийства. Лебовски пытался убить вас и слил ваши формулы, — говорил Мэллори, внимательно глядя на Луну, — без вашего согласия. Полиция знает, что он работает на них, и может это доказать. Причастность к попытке убийства создаст нездоровый интерес к теме и как минимум подпортит им бизнес, как максимум будет основанием для международного розыска. А без вас эти шакалы от энергетики точно запустят свой опасный проект, который может привести к гибели сотен людей, верно?.. Вы нужны там, мисс Агуэро. Как препятствие на их пути и как живой жучок. Разговорите их — и этого уже будет достаточно. В запальчивости они обязательно выдадут себя.

— А они “в запальчивости” не могут меня того?

— Могут, — невозмутимо кивнул Мэллори. — Потому я и говорю: не настаиваю. Мое дело предложить, ваше подумать. Риск не слишком велик: статистика убийств на круизах минимальна, всё у всех на виду, да и я буду рядом...

— Я уже подумала.

— И что?

— Спасибо за доверие, но — нет.

Луна старалась говорить решительно, хоть Мэллори и видел, в каком она смятении.

Что ж.

— У меня есть еще один аргумент, — сказал он. — Я приберег его для вас напоследок.

— Какой?

— Вам приходилось слышать что-нибудь о мистере Маске?

— Надеюсь, вы не Илона имеете в виду?

— Нет, не Илона, а того, кого называют именно так: “мистер Маска”.

— Смеетесь? — нервно хихикнула Луна. — Я его фанатка. И я, и вся моя семья...

— Тогда давайте присядем, — Мэллори показал на скамейку.

— Зачем?

— Кое-что покажу вам, — он достал телефон. — Видите: это творческая студия ютуба.

— И что?

— Нажимаем вкладку “контент”, — он ткнул пальцем в экран. — А вот и он. Узнаете?

Луна щурилась, долго и пристально всматриваясь в экран. Потом вдруг выдернула телефон у Мэллори и поднесла его к лицу.

— Чт... что это значит? — повернула она к нему потемневшие глаза. — Откуда у вас доступ к его каналу?

— Просто я доверился вам, — сказал Мэллори. — Буду рад, если вы так же доверитесь мне.

Она позвонила в час дня.

— Я у Патрика, — умоляюще сказала она. — Эээ...

— Вы очень смелая, Луна, — чеканил Мэллори в телефон. — У вас все получится. Адрес пришлю в секретном чате: запомните его и тут же удалите. Жду.

В шесть вечера раздался звонок в дверь.

Холодея, он подошел и открыл. И долго, долго не мог выговорить ни слова.

Великолепная негритянка со скульптурной лысой головой, как у африканских статуэток, стояла на крыльце и жалобно смотрела на Мэллори. Ее густо-шоколадная кожа была темнее, чем у Бренды, и выглядела так роскошно, как только может выглядеть глубокий цвет полированного дерева или самоцвета, мерцающего на солнце. Ладони, как и советовал Мэллори, были прокрашены чуть светлее. От кудрявой копны не осталось ни следа: лысый череп был выскоблен до глянца, до сверкающих бликов на макушке, — как и от чудесных бровей Луны, на месте которых гнулись нарисованные, как у Бренды. Изящные лаковые ушки топорщились в стороны, как палисандровые украшения. Над перепуганными глазами пушились ресницы, нарощенные вдвое — опять-таки как у Бренды. Фигуру облегало длинное яркое платье в африканском стиле: именно в таких красовалась Бренда на многочисленных фотках. Картину довершал броский макияж с блестками и лоснящейся вишневой помадой.

Эта совершенно неузнаваемая (только рассудок подсказывал Мэллори, кто перед ним) экзотическая красотка, глядевшая на него с немым криком в глазах — вопреки своему дерзкому облику, — вдруг сделала совсем неожиданную вещь: кинулась к нему на шею и спрятала голову на груди.

— Ну, ну, — деревянно говорил Мэллори, поглаживая подрагивающую спину. — Ну не надо. Вы потрясающая, вы чудо, я восхищаюсь вами...

— Я такая... страшная... — всхлипывала Луна.

— Чушь! — вдруг выкрикнул Мэллори. Та испуганно отскочила. — Запомни: ты офигенно красивая чернокожая штучка, дикий цветок Африки и Америки, к тому же с мозгами как у Эйнштейна. И ты им всем покажешь. Они у нас вот тут будут! — он картинно сжал кулаки. Луна всхлипнула. — И это ведь не навсегда, — Мэллори смягчил тон. — Краска смоется, волосы отрастут. Максимум через год ты снова станешь Луной Фелисией тра-та-та. Скажи: разве прищучить шакалов от энергетики не стоит того, чтобы побыть офигенной чернокожей штучкой каких-то там... И еще: когда бы ты так испытала себя? Разве это не круто — пожить в чужом теле?

Луна уже улыбалась, и Мэллори не отступал:

— Если честно, я не верил, что ты это сделаешь. Я блефовал, Луна. Признаю, что был ослом, и восхищаюсь тобой больше, чем могу выразить это словами.

Нет ни одной девушки восемнадцати лет, на которую не подействовали бы такие речи. Особенно если они абсолютно искренни.

— Я не знаю, как теперь домой, — говорила Луна, всхлипывая по инерции. — Это ведь полная авантюра, я не сказала маме, я сожгла все мосты...

— Правильно. Моя школа, — кивал Мэллори. — Не бойся: ты участвуешь в операции, которую проводят копы. Абсолютно официально и абсолютно добровольно. Скажешь родителям чистую правду, короче говоря. А переночуешь... до отплытия можем снять для тебя что-то. Не Хилтон, конечно, но и не дыру с тараканами. Могу предложить и свое скромное жилище. Сам я преспокойно сплю на полу... Но это все потом. Иди-ка сюда, — говорил Мэллори, ведя Луну за руку в комнату. — Посмотри на меня.

— Смотрю, — кивнула та, глядя исподлобья.

— В том, что я скажу, нет никакого подтекста и никаких коварных планов. Ты поняла меня? Поняла?.. Тебе нужно раздеться, чтобы я увидел, как ты покрашена.

— В смысле “раздеться”? — пробормотала Луна. — Вы... вы что...

— Полностью. Прости, но так надо.

— Я не буду!

— Тогда я вынужден отменить наш план, — отрезал Мэллори. — Я не могу так рисковать твоей безопасностью.

— Причем тут моя безопасность?! — крикнула Луна. Хотела сердито, получилось жалобно. — Меня выкрасили как скамейку, выбрили налысо, даже брови соскоблили к чертям, я теперь не я, а недоделанная Бренда, все как вы хотели...

— Если ты не дашь мне посмотреть, как тебя выкрасили — все это было зря. Прости.

— Вы... вы... — задохнулась Луна.

— Крайне надоедливый бестактный приставучий сыщик. Я знаю.

— Гораздо хуже!

— Луна!..

Она совсем по-детски смотрела на него.

— Луна. Ну ты же умная. Ты же вундеркинд, — уговаривал ее Мэллори. — Я это делаю не потому, что хочу посмотреть на твое голое тело, понимаешь?

— Не хотите? — усмехнулась она.

— Ну причем тут, — закатил он глаза. — Если ты плохо покрашена, тебя мгновенно раскроют. Это же круиз: жара, бассейн, бикини двадцать четыре на семь. Поняла теперь?

— Я не буду купаться, — сказала она. — Потерплю. В конце концов, я после комы.

— Ага-а, — прищурился Мэллори. Луна прикрыла рот рукой. — Значит, я прав? А ну быстро раздевайся!

Буркнув ругательство, Луна отвернулась и сняла свое цветастое платье, оставшись в лифчике и в трусах. Мэллори громко хмыкнул: все туловище оставалось белым, как и ноги до колен.

— Я же не могла перед Патриком, — бубнила Луна, не поворачивась. — Он мне не парень, я говорила!..

— И даже до лифчика?

— По-вашему, я такая?! — снова крикнула она.

— Нет, — качнул головой Мэллори, подходя к ней. — Не такая. И в данном случае это о-очень плохо. Взяла у него запас краски? Дай сюда.

— Зачем?!

— Во-первых, пусть будет у меня. Во-вторых и в-главных, буду тебя красить. Давай сюда и раздевайся.

Уговоры длились до полвосьмого. Мэллори изо всех сил старался не кричать — и совсем не был уверен, что у него получается. Он уже ни в чем не был уверен, но вдруг подействовал тот же аргумент, который помог и с утра:

— Надеюсь, ты не забыла, кто я, — почти обиженно напомнил Мэллори. — Не просто надоедливый бестактный приставучий сыщик, а... тебе рассказать, на что я шел, вынюхивая дело Маслоу? Или как сутки просидел в ледяной воде по делу Цзи Юня, и потом месяц лечил цистит, бегая по-маленькому каждые две минуты? Или...

Ее взгляд — смесь упрека, жертвенности, восхищения, ужаса и черт знает чего еще — Мэллори не забудет никогда.

— Это все другое, — медленно сказала она. И так же медленно сняла трусы. Именно трусы.

Под ними были чудесные покатые спортивные бедрышки — ни единого намека на целлюлит, — и гладко выбритая розовая вагина, стыдливо сжатая, как у ребенка, хоть крутобедрая Луна на ребенка не походила ну никах...

Мэллори сглотнул.

— Эээ... — затянул он. — Ну вот, а ты боялась. Прости, я понимаю, каково тебе. Правда понимаю. А... а лифчик?

— У меня сиськи как у коровы-ы-ы, — вдруг заревела Луна, отвернувшись. Помедлив, Мэллори шагнул к ней, и та снова повисла на нем, пряча лицо. Вот девчонка, думал Мэллори, обожженный ее объятиями. Совсем девчонка же. Ну куда тебе в такие игры? Мудак я все-таки... Рука цепляла застегнутый лифчик; не вздумай расстегнуть, внушал себе Мэллори, не вздумай, не вздумай, не смей...

И довнушался до каменного стояка.

— Так, — отодвинулся он (Луна чуть не упала). — Я понял тебя, но мы это преодолеем, да? Ты это преодолеешь, да? Потому что так надо. Надо, надо, — повторял Мэллори, — надо, надо, надо...

И она, всхлипывая, неуклюже стащила с себя лифчик.

— Нет, ну слушай! — вдруг разозлился Мэллори. (“А?” — удивленно распахнулись заплаканные глаза.) — Что ты мне устроила тут? А? У тебя обалденные сиськи, и ты не можешь этого не знать! Все девушки всё про себя знают. К чему был весь этот спектакль?

Он говорил тем раздраженнее, чем сильнее каменело у него в трусах. И говорил, кстати, чистую правду.

— Да-а? — недоверчиво тянула Луна, мотая лифчиком в руке, как дурочка. — Не знаю. Меня всегда жутко бесили и они, — она сгребла по-хозяйски свои сокровища, — и эти кудри мои. У всех волосы как волосы, а у меня... Я даже рада, что побрилась, может, больше и не буду отращивать, так они надоели мне...

Она умолкла, подминая груди снизу. Изобильно-пухлые, но не рыхлые, упругие до стоячести, с розовыми таранчиками сосков, которые точь-в-точь вот эти цветы, свисающие со всех оград, как их там...

Молчал и Мэллори, уставившись на кривую линию, отделяющую покрашенную палисандровую кожу от родной бежевой.

— Так, — опомнился он. — К делу. Давай краску.

И натягивал хозяйственные перчатки, мысленно обещая себе сказать все необходимые слова когда-нибудь потом, когда это будет уместно.

Если будет.

Красить ее было неописуемым наслаждением, которое кололо тем острее, что было объективной необходимостью. Неизбежностью. Роком, фатумом, если угодно.

Кисть скользила по шелковистому телу, окутывая его черно-коричневой влагой, похожей на кофе и мгновенно пропитывающей кожу. Луна пыхтела, подставляясь. Оба молчали — все силы вышли; тем острее был этот немой диалог с ее телом, с ее стыдом и удовольствием, которое — Мэллори видел, — томит ее не меньше него.

Только когда кисть подошла к вагине, он сказал:

— Можешь там сама себя, если хочешь. Но я все равно должен буду проверить.

— Угу, — кивнула Луна и раскорячилась, нагнув голову. Мэллори отвернулся.

— Готово, — услышал он, изучая свою стену с картиной “Акула пьет коктейль”.

Луна стояла перед ним, сомкнув ноги. Встретив его взгляд, она вздохнула и присела, выпятив лобок.

— Ну вот же, — бормотал Мэллори, нагнувшись, чтобы не видно было его горячих щек, — вот же белое, прямо на виду. Дай сюда, — он отобрал кисть, — и давай-ка ножки шире, еще шире, а то я не достану...

И снова все было правильно, необходимо и неизбежно — и именно поэтому невыносимо до колотья в груди. Луна сопела, раскорячившись перед ним, а Мэллори растягивал ей половые губы и красил внутри, леденея, будто влажная кисть лизала его собственные гениталии.

Долго так нельзя, понимал он. Пора сваливать из этой липкой пещерки, прокрашенной уже в три слоя... вот только еще один мазок. Вот тут, вот тут, за этим лепестком, и еще за тем, и в этом, и в том уголке...

“Лунный свет” был небольшим круизным лайнером для мажоров. За билет пришлось выложить ровно столько, сколько Мэллори готов был потратить, скрепя сердце, на такое занятное дело. Брали туда не всех: на этой мерзкой посудине нужно было предъявить еще и годовую выписку из банка, и чуть ли не опечатки пальцев, и хрен с редькой. К Мэллори было не подкопаться: копом он еще не стал, нигде не работал, нигде не светился — человек-призрак с тугим кошельком. Подозрительный, да, — но на «Лунном свете» таких наверняка набьются полные палубы. Этот плавучий крысятник и сам по себе был любопытным местом, но Мэллори интересовал конкретный крупный зверь.

Луну было не узнать. С того памятного вечера, как Мэллори мылил ее под душем, раздевшись до трусов, а с Луны кофейными ручьями стекали верхние слои, и потом вытер ее, как маленькую, чмокнул в лысую макушку (не выдержал) и отвел в постель, а сам устроился на кухне, — с тех пор Луну как подменили. Куда только делась эта стесняшка из католической семьи, которую вдруг вселили в тело взрослой дерзкой Бренды: тело уверенно взяло командование на себя. Луна, конечно, и в родной шкуре не была монашкой — с ее-то лицом, — просто она была маленькой. Восемнадцать ей стукнуло буквально за неделю до убийства. А Бренде было двадцать семь. Плывшая под ее именем Луна действительно сожгла все мосты. Единственной ее защитой оставалась бравада, как и единственной опорой — партнер.

— Ты первая напарница мистера Маски за всю его историю, — говорил ей Мэллори. — Представляешь, как рванет, когда выпустим эфир? Ты на весь мир прославишься со своей историей и своим преображением. И это ещё одно наше нехилое оружие против шакалов от энергетики.

Да, дело обещало быть достойным прощального эфира мистера Маски. О том, что это будет именно прощальный эфир, он, конечно, Луне не говорил.

На корабле та шокировала не только его, но и саму себя: с таким пылом окунулась в непрерывный тусняк, кипевший там день и ночь, была такой дерзкой, такой раскованной и роковой, что потом покаянно шептала Мэллори:

— Я не знаю, что со мной творится. Это не я, это дух Бренды вселился в меня, пока она в коме. Сдерживайте меня!

— Сдержишь тебя, — ворчал Мэллори.

На самом-то деле отчаянный загул Луны на фоне обычной мажорской дольче вита выглядел как порхание невинного мотылька над лужайкой. Алкоголь она не пила: честно пыталась пару раз, чтобы убедиться окончательно — это не ее. К травке, закамуфлированной тут и там, присматривалась, но Мэллори бдил. Мужики вились вокруг нее на расстоянии: брутальный, полуголый, с временными татухами, старательно выведенными сквозь трафареты, Мэллори был отличным пугалом. Луне казалось, что она бесстыдно флиртует со всеми сразу, и тот не разубеждал ее: не хотел провоцировать. Да и любовался. Что может быть прекраснее юной девушки, вдруг превращенной в дерзкую авантюристку?

Их отношения было трудно описать. Тот самый вечер, уверенно толкавший ее в постель к Мэллори, все-таки окончился заботливо укрытой там Луной и сдавленными стонами Мэллори за стеной. Наутро его приветствовал самый доверчивый в мире голос. Барьеры отпали: стесняться было глупо, бояться еще глупее. После утреннего душа Мэллори снова вызвал Луну “на техосмотр”, и та без пререканий сбросила халат. Ничего роскошнее нельзя было и представить, о чем он честно и заявил ей, не приближаясь, и любовался на расстоянии, как голая Луна гнется и почти бесстыдно ловит его взгляды шоколадной кожей. Он все время напоминал ей, какая она, накачивая Луну комплиментами, как наркотой, и при этом был прям, как лом, избегая двусмысленностей, — только чмокал ее на ночь, как заботливый папаша. И ещё брил ей голову.

Это был особый ритуал, своей неизбежностью доставлявший такое же запретное удовольствие обоим, как и превращение Луны в шоколадку: от того и от другого просто некуда было деваться. Они были обречены на это, как и на обнимашки:

— Сама посуди, — говорил ей Мэллори. — Ты только что вышла из комы. Вместо подонка Лебовски хватаешь с собой какого-то мужика и тащишь его за собой на круиз. Ясно, что наши отношения никак не могут быть платоническими. Для эффекта случайной связи со случайным типом вполне достаточно объятий за плечи, беглых прикосновений и прочих атрибутов лав стори для инстаграма. Даже целоваться не обязательно, не говоря о...

— Обо всем остальном, — густо хихикала Луна. — Кстати, если вдруг мне кто-то понравится, я ведь могу с ним...

— Нет! — рявкнул Мэллори.

— Потому что вы крайне надоедливый бестактный приставучий сыщик?

— Это только первая причина. Вторая: там одни мудаки. Зачем тебе секс с мудаком, даже богатым?.. Третья: ты на задании. У тебя есть легенда, и ты ее отработаешь, ладно? Мы отработаем, — поправился Мэллори.

И объявил тренировку: отныне он будет спонтанно обнимать ее и трогать за все приличные места, а Луна будет привыкать не дергаться и не цепенеть, как монашка в борделе. Называть ее он будет Брендой, а она его Хиди («вот ты и стала третьим человеком на планете, знающим мое детское прозвище»).

Каюты у них были разные, причем у Луны двуспальная — для нее и Лебовски, — но Мэллори ночевал с ней. И как охранник, и для правдоподобия. В первую ночь стащил на глазах у притихший Луны свою часть постели на пол и, как мог, расположился там. Во вторую, когда собрался сделать то же самое, Луна позвала его:

— Да ладно уже, идите сюда. Вы ведь не лягаетесь?

— Лягаюсь, — застыл тот. — Ты точно этого хочешь? Я могу и тут.

— Не знаю.

— Я лягаюсь, храплю, а иногда и пернуть могу («я заметила»). Но приставать к тебе точно не буду. Даже если попросишь.

— Ха! — Луна с шумом перевернулась на другой бок. — А если на колени встану?

— Давай я все-таки на полу, — решил Мэллори. Но потом вздохнул и осторожно забрался на край широкой койки. — Немного поддувает там... Спасибо за доверие!

— Вам спасибо.

— Спокойной ночи!..

Спала она в пижаме, под которой перекатывались расчудесные ее кругляши, натягивая сосками легкую ткань. Оголяться перед Мэллори Луна стеснялась, но оголялась все равно. Пожалуй, еще больше она стеснялась стесняться: от человека, выкрасившего тебе соски и гениталии, как-то странно отворачиваться, если вы спите на одной койке. Мэллори видел все: и как кругляши выплюхиваются из-под пижамы, и как стягиваются штаны, оголяя шоколадные створки, и даже как Луна бреет их, распялив ноги по-лягушечьи. Ее новое тело стало как бы их общим инвентарем, их боевым инструментом — и это било по нервам крепче любых подкатов, как и неловкая сутулость Луны, выходящей голышом из душа. Мэллори осматривал ее каждый день (краска держалась идеально) и не забывал кинуть комплимент. Они у него были нарочито грубые, но не пошлые, и Луна явно расцветала от них, отшучиваясь так же грубо.

Впрочем, все равно смертельно хотелось натянуть ее до горла...

Она наслаждалась круизом. Море, ветерок, бассейн, закаты и восходы, рейвы и дискачи, восхищенные взгляды, кулинарные изыски (в билет входило «жри — не хочу», к тому же за двоих), далекие порты, где Луна никогда не бывала, а главное — вот эта новая версия себя, смелая, взрослая, дерзкая, чувственная, сексапильная, вызывающая и так далее, и так далее.

Или нет: главное — дух авантюры, ветер дальних странствий, зов свободы и приключений.

Или, может быть, главное — этот странный дуэт с Мэллори: полунапарник, полукумир, полудруг, полуначальник, полувредина, с которым легко и безопасно, с которым можно и необходимо быть голой, и все на пользу дела...

Вот только само дело никак не начиналось.

Главный его фигурант — шакал от энергетики по имени Лю Шинься — отнюдь не спешил вступать в игру. Азиатов на корабле были десятки, и кричать им «кто из вас Лю Шинься?» — так себе начало дела. Интернет по этому запросу выдавал десятки монголоидных физиономий, не имевших, судя по всему, никакого отношения к шакалам от энергетики. Возможно, и само имя было липовым. Единственной связью с Лю Шинься был мэйл Бренды, который Мэллори дал Луне, а та юзала на свой страх и риск (хозяйка выйдет из комы — легко засудит, если захочет). Шакал Ли проигнорировал два письма Бренды Ву, и в третьем Луна решила поддать жару:

«Привет, это снова я. Что связывает Филиппа Лебовски и Лю Шинься? Полиция этого не знает... пока. И мои подписчики не знают, и пресса. Не хочешь потолковать об этом?»

— Стремно, — качал головой Мэллори, медля над кнопкой «send»...

Помимо официальной развлекательной программы, на «Лунном свете» легко было приобщиться и к неофициальной: стоило только подписаться на несколько групп. Недаром такая фильтрация, ухмылялся Мэллори, изучая ассортимент: тут тебе и девочки, и парни, и дурь на все вкусы, и нечто, обозначенное словечками с непонятным переносным смыслом, а значит, наверняка запредельно мерзкое. Луну он в это не посвящал — от греха подальше.

Но когда на шестой день круиза увидел объяву про «GNO Party» — Girls Naked Only, — сказал себе «стоп»...

— Ни-ког-да! — чеканила ему Луна. — Чтобы я голая, и они на меня все?.. Ни-ког-да!

Самое любопытное, что она в этот момент была именно голая. Ещё и ножки, забывшись, раскинула по кровати в запальчивой позе, распахнув бело-розовое.

— Так, — сказал Мэллори. — Прости за правду, но у тебя там уже не как у афро. У тебя там совсем не как у афро! Я хорошо знаю, как там у афро.

— Очень хорошо? — схлопнула коленки Луна.

— Более чем. И не только, кхм, глазами, хотя мы сейчас об этом. Так что, кхм, бери краску и...

— А кто мне туда будет смотреть?

— Как кто? Думаешь, на этой вечеринке будут смотреть в лицо?

— Вы английского не понимаете? Сказать по-испански? Yo! No ir! Ah!

Он уговаривал ее полчаса. Все это время Луна была голая, голая и вредная, скрюченная в коленасто-локтистый ком, в шоколадную улитку с оттопыренными ушами вместо рожек, — но именно то, что она не одевалась, и говорило Мэллори, что...

— Слушай, — подсел он к ней. — Я же буду там. Я же всегда первый паникер насчет твоей безопасности, забыла?

— Не пойду, — упрямо урчала она и мотала головой. Потом фыркала, умоляюще глядя на Мэллори: — Ну не-е-ет...

— Там все голые будут, — утешал он ее. — Все девушки от восемнадцати до восьмидесяти восьми... хотя младше двадцати одного тут только ты. Вам же двадцать семь, мисс Ву.

— А мужчины?

— Мужчины при параде. В том и смысл: эдакая туса прожженных папиков. Гадость, согласен. Но надо.

— Думаете, там будет этот Ли?

— Думаю, надо проверить.

Она смотрела на Мэллори долгим темным взглядом. И потом фыркала:

— Для задания мне пришлось стать лысой, безбровой и перекраситься с головы до ног. Но я точно не думала, что буду выполнять его голышом. Еще и сопротивлялась, когда вы меня... Стоп: а вы что...

— Нет, — качнул головой Мэллори. — Я не знал. Не знал, но ожидал чего-то такого. Я ведь в курсе, как это бывает в таких местах. Покрасишь?..

— Лучше вы, — вдруг сказала Луна. — А то мне плохо видно.

И распахнула свою драгоценность перед напарником, который должен был заново прокрасить ей лепестки и клитор для пользы дела...

— Как ты? — орал ей Мэллори, перекрикивая музон. Тот наяривал не так уж и громко, просто хотелось орать.

— Все путем, — гнулась голая Луна под пряные ритмы.

Вечеринка была забита попками и сиськами под завязку. Хоть мужчин было ровно столько же — без пары не пускали никого, — они казались полотняными островками в море голых соблазнительных тел.

Самым заметным и самым дерзким из них была Луна. Как-то так сложилось, что она была единственной черной на вечеринке — и понемногу вокруг нее, как опилки вокруг магнита, выстроились масляноглазые мужички, в основном 40+. Их взгляды нагревали Луну и она гнулась, как подтаявший шоколад, сверкая стразами, которыми Мэллори вызывающе обклеил ей брови и лысину. К каждому мужичку прилагалось более-менее молодое тело, обвешанное статусными висюльками; на Луне тоже были серьги до плеч, цветные бусы и браслеты — ноль статуса, максимум секси. В зале было полно зеркал, и Мэллори холодел от ее немых диалогов с отражением: Луна явно сходила с ума от наготы и выплескивала ее в танце, путаясь в паутине взглядов...

Вдруг Мэллори понял, что все. Он больше не может.

Это было скверно, потому что непонятно, как дальше. Но терпеть не было сил, и он крикнул Луне:

— Я в тубзик! Приспичило! — и буквально ринулся к заветной двери в глубине зала, чтобы закрыться там в долгожданной кабинке, впиться пальцами в раскаленный свой стояк и забрызгать всю дверцу...

Когда он вернулся в зал, Луны там не было. Мэллори прочесал его вдоль и поперек: ни одного шоколадного тела, максимум кофейно-загорелые — пробуют соблазнительно выгибаться, но до Луны им как куклам до Венеры. Подавил растущий холодок в груди, вернулся в туалет, взял телефон и приложил к уху.

—.. .вы думаете, у меня там жучи? — слышался оттуда приглушенный, но более-менее отчетливый знакомый голос.

— Вы думаете, у меня там жучки? — старалась усмехаться Луна, стягивая с себя браслет за браслетом.

— Более чем вероятно, — улыбалась ей китаянка леденящей неземной красоты. — Не бойся, ничего не пропадет. Здесь, как понимаешь, нет карманников.

Она, как и все девушки на вечеринке, была голой. Сколько ей лет?.. Кожа как у девочки, сиськи как у подростка, соски-прыщики, и на лобке, казалось, никогда ничего не росло. Луна рядом с ней матрона, — но поза, но взгляд...

— Понимаю, — кивала она. — Здесь предпочитают воровать по-крупному... Что, и серьги тоже?

— Все. Абсолютно все, где может быть жучок.

— Но кто может, по-вашему, утыкать меня жучками? — натужно смеялась Луна, снимая тяжелую серьгу. Уфф, какое облегчение...

— Вокруг тебя вертелась полиция. Мы не знаем, кто твой спутник. Он может быть и с полицией связан, и с нашими конкурентами. Вариантов много, — улыбалась китаянка, — и поэтому так проще.

Улыбка у нее была истаивающе-сладкая и ледяная, как мороженое.

— Все, — Луна картинно повернулась перед ней. — Дальше только шкура. Ведите меня к своему шефу.

— К какому шефу? — еще слаще улыбнулась китаянка.

— К Лю Шинься. Вы что... Вы разве не... — забормотала похолодевшая Луна.

Китаянка мелодично рассмеялась:

— Лю Шинься — это я.

Мэллори сидел в туалете, прикипев ухом к телефону, и слушал бесконечные потоки технической белиберды, которыми обменивались два женских голоса. Они напоминали ему забористую ругань торговок фигней в Мелроузе.

Он давно потерял нить и то и дело встряхивал головой, тяжелой от неизбывного музона за стеной и от ситуации в целом: нельзя было вот так просто бросить Луну и уйти дрыхнуть в каюту. Старею, думал Мэллори. Тридцать шесть — это тебе не восемнадцать и даже не двадцать восемь...

В какой-то момент он тряхнул головой сильнее: ему показалось, что голоса в телефоне иначе зазвучали. Другие интонации, другой темп, другой... смысл?

— Я понятия не имею, зачем ему вздумалось тебя травить, — ворковал тот, другой голос. — И твой файл я получила неожиданно. Он как с неба на меня свалился! Мы уже выяснили с тобой, что этих данных мало для тестирования, не говоря о производстве. Какой мне смысл заказывать твое убийство недоумку Лебовски, если ты была нужна мне сама по себе, вся целиком?

— В... смысле? — отозвался знакомый голос.

— Что ж. Давай окончательно проясним все неясности между нами. Главная неясность — кто ты такая.

Китаянка говорила совсем не зло, наоборот, вкрадчиво до мурашек. Прям секс по телефону, думал озябший Мэллори. И еще ему мешали какие-то помехи — будто волны из-за борта каким-то образом проникли в эфир.

— Вначале я думала, что у тебя амнезия после комы. Но потом я поняла. Ты прошарена в физике. Слишком прошарена. Бренде до тебя как до Теслы. Когда мы обсуждали все это, я догадалась, — ворковал истомный голосок сквозь волны помех, шумевших все громче. — Но главное я поняла только сейчас. Ведь ты настоящая афро. Твоя кожа — это мрак и бархат, это восторг, это звездная ночь в Нигерии какая-то. Я ещё не видела такой охуительной кожи и таких грудей. Твои груди — это сосцы джунглей. Ты настоящая, а Бренда — подделка.

— В смысле? — пискнула Луна из трубки.

— Ты разве не знала?

— Что не знала?

— Что Бренда белая? Она красила себе кожу какой-то хренью, чтобы выдать себя за настоящую Бренду.

Казалось, все застыло: Мэллори, воздух, голос в трубке. Даже те помехи куда-то пропали.

— Давай я расскажу тебе эту историю. Жил-был один химик по имени Патрик. Наверно, и сейчас живет. Однажды он свелся с одной нелегалкой из Мексики. Та была молоденькой школьной училкой физики, кое-что не поделила с наркокартелем и вынуждена была делать ноги. А через какое-то время этот Патрик со своей подружкой сбивают насмерть девушку в горах. У той были при себе документы, ключи, телефон. Она оказалась Брендой Ву, преподавательницей — чего бы ты думала — физики, но только не в школе, а в крутом институте. Ее только взяли туда, а учебный год через месяц. Что дальше? Патрик сбрасывает тело в пропасть, химичит для подруги краску, перекрашивает её в чернокожую так, что мать родная не узнает, и — бинго! — перед вами Бренда Вторая. Родни у неё здесь никого, никто в институте ее не видел — идеальный повод начать жизнь с нуля, знай только подкрашивайся раз в месяц...

Ну конечно, — ныл Мэллори, стиснув зубы. — Ну разумеется...

— Вот только эта Бренда Вторая быстро заскучала со своим Патриком. Ты спросишь, откуда я все это знаю? Она сама выболтала мне это под кайфом после вирта. Да, она оголодала по девочкам, она би, а с ее Патриком не загуляешь, она ведь зависит от него сверху донизу. Так мы и познакомились. Я до сих пор не знаю, как ее зовут на самом деле. Это даже к лучшему, что ты вместо нее, — голос снова стал вкрадчивым. И снова зашумели волны-помехи. — Ты и в деле шаришь, с тобой работать можно, и грудь у тебя такая, что...

Помехи почти заглушили голос. Это же дыхание! — вдруг осенило Мэллори. Она так громко дышит.

Луна.

Дышит, сопит и, кажется, уже...

Черт.

—.. .Я никогда не видела такого цвета. Кто же ты? Кто ты, крутой спец по энергетике с самым охуительным в мире черным телом и самыми сладкими в мире сисями? Та самая студенточка Бренды? Она не говорила мне, что ты черная. Ты чернющая, как ночь любви. Ты ведь тоже по девочкам? А? Я же чу-у-увствую. Какая у тебя сладкая черная писюня, шоколадный соус, м-м-м...

Телефон заскрипел каким-то гулом, в котором слышались глухие удары. Шаги, — понял Мэллори, — бежит, — и выскочил из сортира, и сразу же увидел Луну, выбегающую откуда-то там, из какого-то потайного уголка этой грешной посудины.

Взгляд у нее был безумный, глаза потекли, груди мотылялись до подбородка. Мэллори кинулся наперерез, как вратарь, перехватил ее и потащил к выходу, раздвигая танцующих папиков как бульдозер. Луна тащилась за ним, заливаясь слезами.

Он вывел ее из зала, попытался как-то приладить к дрожащему телу купальник и плавки, плюнул и повел голышом через всю палубу. Луна брела за ним сомнамбулой, подвывая на ходу; ее видели, фоткали, кричали ей что-то — Луна не реагировала, и к лучшему: скорей бы в каюту.

А вот и она. Мэллори доволок Луну до кровати, присел рядом — и та нырнула лицом в него, зарылась в брюки, прямо в хозяйство, прямо носом в ноющий недодерганный стояк, чтобы схорониться в Мэллори и вылить в него свое «я не могу»:

— Я не могу-у-у! — содрогались черные плечи. — Я испортила, провалила, я херовая напарница, но я не могу-у-у...

— Тише, — бормотал Мэллори и вначале гладил, а потом и целовал все, что было перед ним: спину, плечи, лысую макушку. — Тише. Все хорошо. Все прекрасно. Я все слышал. Жучок сработал, есть запись...

— Я не такая, — урчала в него Луна, глотая слезы. — Она врет. Я не такая, я не «по девочкам»...

Бог ты мой, охнул Мэллори. Вот оно что. Вот в чем дело.

— Ты самая лучшая, — шептал он и целовал ей затылок — длинно, нежно, с подсосом. — Ты малыш, ты чудо, ты моя сладкая. Потому что я тоже так больше не могу...

С затылка перешел на лысину, на ушки, щекоча их языком, потом снова на лысину, не выдержал — всосался порывисто, обхватил за плечо, за грудь, за что попало, за всю шоколадную Луну, вжался в нее и застыл.

Бутерброд, вертелось в голове. Ты тесто, она начинка. Двойной бутерброд с нутеллой.

Нутелла была горячая. Она уже не плакала, только сопела под ним, а он обхватил ее, чтобы запаковать в себя. И трогал губами теплую, чуть шершавую (побрить пора) кожу на голове. Никто ее не целовал здесь до меня, думалось Мэллори. Никто. Не имел такой физической возможности.

И еще много всякого ему думалось, пока они так сидели. Долго, долго, пока дыхание Луны не выровнялось.

Тогда он почувствовал, что надо дать ей немного пространства. И приподнялся, и дал, и она глубоко вздохнула и тоже приподнялась, глядя на него покрасневшими глазами.

— Конечно, ты не по девочкам, — сказал он им. — А то я не вижу.

И поцеловал в губы. Чуть с языком, длинно, пробуя их на вкус.

Луна не противилась и не спешила отвечать. Взгляд ее был как крик, и Мэллори наконец решился.

— Пожалуйста, — попросил он, снова и снова припадая к ее губам, — пожалуйста, разреши мне это. Разрешишь? Разрешишь?.. — и уже влизывался вглубь, вскрывая кончиком языка барбарисовый рот. Луна мычала, обжигалась языком о его язык — и вдруг толкнула Мэллори, завалив его на кровать.

Он не ожидал. И к тому, что за секунду окажется без трусов, тоже не был готов, а уж к горячим ладоням, обхватившим его стояк, тем более.

— Луна, — шептал он диким глазам, умолявшим его, как в тот первый вечер — “останови меня”, — Луна, малыш, ты что...

— Хочу сама, — тряхнула она головой. — Видела в порно и хочу именно так.

— Ты... делала это раньше?

— Пожалуйста, заткнись, — сказала она басом. — А то я умру.

И, подвывая то ли от боли, то ли от похоти, сунула в себя каменную елду Мэллори и стала медленно напяливаться, вертя бедрами. Тот застонал — елда будто окунулась в мягкий персик, — а Луна, вытаращив изумленные глаза, кричавшие — “да ты что! не может быть!” — понемногу насадилась до упора.

— Вот, — выдохнула она, нагнув набок голову, как огромный черный демон, одолевший Мэллори.

Милый лысый ушастый пристыженный демон, насаженный на твою дрыну. Демон, который сам не верит в то, что он только что натворил.

Мэллори только успел понять, что все, он себе не хозяин, — а бедра его уже подбросили виноватого демона до потолка, а руки впились в невозможные эти черные кругляши, чтобы намять их наконец, нащупать и надоить сосочки, и накомкать, и нажмякать, как пластилин, и потом схватиться ниже — втиснуть покрепче в себя живой маховик, который прямо сейчас пробовал, каково это — юлить и подмахивать, и елозить, и скакать на мужском члене, и трахать, трахать, трахать...

И услышать — “я-а-а-а те-бя-а-а-а люб-лю-у-у-у” — и лопнуть от умиления, и зверски вцепиться в эти бедра, окутавшие стояк небесным огнем, и оросить Луну до самого сердца, залить ее кипятком и смотреть, как она корчится, насаженная на твой фонтан, и в этом аду сообразить сунуть руку куда надо и похлюпать там, и впиться в клитор, и вздрогнуть от самого изумленного и самого сладкого в мире крика...

И выдохнуть, когда все кончилось — “я тебя тоже”.

— Ты точно не по девочкам, — целовал он ее в благодарные губы. — Ты по старым пердунам.

— Ты не старый, — урчали губы. — Сколько тебе? Ну сколько? Тридцать?

— У-у-у, — закатывал глаза Мэллори. И целовал ее снова и снова — везде, где хотелось, потому что этих хотелок у него накопилось на долгие годы поцелуев.

— Она просто лгала. Она манипулировала мной, — бормотали уставшие губы.

— Конечно.

— И вовсе я не по девочкам. Это ведь грех.

Так и знал, думал Мэллори. И вздохнул.

— А с тебя причитается, — капризно надулись губки. — Заставил меня превратиться в невесть кого, и теперь еще и это. Я папе клялась, что до свадьбы никогда и ни с кем! И не смогла. А все ты. Надоедливый бестактный приставучий...

— С тебя тоже причитается, — обнял ее Мэллори. — Почему ты не сказала мне, что разработка этого топлива твоя?

— А... э... когда ты догадался? — лепетали губы.

— Сразу.

— Почему не сказал?

— Я знал, что ты не убивала Бренду. У меня были причины не отпугнуть тебя и удержать в союзниках.

Секунду Луна цепенела у него в объятиях. Потом выдохнула:

— Ну я и херовая шпионка. Ты меня видишь насквозь, Лю Шинься расколола в два счета...

— Это не Лю Шинься.

— Как?!

— Вот так.

— Но она...

— Так сказала? О да, — Мэллори скользил пальцами по шоколадному плечу. — Не забывай: вход на вечеринку только парами. Нет, она сказала это, чтобы убедиться, кто ты, в остальном она почти не врала. Про Бренду, например. Или про Патрика.

— Так ты все слышал?..

— У меня хорошие жучки, — кивнул Мэллори, трогая стразы на ее брови. — Ты ведь не знала про Патрика?

— Нет. Это такой лютый трэш...

— Вся эта история — лютый трэш, — кивнул он, платком вытирая кровь с яиц. — Бренда Вторая тянула из тебя разработки?

— Эээ... да. Она мне подала это как суперплан: берем мою идею, продаем каким-то китайцам. Я была против. Как она вышла на них?

— Так, как сказала тебе Не Лю Шинься. Бренда выболтала ей свою тайну, а заодно и похвасталась, какая у нее чудо-студентка. Ее виртуальная любовница давай давить на нее, причем сразу с двух сторон — соблазном и шантажом. Потом ситуация вышла из-под контроля: Бренда не могла тебя уговорить, к тому же в нее втюрился подосланный китайцами Лебовски. Вот кто бедняга, так это он. Бренда закрутила с ним, но параллельно не могла бросить и Патрика. И ещё она соблазняла тебя, да?

— Да, — прошептали губы.

— Вы занимались любовью?

— Нет... почти.

— Ясно. В общем, — Мэллори чмокнул Луну в макушку, — в общем, заварилась крайне хреновая и говняная каша. И она крайне хреново и говняно кончилась для Бренды Второй. Думаю, Лебовски заранее выкрал яды у Патрика. В тот вечер все было немного не так, как все рассказывали... вот чего ты совсем не умеешь, напарница, так это врать. Ты сказала тогда, что Бренда звонила вам с Патриком, но звонок-то с ее телефона был только тебе. Ты сказала, что подбросила Патрика по дороге, но его не надо было подбрасывать по дороге: он живет рядом с Брендой, причем с противоположной от тебя стороны. Ты просто встретила его бредущим по дороге, верно?

— Эээ...

— Он был в ярости и шел куда глаза глядят?

— Да. А я уговорила его вернуться со мной к Бренде и как следует все обсудить. Я же не знала тогда...

— Бренда позвонила тебе и поставила перед фактом, что продает твою работу Лебовски?

— Да. И я поехала к ней. Но зачем он ее убил?

— Затем, зачем и сказал: из ревности. Мало этой Не Лю, из-за которой Бренда и согласилась лететь к китайцам на крыльях любви — так ещё и Патрик лижется с Брендой. Они пересеклись в ее доме, между ними разыгралась сцена. Патрик наверняка демонстрировал Лебовски, чья Бренда на самом деле, и тот попытался его отравить. Он давно уже хотел это сделать, для чего и стащил яд, но случайно отравил Бренду. Так, по крайней мере, он показал на допросе. Почувствовав недомогание, Бренда позвонила в полицию. Лебовски говорит, что хотел дать ей антидот, но приехали вначале вы с Патриком, потом мы, он испугался и сбежал, отправив перед тем твой файл, который был у Бренды в ноуте, своим хозяевам. Провал в любви — так хоть а-та-та от шефа избежать. Вот Лю Шинься бесплатно и получил то, что должен был получить от Бренды лично и за деньги. Правда, как я и думал, этого не хватит, чтобы запустить производство. Твоя разработка не допилена до конца, да? И Бренда не понимала этого, ибо не шарила так, как ты?

— Интересно, что она скажет обо всем об этом, когда выйдет из комы...

— Не скажет. Прости меня, напарница, я слегка приврал тебе: Бренда умерла в день нашего отплытия.

Луна глубоко вздохнула. Перекрестилесь и сказала:

— Царство ей небесное. Я всякое видела от нее, но... да упокоит Бог ее душу.

— Аминь, — закончил Мэллори.

— Ты католик?

— Угу, — подтвердил тот. Хоть и понятия не имел, кто он. Но что поделать: католик так католик, если надо.

— Это хорошо. Хоть что-то хорошее в этом трэше, — прижалась Луна к нему. — А то миссию провалила, изуродовалась зря. Да и топливо это гребаное...

— Ну, миссию ты точно не провалила, скорей наоборот. Это ведь золотое дно для тебя, Луна. Шакалы от энергетики-то, может, и шакалы, но недоделанную разработку брать вовсе не намерены, — а намерены, напротив, с тобой ее спокойно доработать. Посмотри, где они назначили встречу, сколько выложили за билет. Они финансируют любой твой чих, если ты, конечно, все не испортишь. И я не думаю, что это так уж опасно для человечества. Что до «изуродовала», то... откровенно говоря, я запал на тебя сразу, с первой же минуты, хоть это и не похоже на меня. Луна всегда хороша, но из всех ее цветов я выбираю шоколадный. Не знаю, смогу ли я позволить тебе перестать быть моей сладкой черной шоколадкой. Свадьбу, по крайней мере, сыграем именно так.

Луна выгнулась, прильнув к нему всем телом:

— Ммм... мои проклянут меня. Хотя скажу тебе совсем странную вещь: я тоже себе такой нравлюсь.

— Ага-а! Призна- алась!..

— Такой должна была быть Бренда, если бы она не... Но как? Как же я буду с этими китайцами работать, если там Не Лю?

Мэллори молча гладил ее.

О том, что «по девочкам» — это вовсе не так ужасно, и он не видит ровно ничего плохого в том, чтобы его будущую жену как следует вылизала горячая китайская штучка, а наоборот, будет только рад за обеих, — обо всем об этом он решил сказать Луне как-нибудь в другой раз.

Как и о том, что финального эфира не будет.

Зато непременно будут другие. Ведь мистер Маска окончательно раздумал быть копом.

Через неделю в иллюминатор светила желтая луна. Голая Луна сидела на краю койки и жгла Мэллори круглыми отчаянными глазами.

— Не бойся, — чмокнул ее тот. — Все будет хорошо.

И вышел из каюты, впуская туда гибкую, как змея, длинноволосую китаянку в бикини.