Эта необыкновенная история случилась с Алисой Голубкиной в недрах Большого Яблока. 

Алиса или, как все ее звали, Лиська была из тех редких людей, на которых смотришь и испытываешь беспричинное счастье. Невозможно увидеть эту солнечную копну на голове, эти ямочки в веснушках, эти серо-зеленые глаза, от которых и влажно, и щекотно, и воодушевляюще, даже если они не на тебя смотрят, — увидеть и не улыбнуться, и не растаять, и не понять, что жизнь, в общем-то, совсем не такая плохая штука. На лису Лиська не то что была прям похожа (шевелюра скорей пшенично-русая, чем рыжая, и личико совсем не хищное), но все-таки существо с таким именем не может немножко не быть милой лисичкой. 

Может быть, поэтому у Лиськи все получалось. Даже то, что не получалось совсем ни у кого. Хотя в ЛюксФарме, куда она отправила свои регалии, даже не видели ее вживую (впрочем, фотку тоже нельзя сбрасывать со счетов). По фармацевтике Лиська прочла три с половиной книги, но зато была активисткой медкружка, не выкисала из школьной химлабы, много писала всяких забористых формул и побеждала с ними на олимпиадах. И когда увидела эту рекламу — “ЛюксФарма объявляет конкурс на грант для обучения в США и дальнейшей работы в компании”, то вначале отправила заявку, а потом уже погуглила, что такое ЛюксФарма. Что ж, фарма так фарма, люкс так люкс. Главное, что химия. И работа. И США. Хотя все равно ведь ничего не выгорит. 

И когда выгорело, Лиська не верила до последнего. Даже когда она стояла в необъятном, как Вселенная, зале ожидания Кеннеди-аэропорта с плакатом “Alisa Golubkina” — ей все еще казалось, что это просто такой сон, и сейчас ее разбудит мама, и надо будет кормить гусей, перехватить что-нибудь и собираться в свой родной 11-Б Усть-Дальницкой районной средней школы — два часа на электричке, и потом еще третий пешком… 

Но ее окликнула не мама, а две совершенно одинаковые моложавые тетеньки:

— Элис! Мы сестры Палмер! Ты у нас будешь жить! Какая ты красивая! У тебя невероятные веснушки! И глаза! И волосы! И улыбка! А еще говорят, что русские не улыбаются! 

Лиська-Элис моргала невероятными глазами и улыбалась на автомате. На всякий случай.

У себя она всегда была Лиськой. В Нью-Йорке ей пришлось стать Элис. Имя Лиська мягкое и рыженькое, Элис, наоборот, терпкое с синевой, и напуганная Лиська думала, что и жизнь у нее в Америке будет такой же. Ничего подобного: сестры Палмер с первой минуты утопили ее в заботе и внимании. 

Были они, как уже ясно, близняшками. Это ничуть не мешало им спать на одной кровати, чмокаться по каждому удобному случаю, а иногда и баловаться ненавязчивым сексом (Лиська обалдела, как услышала за дверью). При этом сестры яростно заверяли ее, что они не лесби: просто близнецы — это ведь люди настолько близкие, что должны быть близки до конца. И вообще настоящая женщина никогда не откажется ни от женщины, ни от мужчины. Они преспокойно заходили к Лиське в ванну и болтали с ней, голой и намыленной, восхищались ее сиськами, и Лиська боялась на первых порах, что “начнется”, но нет: сестры держали дистанцию. Никаких прикосновений, никаких намеков — только улыбки и комплименты. 

Сара и Дебора Палмер жили прямо в Манхэттене — знаменитом районе небоскребов, чья реальность никак не вмещалась в Лиськино сознание, привыкшее к родным пейзажам а ля “сортир, нищета, духовность”. Они были большие энтузиастки здорового образа жизни и с восторгом узнали, что Лиська ходила в школу за восемь километров пешком. 

— Вот поэтому ты стройная и без целлюлита, — заявила Сара (или Дебора?). — Глупо пользоваться машиной, если Всевышний дал тебе ноги. 

О том, что еще глупее пользоваться машиной, если у тебя ее нет, Лиська умолчала, но с удовольствием давала сестрам таскать себя по городу и показывать все его чудеса. Прилетела она за неделю до вступительных, знания больше не лезли в нее, сколько ни пихай — что еще делать? Да и сестры работали по свободному графику и вполне могли выгуливать гостью сколько влезет. Лиська уже перестала от них шарахаться и наслаждалась этой свалившейся на нее сказкой на все сто. 

Последний день перед экзаменами она хотела провести в обществе формул, но… прощаться со чудесами было так тоскливо, что Лиська вначале залипла на случайной книжке о ядах, надыбанной в сети, а потом поняла, что формулам придется потерпеть.  

— Ты и сегодня гулять хочешь? — удивилась Дебора (или Сара?). У них у обеих был какой-то вялый вид. — На улице дождик… или кончился уже? 

— Конечно, хочу! — радостно подтвердила Лиська. И подумала: надо бы их взбодрить. Еще одна причина не сидеть дома. 

И они пошли. Чуть медленнее,   чем обычно — сестры в этот раз не могли налюбоваться буквально каждым поворотом, — но зато с ощущением, что сегодня случится что-то необыкновенное. Лиська знала, откуда это ощущение: завтра первый экзамен, сегодня последний день свободы. Свободы в этом городе чудес, блестящем после дождя. В огромном головокружительном Нью-Йорке, пахнущем озоном и прибитой пылью. Это и есть необыкновенное, думала она. То, что я здесь. 

И ошиблась. Настоящее необыкновенное началось, когда они подошли к Юнион Парк Стрит. 

— Что это? — дрожащим голосом спросила Лиська у сестер Палмер, не веря своим глазам. Сестры отстали и не расслышали. — Как это? — кинулась к ним Лиська, глядя на голые тела, сверкавшие всеми цветами радуги прямо на улице.  

— Это Нью-Йоркский день бодиарта. Не знала о таком? — выдохнула Сара (или Дебора?). — Ну у тебя и скорость!..

Лиська уже не слушала её. Как загипнотизированная, она приближалась к площадке, наполненной голыми раскрашенными людьми. Девушки светили сосками и вагинами, мужики вислыми членами, мясистыми и угрожающими, и никто не парился по этому поводу. Лиська впервые видела живьем голых мужчин, да и вообще голых людей посреди города, не говоря уже о краске на их телах. Конечно, она знала, что такое бодиарт, как знала, что есть на свете город Нью-Йорк, небоскребы и Бруклинский мост, но одно дело знать, и совсем другое — видеть вживую, своими глазами. 

И эти глаза говорили ей, что она спит. 

Потому что не бывает такого. 

Не бывает, чтобы ты разделась догола вот тут, никого не стесняясь, и чтобы тебя красили прямо по живому этой липкой влажной краской, яркой, как в мультиках, и ты бы не умерла от этого, а просто стояла голышом и улыбалась, как вот эта девушка, наполовину голубая, наполовину просто голая, будто говоря: ну да, я без трусов и меня красят, ну и что тут такого? 

Слава богу, что не меня, вдруг подумалось Лиське. Потому что я бы…

— А кстати! — незаметно подковыляли сестры. — Хочешь стать моделью? Это бесплатно! Эй! — крикнула Дебора (или Сара?), не дождавшись Лиськиного ответа. — Гляньте, какая у нас красотка! Не желаете ли расписать ее как елочную игрушку? 

И прежде чем Лиська успела опомниться, вокруг нее уже галдел разноголосый восхищенный  хор: 

— Как тебя зовут? Ты совершеннолетняя? Какая ты милая! Ты снимаешься где-то? Чур, я ее буду красить! Нет, я! Нет, я! Ты настоящий эльф! Ты чудо! Иди сюда, ко мне! Нет, ко мне! Я первый к ней подошел! Нет, я!..

Ум безнадежно тормозил, губы шептали “нет, нет”, а тело превратилось в ватную субстанцию, позволявшую делать с собой что угодно. Например, взять под локоть и отвести к скамейке с красками. 

— Нет, нет, — бормотала Лиська, — я не могу…

— Не стесняйся, — улыбалась ей та самая девушка, полуголубая, полу-просто-голая. — Я тоже стеснялась, но это такой кайф! Свобода-а! — она запищала, раскинув руки. 

— И я стеснялся, — подал голос худощавый мистер, разрисованный ромашками. — В моем случае это понятно: я не Арни Шварценеггер и не Том Круз, мои телеса никого не обрадуют, пока на них не нарисуют что-нибудь красивое. А ты молода и прекрасна. Чего тебе стесняться? 

— Я сейчас умру, — смеялась и плакала Лиська, позволяя что-то делать со своими волосами: туго зачесать их, затянув узлом на макушке, зализать гелем, вогнав жуткий холодок в голову…

Наверно, ее подвела привычка всегда улыбаться. А может, Лисек было две: одна повторяла “не могу” и “умру”, а другая уже тянула с себя шорты с трусами — только потому, что от нее этого ждали. Или не только?.. Там, где была одежда, ветерок уже щекочет голую кожу, и это приятно, да, одуряюще приятно, если не считать того, что все видят твою письку и ты сейчас умрешь…

— Аква или водостойкий? — непонятно спрашивает тебя кто-то. Что ему нужно? — Вдруг снова дождик пойдет? Лучше водостойкий. Да? 

— Да, — отозвалась Лиська, как попугай. Она вдруг перестала понимать инглиш, хотя и имела по нему олимпиадную медаль. 

— Окей. Смывку я тебе дам… Лара, солнце, ты опоздала! Я её крашу! 

— Нет, я! Она такая милая, я просто не могу её упустить!  

— Окей, давай вместе?

— Давай! 

— И я, и я с вами!..

— Иииы, — пищала Лиська, потому что ее уже красили влажные лизучие языки. Целых три сразу — два по бокам и один со спины, — три липкие леденящие кисти, широкие и щекотные, бесцеремонно мажущие тебя прямо по живому густой яркой краской, одна синей, другая лиловой, а третью не видно, она сзади. И ты уже синяя и лиловая, ты уже покрашена почти вся, как-то за секунду случилось это, не успела и опомниться: р-раз — и ты уже расписная, уже влажная, блестящая с ног до головы, мазючая, липучая и цветнючая, ты уже не ты, а невесть что, замазюканный кто-то, выкрашенный, еще и голый, вот и грудь тебе мажут, обжигают соски, вгоняют в них этот ледяной ток, а вот и между ног уже лезут, их что, раздвинуть надо, вот так вот у всех на виду, о боже, боже, боже, боже…

Оглушенная, полумертвая от стыда, прикосновений и этого одуряющего чувства, которое как сквозняк, дующий сквозь всю тебя — неописуемого чувства покрашенности и наготы всего влажного тела, — Лиська пошатывалась, давая красить себя с трех сторон сразу. Три кисти околдовали ее, лишили воли и распоряжались ватным телом: одна прокрашивала промежность от попы до лобка, другая вылизывала ухо, щекотно влипая в него, третья тыкалась в лицо и в глаза, и потом выше, в волосы, окутывая колдовской прохладой лоб и всю голову. Кисти лизались стыдно-приятно, обволакивая Лиську истаивающим сиропным коконом, и она казалась самой себе сгустком варенья, сладкой липкой каплей, которую сейчас размажут, разотрут в воздухе — и все, и нет тебя, растаяла сама в себе. Она уже была не просто сине-лиловой, а в сотнях пестрых мазков, хаотичных и дразняще красивых своей яркостью, и недоверчиво глядела сквозь слипшиеся ресницы на свое (неужели свое?) раскрашенное тело, ставшее живой палитрой, многоцветным итогом импровизации трех кистей — одной мужской и двух женских. Лиську выкрасили щедро и жестоко — всю-всю, от сих до сих: туловище, руки-ноги, лицо, подошвы, интимный уголок, внутренности ноздрей и ушных каналов, волосы, кожа под ними — все было прокрашено разными цветами в несколько слоев так, что рябило в глазах. Лиську заперли в этом цветном коконе, и никто теперь не знал, что она Лиська: все видели только кокон, живую радугу, голый сгусток красок, который цепенел посреди этого города снов и целился в него отчаянно взбухшими сосками. Казалось бы, краска должна прикрыть голое тело, но было почему-то наоборот: влага на коже только усиливала тянущий сквознячок наготы, струящийся по нервам, — равно как и подсохшие слои, в которых Лиська понемногу каменела шершавой мозаикой. 

Кисти больше не лизали ее. Вокруг столпились люди, покрашенные и не, и галдели — кажется, восхищенно, судя по лицам, потому что слова Лиська все еще не понимала, они были для нее просто звуками, гулкой разноголосицей этого города чудес. 

И, кажется, в них прорезалась тревожная нотка?

— …помогите! Помогите! Человеку плохо!

— Врач! Есть врач? — гудели со всех сторон. — Вызовите скорую! 

— Сделайте что-нибудь!

— Я вызвал!..

Лиська уже шла туда, морщась на колком асфальте и обходя цветные лужи, расплывшиеся после дождя (впрочем, они уже подсохли). 

Метрах в пяти от них лежал и корчился тот самый мистер в ромашках, который убеждал ее не стесняться. Казалось, он обездвижен невидимой веревкой.

— Ты врач? — гудела ей толпа. 

Лиська похолодела: мистер Ромашка отключился прямо на ее глазах. Присев на асфальт, она пощупала пульс — вроде есть, хоть и слабый, — и стала делать ему непрямой массаж сердца. 

— Нитроглицерин! — крикнула она в толпу. — У кого есть нитроглицерин? Нет, нет, я не врач, просто умею немного первую помощь… 

Она и правда это умела. Не умела только одного: понять, есть ли толк от ее помощи. По той простой причине, что оказывала ее только Ленке Быстровой да Вальке Евдокименко из медкружка, где все друг другу и пациенты и доктора… 

— Скорая! Скорая приехала! 

Ничего себе метеоры эти американские скорые, подумала Лиська. Не то что наши. 

Двое санитаров в салатовых униформах стали быстро и ловко грузить пациента на носилки. Один из них, белобрысый, показался Лиське знакомым. Чепуха, конечно: не было у нее тут знакомых, кроме сестер Палмер…

— Кто с ним? —  спросил другой, темнокожий в дредах. Лиське нравились и темнокожие, и дреды… как будто об этом сейчас стоило думать. — Есть родные или друзья? 

— Художник! Где художник? — спросила Лиська у толпы. Толпа не знала. — Который его красил? 

И поняла, что глупо: разве ей что-нибудь известно об ее художниках? 

— Наверно, никого, — резюмировала она, повернувшись к санитару. 

— А ты? — кинул тот на нее странный взгляд, то ли восхищенный, то ли наоборот. Я же вся в краске, вспомнила Лиська. И еще я голая, совершенно голая, без трусов, ой мамочки… 

И ахнула: 

— Что?! Мне?! 

— Лучше, чтобы с ним был кто-то из своих, — кивнул дредастый, поднимая носилки.  

— Это еще зачем? — возразил другой, и они стали препираться. 

Лиська не слушала их. Одежда, — металась она, — где одежда? У сестер? Где сестры? Сара! Дебора!

Близняшек нигде не было. Санитары уже грузили Ромашку в скорую; счет шел на секунды, знала Лиська: вот сейчас захлопнут двери — и… 

Белобрысый санитар сел за руль. Темнокожий, влезая в салон, задержал на ней такой же странный взгляд. Выхода нет, поняла Лиська и юркнула за ним как была — голая и выкрашенная с ног до головы. 

Все-таки это сон, думала она. Шизоидный сон про Алису в стране чудес. Все страньше и страньше… 

Скорая гнала, как ей и положено, — Лиська то и дело хваталась за поручни, — но тут, внутри, все казалось застывшим. Санитар то и дело кидал в неё молчаливые взгляды, которых Лиська не понимала. 

И вообще она не понимала ничего. 

— Это ты вызвала скорую? — прервал он молчание.  

— Нет. 

— А кто? 

— Не знаю.

Санитар умолк. Потом перехватил взгляд Лиськи, направленный на мистера Ромашку.

— Что?

Мистер Ромашка не нравился Лиське. Чем дальше — тем сильнее. 

— Инфаркт? — спросила она.

— Наверняка, — кивнул санитар. — Все необходимое вколол ему, теперь только скорость. Тебя как зовут? 

— Эээ… Элис.

— А меня Эл. Прикольно.

Лиська помолчала. Потом все-таки спросила:

— Если инфаркт, то почему тогда…

— Ты была права! — крикнул Эл, выбегая из палаты. — Батрохотоксин! В краске! И ты касалась его, ты делала массаж сердца, я-то в перчатках все время, а ты? Бегом мыть руки! И, наверно, новокаин внутривенно…

— Я же сама в краске, — лепетала Лиська, подняв сине-зеленые руки. — Думаешь, проникло? 

И бежала за ним в чем мать родила по всему больничному коридору. 

Только что она, голое выкрашенные чудо-юдо, ждала Эла одна на глазах у кучи случайных людей, втихаря снимавших её на свои телефоны, и каждый взгляд холодил ей сердце. Но теперь уже было совсем не до того. Влетев в туалет, Лиська кинулась к умывальнику, не обращая внимания на визги напуганных дам, и принялась яростно мылить руки. Те почему-то не отмывались. 

И это в любой другой ситуации вогнало бы ее в смятение, но сейчас только обрадовало: 

— Кажется, пронесло, — выдохнула она. — Моя краска не хуже перчаток. Можно без новокаина.

И вдруг повисла у Эла на шее, попискивая ему в халат. Тот неуклюже гладил её по шершавой спине и бормотал: 

— Ты уверена? Точно не нужна инъекция?.. 

Застежка на халате царапнула сосок. Лиська вспомнила, что она голая, и отскочила от Эла. Тот растерянно таращился на нее. Смешной он со своими дредами, на южных птиц похож. 

— Да, — кивнула она. — Точно. Вызови полицию, расскажи им все. И позвони своему напарнику, чтобы вернулся к нам. 

— А зачем?

— Как зачем? Мы же все свидетели. Свидетели попытки убийства, — объясняла Лиська Элу, стоявшему с ней посреди женского туалета. — Нас всех будут допрашивать. 

На них косились снующие между дверью и кабинками дамы. В зеркале темнело нечто неописуемое — голая не пойми кто, пестрящая всеми цветами радуги, даже взглянуть стремно. В голове мигом нарисовалась вся картинка: парень заявился в дамскую уборную, рядом с ним голая раскрашенная статуя — стоит, светит сиськами-письками и заявляет, что мы, мол, свидетели убийства. Аааа! Это уже не Алиса, это Кафка какой-то. 

Они вернулись в коридор. Через минуту пришел и белобрысый напарник. 

— Ну и трэш, конечно, с батрохотоксином, — закатывал он глаза. — А если там их всех перекрасят отравленной краской на Юнион Парк? Надо бы смотаться туда и предупредить. Давайте я по-быстрому, пока копы едут. 

— Эл уже сказал им, — мотнула Лиська своей многоцветной головой. — Они разберутся, а нам лучше подождать их здесь. Просто каждая деталь может быть важна, — втолковывала она, будто оправдываясь. — То, что мы видели, но, может, не придали значения… 

— То, что мы видели и до сих пор видим, — подмигнул белобрысый, кивнув на Лиську. Та встала и отвернулась. — И очень даже придаем значение. Что, Элище, уже не пялишься? 

— Заткнись, Боб, — буркнул тот. 

— Правда глаза колет, — улыбался Боб, усаживаясь напротив. — Сосочками колет вставшими, а, Эл? Между прочим, наш Элчик лучше всех делает куни. 

— Ну хватит уже, — разозлился Эл. — Куда тебя несет? 

— Так а что тут такого? Все девчонки это говорят. Ты ведь всех у нас перепробовал? Или осталась ещё одна? А? — хохотнул Боб. — Нетрадиционной, ткскзть, расцветки? 

— Чем это так воняет? — громко спросила Лиська. 

Боб замолчал. Эл громко хрюкнул:

— Известно чем. Ослоумием этого кретина. 

— Нет, я серьезно, — Лиська повернулась к ним. — Тут вонь какая-то, разве вы не слышите, парни? — и принюхалась. 

Те какое-то время сосредоточенно сопели. Потом уставились на Лиську:

— Нет, не слышу…. Это ты меня типа уела, да? — раздалось одновременно. 

— Может, кто-то из нас вступил кое-куда? — спросила Лиська, приподняв одна за другой босые ноги, выкрашенные черным и синим. На ступнях не было ничего, кроме краски. — А у вас?

Эл с Бобом выгнулись, глядя на подошвы: у Эла чисто, у Боба тоже, не считая полустертых цветных пятен. 

— Странно, — пожала Лиська фиолетовыми плечами. — Уже и я не чувствую. Наверно, с улицы принесло.

— Просто ты перевозбудилась, — снова оскалил зубы Боб. — Уж я-то знаю, как это бывает с вами, девчонками. Погуляете вот так голышом — и… 

— Хошь в рыло? — подался вперед Эл. — Да что с тобой сегодня такое?

Но тут из-за угла явились, как стражники Черной королевы, два копа в полном обмундировании. 

— Мистер Дэммот? — спросил один из них на ходу. 

— Да, — встал им навстречу Эл. — Это я. 

— Инспектор Уэллис. Спасибо, что дождались нас, — немолодой темнокожий инспектор подошел, не сводя взгляда с Лиськи. На его лице читалось такое удивление, что Лиська неожиданно для самой себя прыснула истерическим смешком. 

— Простите… — буркнула она, прикрыв лицо. 

— Эта девушка тоже с той фигни на Юнион Парк Стрит, где все друг друга красят, — пояснил Эл. — Она не успела одеться, и… хорошо, что она там оказалась, потому что она тоже медик и очень помогла нам. Без нее я не догадался бы, что этого беднягу отравили. Все симптомы указывали на инфаркт миокарда. 

— Спасибо вам, мисс… 

— Голубкина, — подсказала Лиська. 

— Мисс Гольюбкинэ за вашу помощь. Вы знаете, кого вы спасли? 

— Эээ… нет, — мотнула она головой. — Спасли?..

— Да, мистер Бенсон пришел в себя. Доктор говорит — откачали буквально в последнюю секунду. Что-то там с аммиаком, я не понял, я не спец… Спасенный вами Джеффри Бенсон — шериф округа Бруклин-боро. 

Эл присвистнул. 

— Серьезная шишка, — подал голос Боб. 

— Вас очень красиво покрасили, мисс Гольюбкинэ, — галантно улыбнулся инспектор Уэллис. — Но, я подозреваю, вам все-таки пригодится одежда. Здесь есть что-то вроде халата? 

— Конечно, — подхватился Боб. — Сейчас принесу. 

— Стоп, — крикнула вдруг Лиська. Тот застыл: 

— Что такое?

— Инспектор, — зачастила Лиська, от волнения сбиваясь на акцент. —  Инспектор, у меня кое-что есть для вас. Кажется, я знаю, кто это мог сделать. 

— Кто? — спросили все хором. Боб продолжал пятиться, и второй коп ненавязчиво подвинулся, преграждая ему путь. 

— Он, — кивнула Лиська на Боба. — Я не знаю, как и зачем, но это может быть он. Думаю, он мог его отравить. 

— Ты рехнулась, детка? — возмущенно взвизгнул Боб. — Или тебе глаза тоже закрасили? Ты, что, не видела, что я приехал с Элом, когда этот крашеный коп уже валялся в отключке?

— Ты был там до этого, — дрожащим голосом сказала Лиська, отступая за спину Эла. — Покажи подошвы. 

— Чего-о?!

— У него на подошвах краска, — повернулась Лиська к инспектору. — В этой… как сказать… красильне, ну, где нас всех красили — там на асфальте остались лужи краски после дождя. Но дождь был утром, и когда приехала скорая, лужи уже высохли. К тому же они были не там, где лежал этот… эээ…

— Мистер Бенсон, — подсказал инспектор.

— Да. Не рядом с ним, а подальше. Не знаю, как он, — Лиська кивнула на опешившего Боба, — как он мог там быть, но он явно был там, ходил по всей этой площадке, и именно тогда, когда мистер Бенсон еще был в норме. Думаю, вполне может быть, что именно он его и красил, потому что тот художник куда-то исчез.

— Стоп, — повернулся Эл к Бобу. — Так что, выходит, пока я торчал два часа под дверью у миссис Франклин, ты за это время…

Боб вдруг сорвался с места и кинулся наутек. Копы тут же ринулись за ним, отстав буквально на пару метров. 

Секунда топота — и Эл с Лиськой снова остались одни. 

— С утра Боб сказал, что поступил вызов от миссис Франклин с Юнион Парк, — рассказывал Эл. — Это такая сумасшедшая старуха, о которой знают все наши. Она обожает вызывать нас по любому выдуманному поводу и потом часами держать у себя дома, потому что она одинокая, несчастная и ей хочется поговорить. Мы, конечно, бесимся, но в целом стараемся относиться к ней по-людски, потому что миссис Франклин одна и никого, кроме скорой помощи, у нее нет. 

Они с Лиськой сидели в пустой палате: Эл догадался взять ключи. Лиська слушала его, расплывшись в кресле разноцветным желе: ей вдруг отказали все мышцы. 

— И вот мы приехали туда. Боб сам вызвался пойти к ней. Это было благородно с его стороны… ну, так я думал. Она всегда отнимает часа два, а то и три, и я сидел себе, ждал его, расслабился немного. А потом прибегает Боб и говорит, что в двух шагах вызов, подозрение на инфаркт, и пусть миссис Франклин идет в жопу. И мы погнали. Как ты догадалась? — почти благоговейно спрашивал Эл. — Ты что, Шерлок Холмс?

— Не знаю, — говорила Лиська каким-то чужим голосом. — Во-первых, я как раз утром читала книгу про яды, и там было про бтрохотоксин. Во-вторых, этот Боб сразу показался мне знакомым. Я мельком видела его на Юнион Парк, но не запомнила наверняка, потому что там все так мелькало!.. Да и вел он себя подозрительно: грузил какую-то фигню, хотел уйти. Вот я и решила проверить его подошвы. Ну, и в-третьих, паралич. Когда Бенсон еще был в сознании, он пытался двигаться и не мог. Недаром я спросила тебя там, в машине: при инфаркте ведь парализует только одну сторону, а тут мне показалось, что… 

Лиська умолкла. Смешно, но ей не хотелось показать, что на самом деле она такой же медик, как Эл — президент Соединенных Штатов. 

И еще ей очень хотелось кое-чего другого. 

— Ну, — восхищенно раскинул руки Эл, — просто нет слов! Ты и правда Шерлок Холмс. Я такое только в фильмах видел: чтобы вот так — хопа, — и сходу раскрыть убийство. Ты точно не волшебница?

— Разве что чуть-чуть, — хмыкнула Лиська. Кажется, она впервые за все это время попыталась улыбнуться: краска непривычно натянула щеки. — Все, конечно, было продумано до мелочей. Боб соврал — а может, и не соврал — насчет вашей одинокой миссис, чтобы у него была возможность покрасить Бенсона ядовитой краской, а потом самому же изобразить вызов скорой и быстренько вернуться уже в роли санитара. Халат — почти идеальная маскировка. Никто не догадался бы, что это не инфаркт, но Боб решил подстраховаться, чтобы не впутывать других санитаров. Это и было его ошибкой. Если бы он не мелькал перед глазами… 

— Его ошибкой было недооценить тебя, — сказал Эл. — Что такое? С тобой что-то не так?

С Лиськой было все не так. И главное “не так” было в том, что она не знала, как об этом сказать. Хотела было выйти — “я в туалет”, — но представила, как снова идет голышом по коридору, ловит направленные на нее взгляды (а то и камеры, а то и слова, на которые надо что-то отвечать) — и потом прячется в кабинке, стараясь сдерживать стоны… 

— Что? Куда ты?

— Никуда, — обмякла Лиська в кресле. — Ничего. Просто… 

Просто все это время у нее не было никакого, вот ни малейшего права думать о чем-либо, кроме жизни и смерти. Отравленный мистер Ромашка Бенсон, яд на твоих собственных руках, сидящий в двух шагах от тебя убийца… Тот немыслимый факт, что ты разгуливаешь голышом посреди города на глазах у десятков людей, как-то оказался совсем не так важен, как все остальное, — но ведь он-то никуда не делся. Твой голая писька, которой ты светила все это время и светишь прямо сейчас этому хорошему парню Элу — она ведь никуда не делась, как и вставшие стоймя соски. Ты голая, голая, голая, голая, — кричало Лиське ее бунтующее тело, — голая, абсолютно голая и вся в краске, ты голое раскрашенное чудо-юдо, и что хочешь с этим, то и делай…

— Да что с тобой? — привстал Эл, глядя на Лиську, ерзающую в кресле. Тело гнулось само собой, отказываясь ей подчиняться. — Тебе плохо? 

Да, ей было плохо. Потому что убийца, сам того не зная, уязвил ее так сильно, как только мог…

— А ты, — начала было Лиська, — ты правда…

Нет, это невозможно. Невозможно вот так взять и сказать Элу то, что случайно угадал этот мудила Боб. 

Дело в том, что у Лиськи, как и у многих девчонок, имелась своя стыдная фантазия. И это было не что-нибудь, а именно куни. Ей снилось, как она доверчиво раздвигает ноги перед любимым, чтобы его нежный язычок обжег ее там; снилась влажная щекотка, втекающая туда и наполняющая все тело, будто вымоченное в сладкой глазури; снилось, как оно гнется и искрит под жалящим языком, искрит, тает и растворяется в этой мучительной нежности, от которой только один выход — умереть и проснуться. Именно это Лиська всегда и воображала, лаская себя; именно такое порно она смотрела, представляя, что под языком студийного ебыря извивается не шлюха средней потасканности, а девчонка вроде нее самой. 

И сейчас ты сидишь голышом, — холодела Лиська, — наедине с парнем, который тебе явно нравится. Которому явно нравишься ты. И который лучше всех умеет делать куни. 

Что это? Ирония Вселенной?

Или, может, судьба?

— …что “правда”? — допытывался Эл. 

Я голая посреди Нью-Йорка, обмирала Лиська. Без одежды, без телефона, без всего. Просто голая. Я тысячу раз сгорела от стыда, и никто этого не видел. Краска — мой панцирь, моя броня, но даже в ней я все равно голая. Я раскрыла убийство, я рисковала, я могла умереть…

После этого всего уже точно терять нечего. 

— Ты… правда… лучше всех… делаешь куни? — заставила себя выговорить Лиська. И думала: я в броне, я в домике… и ведь уже поздно.

Я ведь уже это сказала.

— Эээ… нууу… — замычал Эл. 

Вот он-то не был в броне, вот по нему-то все было видно: хоть темнокожие и не краснеют, но лицо у него все равно было такое, что Лиське вдруг стало невыносимо стыдно. Что она ляпнула?.. 

— Эээ… это просто Боб… ну… я не думал, что он такой мудак… эээ… а что, ты…

Поздно, холодела Лиська, медленно раздвигая ноги. Слишком поздно. Ты обречена на это, у тебя нет другого выхода. 

— Ааа, — утробно застонала она, когда Эл прильнул туда. — Ааа… оооу!

Потому что это и правда было так, как она думала. Убийственно нежно и сладко, и обволакивающе, и невыносимо до мерцания во всем теле, до сладких радуг в глазах. Это было именно так приятно, как всегда мечтала Лиська, и еще в тысячу, в миллион, в сто миллиардов раз приятнее, потому что были и губы, целующие и подсасывающие, и руки, мнущие Лиське бедра и попу, и с ними было хорошо, хорошо и совсем не страшно, и это неописуемое чувство наготы, накипевшее на коже, как-то перетекло в прикосновения и было теперь руками и губами, поющими ей сладкую сказку про ее собственное тело… 

Эл подвез её домой, к сестрам. 

У Лиськи была надежда, что их нет дома, и тогда… Но Сара и Дебора, увы, были: единственный повод заночевать у Эла исчез. 

На сегодня. 

Не все сразу, говорила себе Лиська, впиваясь в застенчивые губы своего парня — самого настоящего, живого, пыхтящего тебе в лицо — на глазах у изумленных близняшек. Не все сразу. А то на потом ничего не останется. 

А на потом и правда оставалось много чего интересного.

Во-первых, Лиська наконец рассмотрела себя. Она уже видела, во что ее превратили, в зеркалах больничного туалета, но там было не до того. А сейчас… Лиська не помнила, когда она с таким удовольствием разглядывала каждый уголок своего тела, расписанный художниками так щедро, как только хватило краски. Вся она была в разноцветных мазках и разводах, пестревших на общем сине-зелено-фиолетовом фоне, и напоминала картины импрессионистов, если разглядывать их вблизи. Такое же удовольствие ей доставляло вертеться голышом перед сестрами и давать им трогать себя там, где за всю Лиськину жизнь ее трогал только один человек. Час назад. 

Во-вторых, Лиська зашла в душ, чтобы убедиться в том, что она знала и так: краска не смывалась. Ни мылом, ни шампунем — ничем. 

В глубине памяти шевелились обрывки диалога с художником: “Аква или водостойкий? Может снова дождик пойти, лучше водостойкий. Смывку я тебе дам…” Не дал, улыбалась Лиська, смеясь сама над собой. То есть не он не дал, конечно, а ты сама ускакала на ровном месте, спасая Ромашку Бенсона. Надеюсь, эту смывку где-то можно купить…

Честно говоря, Лиська была почти рада: безумный день просто обязан был перейти в такую же безумную ночь. Мысль о том, что она все еще картина, заставляла Лиську таять под одеялом и видеть во сне неописуемые леденяще-сладкие сны, где была она и краска, много нежной приторной краски, и еще кисть-язык, от которой никуда не деться — все равно выкрасит-вылижет тебя до самого сердца… 

В-третьих, уже ясно, что с утра Лиське пришлось идти на экзамен в покрашенном виде. Одетой, разумеется, но тем не менее. 

Еще вчера одна мысль об этом могла бы ее убить, но теперь Лиська спокойно и не без кайфа отвечала всем, что так, мол, и так: Нью-Йоркский день бодиарта, стойкий грим, многодневные съемки, все такое. Модельная карьера, что поделать. Конечно, Лиська боялась показываться экзаменаторам в таком виде — но ничего, кроме улыбок, она не видела. Даже от строгих преподов. 

В-четвертых, когда Лиська вернулась к сестрам, ее ждало то, чего она точно не ожидала — огромный вазон цветов, и в нем записка:

“Дорогая мисс Голубкина! Позвольте мне от всей души поблагодарить вас за свое спасение, а также выразить восхищение вашим умом, который равен вашей красоте, что, откровенно говоря, встречалось мне в жизни крайне редко. Ваши способности так впечатлили меня, что если вы пожелаете начать карьеру частного детектива — готов вложить в это деньги и помочь с раскруткой. 

С благодарностью,

Джеффри Бенсон, шериф округа Бруклин-Боро”. 

Частный детектив?.. 

Лиська встречала это словосочетание только в книгах и никогда не примеряла его на себя. Но, черт возьми, почему бы и нет?

Посоветуюсь еще с Элом, думала она. Вечером, на свидании. 

И, жмурясь, представляла себе то, что будет после.