Манифест 0, 0%

Призрак бродит по интернету — призрак невостребованности.  

Пора честно заявить: 0, 1% вероятности успеха — это не шанс, а кандалы. Этот текст — не очередная попытка быть услышанным, а акт окончательного признания реальности и решение как ее крякнуть.

I. Братская могила амбиций

Бодрийяр писал, что мы живем в мире, где информации становится всё больше, а смысла — всё меньше. Мы производим слова с интенсивностью ткацких станков времен промышленной революции, надеясь заштопать ими дыры в собственной ненужности.

Это не творчество. Это инстинктивный крик о помощи, замаскированный под синтаксис. Мы скармливаем свою жизнь монитору, надеясь обменять её на свидетельство о собственном существовании. Мы выбрасываем свои тексты в сеть, как тонущие — бутылки с записками, надеясь, что на том конце океана кто-то разберет наш почерк и скажет: «Я тебя вижу. Ты есть».

Но океан давно превратился в сточную канаву, забитую пластиковыми бутылками таких же неспасенных. Площадки самиздата — это не место для диалога. Это братская могила амбиций, заваренная сверху бетоном алгоритмов.

II. Сабмиссивы алгоритма

Графоман — это существо, которое питается иллюзиями. Он живет в мире веры о том, что «качество само пробьется», не понимая, что теперь качество — это просто лишний вес, мешающий взлету в топ. Он верит в своего читателя, как в бога, который обязательно явится в комментариях и причастит его лайком.

Графоманы — истинные сабмиссивы, которые так и не нашли свою Госпожу. Они служат рынку, который их презирает. Они подставляют спины под плетки алгоритмов, надеясь на крохи внимания, на мимолетное «пеши исчо», которое оправдает их существование. Это жажда быть нужным, доведенная до абсурда, до самоотрицания. Они готовы быть любыми — смешными, пошлыми, понятными — лишь бы не быть одинокими.

Вероятность успеха в 0, 1% — это просто форма издевательства. Это морковка перед носом осла, который тянет телегу покорности.

Впрочем, всегда остается альтернатива — Счастье Безумства...

Это уютная, герметичная галлюцинация о собственной значимости, где ты — центр вселенной в комнате с мягкими стенами. Раньше для таких персонажей у Чехова была готова Шестая палата — место с четким диагнозом и холодными компрессами. Но в наши дни количество слышащих голоса своих нерожденных бестселлеров, превысило все лимиты. Психиатрия просто вышла из чата, признав бред социальной нормой.

Литературные юродивые теперь не сидят на папертях, они заполняют ленты, бормоча свои пророчества под нос алгоритмам. И в этом есть свой анахроничный уют: мир всегда любил юродивых — они позволяют остальным чувствовать себя нормальными, пока те молча смотрят, как безумцы танцуют на пепелище смыслов.

III. Суперпозиция невидимости

Обложка моей книги должна была стать манифестом, но стала моим надгробием. Стиль Баухаус — холодный, надменный, безупречный. Но в мире, где обложки кричат мускулистыми варварами и розовыми закатами, мой интеллектуальный шик был просто белым шумом.

Квантовая физика дает безжалостный ответ: без наблюдателя волна не становится частицей. Мой рассказ, в который я вложил всё свое последнее лето, завис в состоянии суперпозиции. Он был одновременно гениальным шедевром и просто набором байтов на сервере.

Я же выбрал другой путь. Я выбрал доминирование над собственным голодом одиночества.

IV. Литургия съедобной бумаги

Мы пишем, чтобы не чувствовать, как время жрет нас заживо. Мы создаем миры, потому что этот мир нам тесен и равнодушен. Но истинная власть начинается там, где ты разрешаешь себе быть ненужным.

Я заказал собственную книгу из съедобной бумаги. Тираж в одном экземпляре.

Доедая свой тираж, страницу за страницей я больше не ждал. Я больше не просил. Я больше не нуждался в свидетельстве своего бытия со стороны анонимных теней из интернета. С каждым проглоченным абзацем я возвращал себе свою энергию, свои смыслы, свое время. Это был акт высшего милосердия к самому себе.

Скоро платформы для размещения текстов заменят издательства съедобной бумаги, и психологи станут повсеместно рекомендовать авторам этот способ достичь свободы.

Не ищи признания — ищи насыщения.

V. Вечная осень

Человек становится по-настоящему взрослым лишь в тот момент, когда осознает: его гениальность — это исключительно его личная проблема. Мир не испытывает дефицита в твоем шепоте. Мир оглох от собственного крика.

Грань между писателем и графоманом сегодня — это не вопрос таланта, а направление вектора...

Графоман всегда пишет для Другого. Его буквы — это челобитная, поданная на подпись толпе. Ему нужно свидетельство, одобрение, лайк как справка о том, что он жив.

Писатель же пишет для Себя. Его текст — это не мост, а тупик, в котором он наконец-то остается один. Его не интересует, что будет дальше, потому что акт демиургии заканчивается в момент нажатия точки.

Если графоман держит наготове вилку, чтобы наматывать на уши веру в чужое признание, то писатель использует её лишь для того, чтобы подцепить кусок собственного смысла и молча проглотить его, не заботясь о том, понравится ли это блюдо читателю.

Последнее лето интеллектуального гедонизма закончилось. Оно ушло вместе с вкусом типографской краски и целлюлозы на моем языке.

Наступила вечная осень абсолютной власти над собственным молчанием. Это тишина высшей пробы. В ней нет одиночества, потому что одиночество — это когда ты ждешь звонка, лайка, комментария, просмотра. Когда ты не ждешь ничего — ты становишься самой тишиной.

Я шел по улице, неся в животе свои гениальные страницы. Я был автором без тиража, демиургом без паствы. Я был абсолютно свободен от необходимости быть прочитанным.

И в этом 0, 0% вероятности я наконец-то нашел себя, оставшись с гениальностью наедине.