Автобус зарычал и уехал.

Хлоя откинула надоедливый локон (вечно выбиваются из-под берета) и хотела было зашагать привычной, хоть и подзабытой уже дорогой. Но...

Но вместо этого застыла, оглядываясь туда-сюда.

“Вот ты и дома”, вертелась в голове штампованная фраза. Хлоя не могла не усмехнуться. Как же, дома. Хотя никакого другого места, которое она могла бы назвать своими домом, на Земле не было. А здесь ничего-то и не изменилось, думала Хлоя с той же усмешкой. Ни-че-го. Старая раздолбанная мостовая, мрачная колокольня над черепичными крышами, мутные окна, за которыми прячутся не менее мутные лица. Но, может, родная деревня встретит её лучше, чем проводила? Ведь столько воды утекло...

— Знакомое лицо. Рыжая? — грянул каркающий голос. Хлоя вздрогнула. — Ры-ыжая, — кивнула вышедшая из-за угла старуха. — Не было у нас здесь этой рыжей породы, не было и не будет! И откуда только вас несет к нам?

Хлоя сжала губы, чтобы ничего не ляпнуть, и зашагала, не глядя на нее. Она сразу узнала Изабель Годой, постаревшую до скелетоподобия. Хоть бы та не узнала меня, ныла мысль, отдавая холодком в согнутую от жути спину. Хоть бы не узнала, хоть бы не...

— А ты не Жоржетты Луа отродье будешь-то? — скрипнуло сзади. Хлоя прибавила шагу. — А-а! Думала, не узнаю тебя, ведьму малолетнюю? Сожгла своих родителей и меня явилась сжигать? Тебя саму сожгут, ведьма! Как жгли таких как ты, племя ваше рыжее, подлое, да не извели всю заразу, не извели! Ведьма, ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..

— Ну, здравствуй, — чеканила мама Клотильда в дверях. — Где ты шлялась? На часах полчетвертого.

— Автобус сломался, — буркнула Хлоя. — Пришлось следующего ждать.

— Хм. Хоть бы улыбнулась. Или не рада?

— Ты думала, ее там научат этому чувству? — выглянул папа Симон. — Радость, благодарность, уважение... в вашем пансионе не было таких предметов? — уставился он на Хлою сквозь пенсне. — Нет? Оно и видно. Думал, хоть на человека станет похожа, как повзрослеет, — повернулся он к жене. — А, Кло? Думал, хоть выдадим ее за кого-то. А такую-то кто возьмет? Чего торчишь? — переключился он снова на Хлою. — Застряла, что ли? Вас не учили, например, что при входе в дом следует здо...

Хлоя швырнула в него саквояжем и выскочила вон. Вдогонку неслись крики, но ей было все равно: она бежала, бежала, бежала сломя голову, пробежала всю ненавистную деревню насквозь, вылетела на проселок — и бежала бы, наверно, пока не надорвалась и не умерла, если бы ее не сбило что-то с ног и она не упала с размаху прямо в пыль...

Комиссар Петен, чертыхаясь, вылез из машины. Что это: штучки братьев Моризо?

Хотя нет, непохоже.

— Мадемуазель! — пробасил он укоризненно, но не слишком сердито. Во-первых, пострадавшая вряд ли сильно пострадала, судя по скорости, с которой она вскочила на свои бойкие ножки. А во-вторых, на такого рыжика просто невозможно было сердиться. — Мадемуазель! Я ехал расследовать убийство, но никак не думал, что сам чуть не стану убийцей...

— А вы чуть не стали, да! — выкрикнул рыжик, отряхивая пыль с жакета. — Чуть не стали! Почти! А... какое убийство?

— Женщины, женщины, — философски изрек комиссар. — Только что вы едва не отправились на тот свет, на ваших щеках слезы, — но! Но! Женское любопытство сильнее боли.

— И никакое не любопытство, — буркнула девушка. Она и впрямь была нестерпимо мила: то ли из-за веснушек, то ли из-за правильных черт лица, то ли просто из-за юности, которой было в ней хоть отбавляй — хватило бы с лихвой и на комиссара, и на эту деревню, и, пожалуй, на всю Францию. — Так кого там убили?

— Постойте, постойте. Так нельзя, — качал головой комиссар. — Вы наверняка ушиблись. Позвольте отвезти вас... где ближайшая больница?

— В Гранж-сюр-маре, — мрачно ухмыльнулись веснушки. — И не больница, а фельдшерский пункт. И сестра Бурвиль меня ненавидит. И я не ушиблась. Почти. Так кого все-таки убили?

— Однако, — хмыкнул Петен. — Некую Луизу Годой. Вы ее знали?

Девушка присвистнула.

— На кой таких убивать? — поднялись вверх бронзовые брови. — Лучше бы сестрицу ее прикончили.

— Вот как? — настал черед комиссара поднимать брови. — Почему же?

— Так она же ведьма, настоящая ведьма, — расхохоталась девушка. — Хоть и сама меня так называет. Луиза вечно собачонкой бегала за ней, унижалась. Может, их перепутали? — уставились на Петена янтарные глаза. — А вы флик*, да?

________________________

*Флик — жаргонное название полицейского во Франции, аналогичное “копу” и “менту”.

— Флик, флик, — кивал Петен. — Но, мадемуазель... как я могу к вам обращаться?

— А? Я Хлоя. Хлоя Луа.

— Аристид Петен, — приподнял тот шляпу, — отдел убийств. — Мне показалось, или вы смеялись не слишком весело, мадемуазель Луа?

— Пхе, — хмыкнула та.

— Понимаю: девушке, которую чуть не раздавил флик, не до веселья. Или дело не только в этом? — говорил Петен, внимательно глядя на Хлою. — Да, я едва не угробил вас, вы ушиблись, вы мрачны, — но тогда бы вы не стали и говорить со мной. С этим фликом-ротозеем еще и лясы точить? Нет, похоже, что мое ротозейство, напротив, отвлекло вас от чего-то более мрачного...

— Подозреваете меня? — скривилась Хлоя. — Я бы скорее сестрицу пришила. Хоть и Луиза тоже была мерзкой старухой, не будем несправедливы к ней. Как и все мерзкие людишки в этой мерзкой деревне.

— Да, — кивнул Петен. — Да, я подозреваю вас. Как и всех людишек этой мерзкой деревни, не больше и не меньше. Но я имел в виду другое. У вас какие-то неприятности, мадемуазель Хлоя? Может, я могу чем-то помочь? Все-таки я полицейский.

— Нет у меня неприятностей, — буркнула Хлоя. — И кстати. Вы же не местный?

— Да, я из Парижа.

— О-ля-ля. С чего бы это целый комиссар из самого Парижа ехал в эту дыру расследовать убийство старой противной крысы?

— Вы умны, мадемуазель, — кивнул Петен. — И вы совершенно правы: на то есть особые причины.

— Какие? — вспыхнули янтарные глаза. Комиссар усмехнулся:

— Сейчас я скажу “тайна следствия”, и вы меня возненавидите. Дело в том, — вздохнул он, глядя на скисшие веснушки, — дело в том, что это преступление имело некую предысторию. Мы получали некие письма... отсюда. Из этой мерзкой деревни. Они могут быть связаны с убийством.

— Если я спрошу “какие письма?”, вы скажете “тайна следствия”? — жалобно осведомились веснушки. — И я вас возненавижу, да!

— Увы, — кивнул комиссар. — А еще я все-таки отвезу вас в фельдшерский пункт. Приказ полиции! — полушутливо-полусерьезно пробасил он. — Сестру Бурвиль беру на себя. Вы хромаете, — кивнул он на ноги Хлои.

— А мертвая Луиза?

— Подождет. Ей не к спеху.

После фельдшерского пункта он подвез её к дому. Вернее, почти к дому: Хлоя попросила остановить за углом, чтобы не было разговоров.

Дальше все пошло наперекосяк. Она медлила, будто не хотела выходить из машины. Комиссар проводил ее взглядом и прислушался, не спеша стартовать, — и не зря, потому что из-за угла послышались голоса. Один Хлои, другой мужской и грубый. Голоса скандалили, и Петен медленно поехал вперед.

За углом толстый мужчина в пенсне вскинул руку в ударе, но отвлекся на звук мотора, и Хлоя успела юркнуть в машину прямо на ходу, громко хлопнув дверцей.

— Эээ... — замычал Петен, но тут же дал газу. Вдогонку неслись крики толстяка. — Эээ... что происходит? Кто это? Ваш отец?

— Отчим, — буркнула Хлоя.

— Стоп, — Петен мягко притормозил. — Так нельзя.

— Что нельзя? Что вы делаете? — крикнула Хлоя.

— Пока ничего, — примирительно поднял руки он. — Но надо бы вернуться и поговорить с ним. Мне не показалось — он поднял на вас руку?

— Не надо вернуться! Не надо говорить! Поехали! — отчаянно крикнула Хлоя, и Петен снова дал газу.

На месте преступления собралось полдеревни. Вызывающе оглядев толпу, Хлоя вышла из машины под скверный шепоток.

— Ведьма! — каркнул надтреснутый голос. Шепоток усилился. — Уже и на каретах разъезжает!

— Комиссар Петен, центральный комиссариат Парижа, отдел убийств, — шагнул Петен к старухе Изабель. — У вас есть заявление для полиции? А? Не слышу? Тогда попрошу не создавать шум.

Косясь на Хлою — та неуверенно семенила за ним, — Петен опросил полицейских, осмотрел тело, затем полез почему-то в письменный стол, игнорируя протесты Изабель. Заставил ее написать под диктовку несколько странных фраз, потом порылся в камине, заглянул в мусорный бак и вытянул оттуда кипу мятых листков, исписанных почерком, отличным от Изабель. Затем достал из пиджака конверт, добыл его содержимое, развернул и стал сравнивать, держа рядом с листками.

— Логично предположить, что это рука покойной, — повернулся он к Изабель. — Я прав, мадам Годой?

— Мадемуазель, а не мадам! — каркнула старуха. — Мадемуазель Годой! Да, это писала моя бедная сестра, и что с того?

— Любопытно, очень любопытно, — приговаривал Петен, перебирая листки, — кто и зачем их выбросил... О! О! А вот это уже совсем любопытно, — он расправил скомканную промокашку со следами надписи.

— Ну конечно! — хмыкнула Изабель. — Других полицейских в Париже не нашлось, прислали самого дубиноголового. По помойкам роется, нет чтобы арестовать убийцу, а убийца-то...

— Мадемуазель, — с непередаваемой миной произнес комиссар. — Медам-месье, — оглядел он несколько угрюмых фигур, просочившихся в дом. — Как я и предполагал, все сошлось.

— Что сошлось? — спросил после паузы какой-то усач.

— Я же говорю: все, — повернулся к нему Петен. — В наш отдел приходили анонимные письма из этой деревни, мсье. Поэтому как только я увидел знакомое название — сразу же бросил все свои свои дела и приехал лично. Мои предположения подтвердились: нам писала убитая.

— Что же она писала? — спросил кто-то.

— Это тайна следствия, — сообщил Петен.

— «Тайна»! — громко передразнила его старуха Изабель. — Какие тут тайны к чертям собачьим, если и так ясно, кто убил мою бедную сестрицу! Вон она, — уткнула та гневный перст в Хлою. Та попятилась. — Отродье сатаны! Родителей своих убила и сбежала, а теперь снова вернулась, значит, чтобы убивать! И убьет, всех нас убьет, если не положить этому край!

— Мадемуазель Луа не могла убить вашу сестру, — невозмутимо ответствовал Петен. — Она приехала сюда автобусом час назад, а Луиза Годой была убита до двенадцати...

— И вы ей поверили? — заверещала Изабель. — Врет она, с утреца уже видела её здесь, отродье ведьмино, рыжую тварь!

— Вы готовы повторить это под присягой, мадемуазель? — наклонил голову Петен. — Автобусный билет не согласен с вами: на нем указано время отправления — два часа пополудни. Напоминаю вам об уголовной ответственности за лжесви...

— К черту билет! — завопила старуха, перекрывая ползущий шепоток. — Она убила, некому больше, вот и весь сказ! Убила, потому что она ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..

Хлоя швырнула в нее деревянной статуэткой Мадонны, не попала и выбежала вон.

— Почему-то я знал, что найду вас здесь, — говорил ей Петен на берегу местного пруда. — За что это вас так невзлюбила старая карга?

Хлоя не отвечала, уставившись на камыши. Даже мрачностью её хотелось любоваться.

— И почему она называет вас ведьмой? — продолжал тот, подходя ближе.

Темнело. Медные волосы Хлои горели в вечернем сумраке, как раскаленные.

— Потому что! — вдруг выкрикнула она. — Меня все так называют! Меня все невзлюбили!

— Вы преувеличиваете, — подмигнул комиссар. — Впрочем, это ведь должно быть лестно для вас.

— Почему? — Хлоя резко повернулась к нему.

— Не любить такую красавицу, как вы, можно только из зависти. Умным людям это льстит. Зависть — лучшее подтверждение их достоинств.

— Кто красавица? Я? — опешила Хлоя. — Вы смеетесь, да?.. Или сами пытаетесь подольститься, чтобы... чтобы выудить из меня побольше сведений!

— Одно другому не мешает, — снова подмигнул комиссар. — Больше всего сведений можно выудить, если говорить человеку правду. Людям редко говорят правду о том, как они хороши... Но я и правда хотел бы заручиться вашей помощью, мадемуазель. Вам нет нужды бояться меня: у вас безусловное алиби. Видите ли, — он встал рядом, соблюдая дистанцию, — видите ли, очевидно, что это убийство — продолжение некой давней мрачной истории, которая разыгралась когда-то в этих краях. И вот старые черти вновь поднимают свои рога. Я ничего не знаю, а от местных не добьешься ни слова: деревня умеет хранить свои тайны. Не поможете ли вы мне? — испытывающие уставился на неё Петен.

Хлоя молчала, отвернувшись. Холмики ее грудей, натянувшие ткань тесного платья, вздымались неравномерно, словно дышали в такт морзянке.

И, когда уже комиссар хотел сказать что-то еще, она начала:

— Когда мне было три года, наш дом сгорел, а родители погибли. Это очень странная история, я не верю в неё, в то, как её рассказывают, потому что якобы Изабель Годой полезла в огонь меня спасать. И якобы благодаря ей я вообще жива. Но я не верю в это, потому что это полный бред. Я не помню ничего, что и как там было, я и родителей не помню, но я ей не верю. Почему она тогда ненавидит меня, почему рассказывает, что это я подожгла дом и вышла из огня голая, вся в пепле перемазанная, одежда сгорела, а я ничего, огонь не тронул меня, потому что якобы ведьминская сила? Я пробовала потом себя жечь, проверяла. Вон какие ожоги, — Хлоя закатала рукав. — Почему она говорит, что моя мать ведьма? Зачем ей спасать ведьму? А знаете, что я думаю? — холмики развернулись к комиссару, — а? По-моему, она сама там все и подожгла. Наш дом, имею в виду. Тогда все сходится. Это Изабель убила моих родителей и хотела убить меня, но я как-то выбралась или не знаю, не помню, а она сама в итоге и обгорела! Видали её рожу? И сестрицу свою тоже могла прикончить, хоть я и понятия не имею, за что. А какие такие письма были от Луизы к вам в Париж? — распахнулись на Петена янтарные глаза. — Эээ... ну да, я знаю. Тайна следствия, — холмики снова натянули ткань. Это выглядело почти неприлично, хоть и все было закрыто до самой шеи. — Она... она писала вам, что ее хотят убить, да? И потом ее таки убили, и вы приехали из самого Парижа, да? Да? А вы там самый главный флик?

Петен внимательно смотрел на неё, взбудораженную, вытягивающую шею от любопытства. Вот гусенок!

— Почти, — осторожно улыбался он. — Ваша версия была бы убедительна, но увы, — Петен развел руками, — у Изабель Годой алиби, как и у ваших приемных родителей, и почти у всех. Во время убийства она была в церкви. Многие видели, как она входила и выходила. Луизу убили как раз, когда Изабель была на исповеди... Уже стемнело, — он оглянулся. — Пора мне проводить вас домой, мадемуазель. Иначе мы рискуем сослепу вступить в грязь и...

— Я не пойду домой! — Хлоя отскочила.

— Как не пойдете? А ночлег?

— Тут и заночую. Сейчас тепло.

— А потом? Завтра, послезавтра? Так же нельзя, — мягко убеждал Петен. — С вами в доме будет полицейский. Он проследит, чтобы вас не обидели.

— Легавый? — хмыкнула Хлоя. — В нашем доме? Папаша Симон костьми ляжет, чтобы...

— Не ему решать. Пойдемте, — Петен решительно зашагал к тусклым огням деревни.

Потоптавшись, Хлоя неуверенно двинулась за ним.

— Я не допущу, чтобы в моем доме... — басил побагровевший толстяк.

— Сержант, арестуйте этого типа, — приказал Петен. — Как минимум за сопротивление полиции, — пояснил он в ответ на надрывное “за что”. — Как максимум — посмотрим. Вижу, вы взволнованы, — повернулся он к толстяку, извивавшемуся в железной хватке сержанта. — Камера — прекрасное успокоительное. Это касается и женщин, мадам, — перебил он возмущенную тираду Клотильды. — Хотя с вами я хотел бы побеседовать здесь, если вы не против. Конечно, если вы предпочитаете тюрьму...

— Я не знаю, — хныкала Клотильда. — Я все сделала для этой неблагодарной, все! — кивала она на Хлою, деревянно сидящую за столом. — Мы с Симоном все сделали! Отправили ее в пансион, не бесплатный, между прочим...

— Где у нее не было даже обуви, — добавил Петен. — Известно ли вам, мадам, какие наказания предусмотрены за несоблюдение обязанностей опекуна? Как она оказалась у вас?

— Ее бедные родители погибли в пожаре. Слухи, между прочим, разные ходят, — понизила голос Клотильда. Хлоя грюкнула ногой под столом. — В любом случае она тогда была еще дитя, хоть порода и сказывается. Бог шельму метит, знаете ли. Мы все силы приложили, чтобы...

— Как. Она. Оказалась. У вас? — бесстрастно повторил Петен.

— Мой покойный муж был ее дядей, — проскрипела Клотильда, будто уксусу выпила. — Братом ее отца. Он стал опекуном Хлои после смерти ее родителей. Мы поженились, когда она уже была с ним. Это маленькое создание сразу невзлюбило меня! Потом он скончался, упокой Господь его душу, и я...

— От чего умер ваш первый муж?

— Вы уже подозреваете, что я убила его, — слезливо упрекнула Клотильда. — От язвы. Мой бедный Мишу умер от язвы, можете проверить. Только благодаря Симону, которого вы ни за что ни про что упекли в каталажку, Хлоя попала в пансион и получила полноценное образование. Думаете, ей бы дали его эти проходимцы?

Хлоя грюкнула громче и с топотом убежала на второй этаж.

— Кого вы назвали проходимцами, мадам? — спросил Петен, проводив ее взглядом.

— Ее родителей, кого же еще. Приехала сюда, купила дом, — брезгливо тянула Клотильда. — Ни дать ни взять приличная женщина. Хо! Потом подцепила где-то муженька под стать себе. Не было у нас этой рыжей породы! — вдруг выкрикнула она. — Не было! У нас пристойные люди. Я христианка, я не держу зла, но, скажу я вам, недаром Господь убрал их отсюда. Этот пожар — думаете, он случайно? Не прижиться томату в огурцах! Небеса дали ей шанс, но, видно... Куда вы?

Петен уже поднимался на второй этаж.

— Послушайте, это же глупо, — уговаривал он, стоя рядом с Хлоей, хныкающей на кровати. — Вы молодая красавица, у вас вся жизнь впереди, а ваша мачеха — стареющая злюка с лицом Горгоны. Кто из вас должен огорчаться?

Хлоя не отвечала, но хныкать вроде стала потише. Петен присел рядом.

— Я понимаю, — говорил он, осторожно поглаживая медную шевелюру, — прекрасно понимаю вас, но. Но. Все люди должны спать. Сейчас вы успокоитесь и приведете себя в порядок, а я скажу вам, что вы молодец, и пойду в местную гостиницу. Как вам такой план?

Хлоя вдруг метнулась к Петену, боднув макушкой его бедро.

— Почему вы добры ко мне? — спросила он. — Со мной все как с собакой паршивой. Почему вы такой?

— Все — это кто? — переспросил тот. — Деревенские кумушки? Девчонки и классные дамы из пансиона? Ты не замечаешь ничего закономерного в этой статистике, Хлоя? Совершенно верно: среди твоих “всех” нет ни одного молодого человека. Мужчины в ней представлены либо священнослужителями, либо престарелыми деревенскими пнями вроде Симона.

— Либо вами, — муркнула Хлоя, плотнее прижавшись к нему.

— Либо приезжими фликами, да, — шутливо кивнул Петен. Взгляд его, впрочем, был невесел. — Запомни, Хлоя, две простых вещи. Первая: ты красива. Очень. Бабы завидуют тебе, да и все тут. Ты гадкий утенок, который давно стал лебедем, но люди из зависти не признают этого.

— Гусенок, — фыркнула Хлоя.

— Что?

— Моя фамилия Луа*. Я гадкий гусенок, — прошамкала она, уткнувшись в брюки на бедре Петена.

______________________

*L’oie по-французски «гусь».

— Гусенок так гусенок, — согласился тот. — Вторая вещь: эти россказни про “ведьму”, “породу” и прочее — та же зависть, зависть и враждебность к чужим. Твоя мать купила здесь дом впервые за две сотни лет. Какая наглость с ее стороны! Неудивительно, что местные сожгли его вместе с ней. Я уверен в этом... хотя не хватает нескольких деталей. Не сходится кое-что. Эта проклятая деревенская круговая порука... Но утро вечера мудренее. Спокойной ночи, мадемуазель Луа, гадкий гусенок. Увидимся завтра.

Наутро Хлою разбудил звук, в деревне совсем непривычный — автомобильный клаксон. Подбежав к окну, она увидела машину Петена и, просияв, едва не выскочила к нему в ночнушке.

— Доброе утро, мадемуазель, — высунулся галантный Петен из окна машины. — Я в Париж. Составите мне компанию?

— В... Париж? — захлебнулась Хлоя. — Но...

— Сколько вам лет?

— В-в-ввосемнадцать...

— Тогда не должно быть никаких «но». Просто садитесь и всё. Ну же! — поторопил он, и Хлоя, взвизгнув, прыгнула в машину. Из окон за ней наблюдали мрачные лица.

— Вы были в Париже? — спрашивал он, выруливая с узких деревенских улочек на шоссе. — Что? Нет?.. Столица мира в сорока километрах от вас, а вы ни разу не бывали там. Непостижимо! Предупреждаю сразу, — азартно приговаривал он, разгоняясь на пустой трассе, — экскурсию по городу провести не смогу. Некогда. У нас с вами одно важное дельце...

— Какое? — пискнула Хлоя, опешившая от скорости и от всего. — И куда мы так гоним?

— Сколько лет вашему платью? Тысяча извинений за нескромный вопрос, — щурился Петен. — Но, ответив на него, мы сразу же поймем, о каком таком дельце я толкую. Есть у меня одна приятельница на площади Сен-Пьер, мадам Берико, женщина отменного вкуса. Уверен, она обрадуется вам как подарку. А гоню я, во-первых, чтобы вас к ней поскорее доставить, а во-вторых, чтобы не встретиться с братцами Моризо.

— Кто это?

— Это такие бандиты, которых я когда-то посадил. Недавно они вышли на свободу, и теперь я немного опасаюсь, эээ, случайных встреч.

— А разве у вас нет с собой пушки?

— Как не быть? Есть. Но, как говорится, на пушку надейся, а сам не плошай...

— О небо, какая милашка. Где ты её откопал, Ари? — ворковала малам Берико, порхая вокруг обалдевшей Хлои. — Это же чудо что такое!

— Где откопал — там больше нет, — ответствовал Петен, любуясь обеими. — Ты знаешь, что делать, Жужу. Забирай её до обеда. Бюджет любой, даже если мне придется продать машину.

— Пойдемте, милочка, — влекла та Хлою в головокружительную глубь ателье. — Немного завидую вам...

— Да-а-а, — тянул Петен спустя три часа, глядя на живую картину, сверкавшую всем сразу: украшениями, веснушками, модно уложенными волосами, блестками на зеленом платье, открывающем плечи и грудь, глазами, накрашенными так, что их янтарный огонь усилился, не изменив своего оттенка. В них по-прежнему светилась отчаянная юность, ставшая, может, острее и насыщенней. — Да-а-а. Мадам Берико, вы обманули меня. Я вам вручил этот полевой самородок, это дитя солнца и ветра, а кого вы вернули мне? Светскую львицу, королеву обложек, законодательницу мод?

— Да, я обманула тебя, Ари, — ворковала довольная Берико, — ибо не возьму с тебя ни сантима. Будешь должен мне, — повысила она голос, пресекая возражения, — а я получу двойное удовольствие: и от Хлои, и от твоего долга. Видите, милочка, какие мы тут взяточники в этом продажном Париже? — повернулась она к преображенной Хлое, которая и впрямь застыла как картина. — Продажные легавые, которыми помыкают модистки с Сен-Пьер. И это только часть горькой правды, которую вам предстоит узнать о столице мира. Надеюсь, я уже слегка растлила твой цветок полей, — подмигнула она Петену. — А теперь вон с глаз моих! У вас есть дела более важные, чем слушать мою болтовню. Например, покорять Париж.

— Как думаете, что сейчас произойдет? — говорил Петен, галантно выводя Хлою под ручку. — Не знаете? Я расскажу вам. Сейчас некая Хлоя Луа, известная также как Гадкий Гусенок, пройдет по Монмартру в обществе малосимпатичного седеющего флика, и... И... — тянул Петен, раскрывая двери. — И... вуаля! — он раскинул руки. — Все смотрят на вас. Вы видите? Вы видите? — шептал он, волоча одеревеневшую Хлою по рю Шарль Нодье. — Имеющий глаза да увидит! Мужчины смотрят на вас с восхищением, женщины со злобой, а почему? А? Именно поэтому! Привыкайте, Хлоя, — приговаривал он, нарезая вокруг нее возбужденные круги. — Это в вашей дыре вы были ведьминым отродьем, а здесь вы красавица, о которой мечтают теперь все, кто вас увидел. Ваше счастье, что с вами я, иначе бы вас сожрали бы на месте. Привыкайте к своей красоте, Хлоя, — взял он ее за руку. — Это нелегко, но надо же с чего-то начинать.

— Почему вы снова говорите мне “вы”? — спросила она.

— Ну... эээ... — растерялся Петен.

— Вчера уже было “ты”... Но мне нравится. Вы первый, кто выкает мне. Я... — она тоже осеклась.

Вокруг шли бесчисленные прохожие, бессовестно пялясь на них — Монмартр не отличался чопорностью нравов, — а Петен с Хлоей стояли друг напротив друга.

Оба не знали, что сказать, но их лица неумолимо сближались. Глаза Хлои прожигали Петена до костей, и тот скосил взгляд в сторону.

И вдруг отпрыгнул, как кузнечик.

— Черт, — шептал он, глядя в одну точку. — Тысяча чертей. Десять тысяч...

Недоумевающая Хлоя обернулась. На разогретом камне дремал пожилой священник, выронив свои четки.

— Миллион чертей и одна ведьма, — не унимался Петен. — Бегом! — он снова схватил Хлою за руку и поволок обратно. — Бегом, слышишь? Может, мы еще успеем.

— Куда? — пищала та на бегу.

— К вечерне. Влезай, — толкнул он ее к машине. — Да быстрее же! А ну-ка, — он ударил по клаксону. Хлоя закрыла уши. — Откуда тут взялись все эти людишки? Полиция! Р-разойдись! — орал он в окно и ехал, буквально раздвигая бампером возмущенные парочки.

— Куда вы опять так гоните? — робко подала голос Хлоя, когда они уже неслись по Переферик. — Снова братцы? И зачем нам к вечерне?

— Да, — приговаривал Петен, вдавив педаль до упора, — да, снова братцы, но и не только. А к вечерне нам затем, что я, кажется, знаю. Знаю, кто и как убил Луизу Годой. И твоих родителей, — добавил он, выворачивая руль. Хлоя ахнула:

— Роди-ителей?

— Да, Хлоя, — чеканил комиссар. — Как я и говорил, старые черти поднимают свои рога. А к вечерне нам нужно, чтобы убедиться в одной детали. Правда, у меня нет доказательств, и вряд ли, — хмыкал Петен, — вряд ли они появятся, но ничего. Что-нибудь придумаем. Что-нибудь придумаем... Жди меня здесь! — приказал он Хлое, припарковавшись у деревенской церкви. Оттуда доносились звуки органа: вечерня уже началась.

Хлоя вздохнула и послушно вытянулась в кресле. Она бы и не решилась показаться здесь в таком виде. Чего доброго, порвут платье, вымажут ей лицо... Глаза забегали, выискивая, что тут можно наподдать кулаком, но наткнулись на зеркало. Оно пришлось как нельзя кстати, и Хлоя погрузилась в недоверчивое изучение новой себя, гримасничая и щупая декольте — не сползает ли вниз.

Опомнилась она только, когда в машину с шумом влез комиссар:

— Так я и думал! — возгласил он, впиваясь в руль. — Как по-твоему, где я был?

— В церкви? — неуверенно спросила Хлоя.

— Вот именно! — поднял тот палец. — Черт, в чем это я измазал свой любимый пиджак? Какая-то пыльца... наверно, с тех чертовых цветов, которые растут на том чертовом церковном дворе... Вот именно! Ты видела, как я зашел в церковь и вышел из церкви, и ты думаешь, что я был в церкви. И все это видели. Хоть и все наверняка знают, что на самом деле...

— А что самом деле? — ахнула Хлоя.

— Минутку терпения. Сейчас мы соберем этих паршивцев — и...

— У меня были особые причины, — чеканил Петен в полной тишине, — снова созвать вас всех. Они не связаны с поиском убийцы, потому что убийца уже найден. Я знаю, кто убил Луизу Годой и, — он сделал паузу, оглядев комнату, — Филиппа и Жоржетту Луа. Это один и тот же человек.

На него уставилась две дюжины хмурых глаз.

— Но эта история имеет для меня особую мораль, которую я, представитель государства, хотел бы вам прочитать. Она касается вас всех. Наказание понесет только один, но выводы сделает, я надеюсь, каждый. Итак...

Петен неторопливо поправил лацканы пиджака.

— Да не тяните уже! — крикнул женский голос. — Хотите, чтобы мы сдохли тут от... от...

— От любопытства? — ехидно поклонился Петен. — Слушаюсь, мадам. Итак, эта история была продолжением истории более давней и более мрачной. В деревушке, где каждая семья знает друг друга, селится молодая рыжеволосая женщина из Нормандии. Вскоре она находит себе мужа — опять же не из деревенских. У них рождается дочь. Чужаков никто не любит, — мрачно ухмылялся Петен, — а если они еще и рыжие... Что было дальше, вы все знаете. О, вы знаете гораздо больше, чем говорите! А что было потом, знаю только я. Месяц назад к нам в отдел пришло первое письмо со штемпелем этой деревни. Минутку внимания, медам-месье.

Петен добыл из внутреннего кармана сложенные вдвое листки, прокашлялся и встал в позу:

— “Уважаемая полиция! — продекламировал он. — Обратите внимание на Изабель Годой, потому что она убила двух человек, Филиппа и Жоржетту Луа. Это было пятнадцать лет назад. Я видела, как она их отравила и они сгорели в огне. Могу подтвердить это под присягой. Прошу извинить, что не называю свое имя, потому что боюсь”.

Комната зашумела, и он повысил голос:

— Таких писем нам пришло три. В последнем говорится, — он перебрал листки: — “Уважаемая полиция, по-моему, Изабель Годой подозревает меня и хочет тоже убить”. Автор этих писем, — он оглядел собравшихся, — никто иная как Луиза Годой.

— Вы что, — закаркал знакомый голос, — с ума сошли? Даже если это в самом деле писала моя бедная сестра, почему нужно верить ее фантазиям? Я...

— Все было продумано, — перебил ее комиссар, — до мелочей. Отдаю вам должное: вы — преступник незаурядный, мадемуазель Годой. Убийство было спланировано так, чтобы подозрение пало на Хлою Луа, которая должна была приехать утренним автобусом. О чем вам любезно сообщили, конечно же, ее опекуны. Соседи должны выручать друг друга!

— Я была на исповеди! — завизжала Изабель. — Сколько раз вам повторять, дубовая вы башка!

— Верно, — кивнул Петен. — Только что и я был там. Стражи порядка, знаете ли, тоже не лишены благочестия. Все видели, как я вошел в церковь, а затем и в исповедальню. “Благословите, святой отец, — сказал я, как и положено, — ибо я согрешил”. Но ответа не получил. Знаете, почему?

— Почему? — пискнул голос Хлои. На нее метнулся шквал разгневанных взглядов, и она спряталась за шторой.

— Сятой отец стар и, как многие люди преклонных лет, любит поспать, — ухмылялся комиссар. — Ваши скучные грехи — прекрасное снотворное. Заглянув в его кабинку — что для простого смертного грех, знаете ли, для полицейского должностная обязанность, — я обнаружил его спящим. И это не единственная моя находка в исповедальне, — тянул Петен губы в усмешке. — Кто подскажет мне, какова была вторая?

Нико не спешил с версиями, и он продолжал:

— В кабинке для мирян я обнаружил дыру, ведущую за алтарь. О да, вход туда строго воспрещен, и тот, кто попадает оттуда к двери, выводящей в церковный двор, совершает немалый грех, если он, конечно, не полицейский. Немалый грех, да, — но все же смехотворный в сравнении с убийством. Тех десяти минут, которые вы провели в исповедальне, мадемуазель Годой, вам с лихвой хватило, чтобы выскочить этим греховным путем через церковный двор, прибежать к себе домой, убить родную сестру, вернуться и на глазах у всех соседей выйти из церкви. Комар носа не подточит, а? Даже если кто-то заподозрил вас, — он обвел взглядом комнату. — Или даже если вас все заподозрили... Соседи ведь должны помогать друг другу? Ничто не объединяет так, как общий враг. Но вам не повезло. Бог, который все-таки есть, как видно из этой истории, вмешался в нее и сломал утренний автобус. Хлоя приехала дневным и испортила ваш план. Почему вы так возненавидели ее? Почему вы все возненавидели бедную девочку и ее мать? — спросил Петен, глядя на красные лица.

— Очень смешно! — расхохоталась Изабель. — Вот только доказательства, а, комиссар? Где они, дубовая твоя башка? Где? Нету их!

— Не могли бы вы принести платье, в котором были в день убийства? — с ядовитой галантностью попросил ее Петен.

— Я отдала его прачке, — ответила Изабель, поджав губы. — Я не держу в доме...

— Стирка здесь по средам и пятница, — улыбался ей Петен. — Сегодня вторник. Сейчас сержант заберет ваше платье, чтобы мы все смогли полюбоваться на это, — он показал желтое пятно на пиджаке. — Пыльца! Эти проклятые цветы, благослови их Господь, растут только на церковном дворе. Больше их нет во всей деревне.

Он улыбался все шире. Уродливое лицо Изабель, покрытое шрамами от ожогов, перекосилось и стало еще уродливей.

— Я не жалею! – вдруг крикнула она. — Арестуйте меня, казните меня, но я жалею только об одном: что эта тварь, — она плюнула в сторону Хлои, — будет коптить небо! Эта ведьма, это рыжее отродье! Чтоб ты сгорела дотла, как горела твоя ведьма-мать, корчась в языках пламени! — орала Изабель, извиваясь в руках полицейских. — И сейчас горит в аду, и ты будешь гореть, ведьма, ведьма, ведьма, ведьма!..

— Куда-а? — гаркнул Петен, видя, что люди начали расходиться. — Я еще никого не отпускал. Итак, медам-месье, — он снова встал в позу. — Безумная старуха... хоть бы ее признали вменяемой. Будет обидно, черт возьми, если она избежит гильотины. Так вот: безумная старуха невзлюбила приезжую девушку настолько, что подожгла ее дом. Девушка заживо сгорела вместе с мужем, ребенок чудом спасся, чтобы стать новым предметом ненависти. А почему? Потому что здесь, в сорока километрах от Парижа, столицы мира, до сих пор верят в ведьм! — кричал Петен. — До сих пор верят, что если рыжие волосы — так, значит, ведьма! До сих пор верят в этот бред, который всего лишь маскирует вашу ненависть к приезжим. И ради этого вы покрывали убийцу! Вы все знали, что Изабель убила и супругов Луа, и свою сестру, и молчали! Не знаю, умеет ли тот Бог, который испортил утренний автобус, — понизил тон комиссар, — не знаю, умеет ли он такое прощать. Я не Бог, я не умею. Пошли вон с глаз моих!

Толпа шустро рассосалась.

— И — кинул комиссар вдогонку, — если кто хоть пальцем тронет Хлою...

— Как вы ее! — восхищенно пыхтела Хлоя, держа Петена за рукав. — Как вы их!

— Рад, что смог быть полезен, — улыбался комиссар. Улыбка, впрочем, была невеселой.

— Я только одного не понимаю. Почему Луиза писала в письме, что моих родителей отравили? Ведь они сгорели на самом деле? — говорила Хлоя, от волнения сглатывая слоги. — Странно: когда я думаю об этом — будто шевелится что-то в голове. Что-то мутное... не пойму.

— Это просто описка, — пояснил Петен. — Обратила внимание на корявый слог писем? Луиза писала, боясь, что сестрица застукает ее. И, увы, не напрасно. Неудивительно, что от волнения она путала слова.

— Да, — кивнула Хлоя. — Все сходится. А...

— Что?

Они помолчали.

— А... вы сейчас куда?

— Домой, — кивнул Петен. — В Париж.

— А... а можно... можно теперь мне с вами? — заглянула Хлоя ему в глаза.

— Нет, — качнул головой тот. — Нельзя.

— Почему?!

Петен помолчал, потом взял ее за руку.

— Вы же все понимаете, — сказал он. — Ты же все понимаешь. Ты молодая, красивая, я...

— Ты тоже очень красивый! И совсем не старый! Мне не нравятся очень молодые! — сжала Хлоя его руку. — Ну пожалуйста, не прогоняй меня. Я... что я тут буду делать одна? Я не смогу!

— Сможешь, — кивнул ей Петен. — Ты можешь гораздо больше, чем думаешь, Хлоя. Тебе вполне по зубам и Париж, и что угодно, вот только...

— Почему нельзя с тобой? — топнула ногой Хлоя. — Почему всегда эти “нельзя”? То нельзя, это нельзя? Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя! Почему?!

— Чтобы не сожалеть потом, — сказал комиссар, сглотнув горький ком. — У тебя еще все впереди, Хлоя. Прощай и... — он резко притянул ее к себе, хотел поцеловать, но вместо того просто прижался щекой. — И, пожалуйста, не давай себя в обиду. Все телефоны у тебя есть. Чуть что...

— Так сразу пришлешь своих фликов? — горько-насмешливо закончила Хлоя.

Петен вздохнул, отпустил ее и резко развернулся, зашагав к машине.

Ну, братцы Моризо, — толклась в голове глупая мысль, — где вы там? Сейчас самое время.

Ему не спалось. В полусне его преследовали языки пламени и выходящая из них голая фигура, только почему-то не детская, а взрослая, с грудями. Черт, черт, черт, — чертыхался Петен, сминая одеяло в ком, — Хлоя, девочка моя, — и гладил, гладил подушку, прижимая ее к груди.

Его разбудил звонок.

— Да! Алло! — орал в трубку комиссар, косясь на часы: восемь десять. — Кто это? Жужу, это ты?..

— Все-таки я убью тебя, — гремел в трубке голос мадам Берико, — хоть ты и легавый! Как ты посмел бросить ее на следующий же день?!

— Кого бросить? О чем ты? — бормотал Петен.

— И тебе еще хватает наглости вилять? Бедняжка стояла под моей дверью с пяти утра! Примчалась ночным поездом, а до тогда бежала бежала десять километров до станции по полю в кромешной тьме, мерзкий ты флик! И если ты сейчас же не приедешь и не уладишь с ней все дела...

Петен не тратил слов. Примчав на Сен-Пьер, он сразу подбежал к Хлое, бледной, заплаканной, с жуткими потеками под глазами, схватил ее за руку и потащил к машине.

— Что? Куда? — бормотала та на ходу. — Куда это вы меня?

— К себе, — отрезал Петен, заводя мотор. — Как ты и хотела.

— А... а... — начала было Хлоя и осеклась.

Ехали они молча. В голове Петена, впрочем, гремел отчаянный спор дюжины голосов, галдящих каждый свое. Громче всех был визгливый голос, похожий на старуху Изабель: “нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!”

Нельзя, — бормотал Петен, подруливая к дому.

А, собственно, почему?

На пороге своей квартиры он повернулся к Хлое:

— Думала, прогоню, да?

— Да...

— Не боишься?

— Не знаю...

Почему нельзя? — азартно вопрошал голос у него в голове.

А вдруг можно?

Вон она какая, — думал комиссар, разглядывая в упор очумевшую Хлою. Тоненькая, совсем девчонка, голые руки в веснушках, и на ключицах тоже немного есть, и ниже, платье-то открытое, видна и ложбинка, и верх грудей, ныряющих в зеленый шелк.

Интересно, а какие они у неё? Там, под шелком?

Они были небольшие и очень бодатые — два пухлых рожка, глядящие врозь, как часовые. И очень красивые, и стыдливые, и сладкие, как инжир в молоке. Петен увидел их и понял, что умрет, если не насосет их досыта, до смертных радуг в глазах, своих и Хлоиных. И ещё секунду колебался, прислушиваясь к “нельзя”, но тут же потянул с неё панталоны, оголив бронзовую поросль и бедра, гибнущие от внезапной наготы.

— А ты думала, как будет? — бормотал он, помогая ей выпутать ноги. На икрах был прозрачный пух и немного веснушек. — Думала, зачем к мужчинам ходят? — и вел за обе руки к креслу. Усадил ее, деревянную, себе на колени, приобнял за спинку:

— Ну?

И, не дожидаясь ответа, прильнул к соску.

Хлою выгнуло, — а Петен урчал, высасывая теплый комочек, пальцами смял его собрата — и мучил, мучил ее и себя, сжигая рот сладкой солью. Бедняжка задыхалась, барабанила ножками кресло, потеряв туфли, но Петен не собирался выпускать ее. Можно, говорил себе он. Можно, можно, можно, можно, — и жалил набухший сосок, сжав его губами, играл на нем языком, как плектром, припадал к другому и засасывал его до горла, до саднящей оскомины в нёбе...

— Давай в ванную, — звал он её, оглушенную, насосанную до красных пятен, и она топала за ним, пошатываясь и спотыкаясь, чтобы подставиться мыльной губке, скользящей по телу. — Ну раздвинь, — упрашивал Петен, намыливая шерстяной лобок. — Я знаю, что стыдно, но надо. Надо, понимаешь?

И она слушалась, и Петен осторожно, как мог, проникал мыльными пальцами в лепестки, нащупывая горошинку у входа. Хлоя сопела.

— Во-от, — гудел Петен, — а ты боялась. Приятно, да? Прия-атно, — улыбался он, радуясь за нее, — прия-атно девочке, — и усилил нажим, слегка проникая вовнутрь. — Надо же там все как следует помыть...

Потом плюнул, сбросил пижаму и влез к ней в ванну, голый, толстый и пристыженный не меньше самой Хлои. Можно, можно, можно, внушал себе Петен, плавясь от наготы, как впервые, будто Хлоя была усилителем его чувств; бухнулся перед ней на колени, как рыцарь, ткнулся носом в намыленный лобок, не вытерпел — приобнял за бедра и прижался щекой, поглаживая заветный вход. Мокрые руки робко гладили его по голове.

— Иди сюда, — попросил он. Хлоя с убийственной грацией опустилась рядом. — Я такой пухлый, что тебе почти не осталось места.

— Ерунда, — отозвалась она неожиданным баском. — Совсем ты не пухлый.

— Пухлый, пухлый. А ты красавица. Ты чудо. В тебе красиво все, абсолютно все, — говорил Петен, взяв ее за пальцы. — Руки, плечи, груди. У тебя невыносимо красивые груди. Как у греческих статуй, только живые.

— Никогда не думала, что их можно вот так... ну...

— Сосать?

— Угу, — кивнула абсолютно малиновая Хлоя. — Я думала, они чтобы кормить.

— Они чтобы кормить детей молоком, а нас, мужчин, — Петен намылил и сгреб ее груди, — а нас красотой и... и тайной вашей силой, которой нет имени. Говорят: либидо, эрос, но все это слова. Ну, ну, — приговаривал он скулящей Хлое, — ну, ну, вот так, вот так вот, сладко девочке, да? Сладко рыженькой? Да?

— Дааааааа, — прогнулась она пантерой, выплюхнув полванны на пол. Стонал и Петен: ножка ее, подогнувшись, задела его хозяйство...

После долгих ласк в мыльной воде он наконец вытер ее, оглушенную своей влечением и не знающую, что с ним делать, и провел в постель.

— Сейчас будет это? — спросила Хлоя, и Петен кивнул:

— Боишься?

— Нет. То есть да.

— Я тоже, — вдруг признался он.

— Почему? — искренне удивилась Хлоя. — У тебя же были женщины?

— Были. Но такой не было никогда.

— В смысле?

— Такой красивой. И вообще такой. Во всех смыслах, — гудел Петен, усевшись между раздвинутых ее ног. — И я немного боюсь оплошать. Боюсь, что тебе будет не так приятно, как... как могло бы быть с кем-то другим.

Хлоя глядела на него во все глаза.

Потом подалась к нему, истомно обняла, прильнув всем телом, и стала целовать — медленно, влажно и неумело, но одуряюще нежно, с подлизываниями, сопением и тыканьем доверчивого носа. Петен взвыл, проваливаясь в этот пьяный омут, и очнулся, сплетенный с ней в живую косичку, пульсирующую в постели. Он давно уже был глубоко в Хлое — и языком и членом, — а она окутывала и обволакивала его везде, где только могла, и была для него теплым океаном, и Петену казалось, что еще немного — и он будет в ней весь целиком, как был когда-то в маме, и растворится там без остатка...

Неделей спустя комиссар, взяв отпуск, отправился с молодой женой в свадебное путешествие по Нормандии — родине ее матери.

Они ехали по летним полям и болтали обо всем на свете. Хлоя истосковалась по собеседнику и сумбурно вываливала Петену всю свою неказистую жизнь в пансионе, полную девчачьих обид, а тот млел от её доверия и от того, что в любой момент можно остановиться, задрать ей юбку, под которой не было ничего, ровнешенько ничего, — и нагладить как следует липкое веретено, ждущее ласк, натискать и нашлепать, и потом расстегнуть брюки, оглядевшись для приличия, показать Хлое своего красавца, чтобы прониклась, — и...

— Стой! — вдруг крикнула она.

Петен уже и сам тормозил: дорогу перегородили две машины, встав поперек.

Он слишком поздно сообразил, в чем дело. Хотя тут ни развернуться, ни съехать: по обочинам кюветы, за ними бугристые поля. Надо было хотя бы задний, кривился Петен, вылезая из машины.

Его поджидали три почти одинаковых рожи.

— Ну что, легавый, — произнесла первая, — узнал?

— Как не узнать, — спокойно кивнул Петен. — Жан, Пьер и Бальтазар-Доминик...

— Доминик-Бальтазар!

— Тысяча извинений, мсье Моризо. Никак не запомню.

— Извиняться на том свете перед сатаной будешь. Руки вверх!

— Давайте так, ребят, — послушно поднял руки комиссар. — Вот вам я, берите меня и делайте, что хотите. А девушку не троньте. Она такая же, как вы, сирота, за душой ноль...

— Сирота сироте рознь, — ухмыльнулся Жан.

— Особенно с сиськами, — поддакнул Пьер.

— Может, нам в особый кайф зырить, как ты корчишься, пока мы ее утюжим, — сплюнул Доминик-Бальтазар.

Все они были вооружены. Если бы только Хлоя умела водить, тоскливо думал Петен, соображая, что и за сколько секунд он успет. Если бы только...

— Вы, — грянул неузнаваемый, хоть и знакомый голос. — А ну брысь отсюда!

— Ого-о, — братцы переглянулись и заржали. — Дело пахнет жареным. — А ну-ка...

В Петена и в Хлою уткнулись три ствола. Петен кричал Хлое что-то, надрывая горло, — он не помнил, что именно, потому что дальше начался ад. Самый настоящий ад с бушующим пламенем, в котором корячились орущие силуэты, выплясывая на дороге свою пляску смерти. Пламя извергалось где-то рядом, совсем рядом с Петеном, и не было видно, где именно, потому что слепило и обжигало, но он все-таки разглядел раскаленную докрасна фигуру и ее руки, из которых струились огненные смерчи. Фигура была женской, грудастой и голой.

Грянул взрыв, за ним другой. Петена отбросило назад, он ударился головой о бампер и выключился, но тут же пришел в себя — так ему показалось, — и крутил головой, пытаясь понять, что же, черт возьми, здесь происходит.

Пламени больше не было — во всяком случае, рядом. На дороге валялись три обугленные фигуры. Чуть дальше догорали скелеты двух машин. Повернув голову левее — это оказалось не так-то и легко, — Петен увидел Хлою, совершенно голую и перемазанную пеплом. Она застыла статуей, опустив голову. Рыжие ее волосы развевались по ветру, ни капли не пострадав от огня, ожогов на теле тоже было не видать.

— А-а-а! — вдруг крикнул Петен. Хлоя вздрогнула и повернулась к нему. — А-а-а, — орал он, но не от боли, а оттого, что наконец все понял.

Хоть в это и невозможно было поверить.

— Луиза Годой не ошиблась, — шептал он, обнимая Хлою за горячее, хоть уже и не жгущее тело. Потрясенная Хлоя почти не реагировала. — Старуха Изабель и правда отравила твоих родителей. Ты это видела и хотела сжечь ее. Устроила пожар, сожгла дом и всю одежду на себе, как и сейчас. Вот как все на самом деле было. Старуха права: ты действительно ведьма. Ты просто-напросто ведьма огня. Оказывается, они все-таки бывают. И, — говорил Петен, целуя Хлою, понемногу оживающую под его руками, — я не могу передать тебе, как я этому рад...