Третья задача едва не стала последней.

Ему двадцать четыре. Год в профессии. Ещё достаточно молодой, чтобы думать — контролирую всё.

Город на юге. Жара, белые стены, пыльные платаны. Объект — мужчина, который каждый будний день обедал в одном и том же ресторане.

Алексей приехал в город. Не торопился. Снял квартиру, изучил район, нашёл точку. Здание напротив ресторана — офисный центр, третий этаж, окно в коридоре у пожарной лестницы. Коридор пустой с двенадцати до часу — обед, все в столовой.

Идеально. Чисто. Просто.

На второй день наблюдения он заметил мужчину в синей бейсболке.

Мужчина сидел на лавочке через дорогу от ресторана. Читал газету. Обычный — из тех, мимо которых проходишь и не оглядываешься.

Но он сидел там вчера. На той же лавочке. С той же газетой.

Люди не читают одну газету два дня подряд.

Алексей смотрел на него из окна третьего этажа и чувствовал, как внутри включается другой режим. Не рабочий — аварийный.

Кто?

Вариантов два. Охрана объекта — тогда плохо, значит, объект знает или подозревает, и всё нужно переделывать. Или — конкурент. Кто-то ещё получил эту же задачу. Бывает. Заказчики перестраховываются. Два ствола надёжнее одного.

Но конкурент — это не напарник. Конкурент — это человек, который делает ту же работу, и если он решит, что Алексей — помеха, или — хуже — примет его за охрану объекта...

Синяя бейсболка. Газета. Лавочка.

Алексей не двигался. Стоял у окна, чуть сбоку — не в проёме, в тени. Смотрел.

Мужчина перевернул страницу. Поднял глаза. Не на ресторан — на окна напротив.

На его окно.

Секунда.

Мужчина опустил глаза обратно в газету.

Алексей перестал дышать.

Заметил? Не заметил? Смотрел случайно — или сканировал здание? И если сканировал — что увидел? Тень в окне? Контур? Лицо?

Тело включило автомат. Мышцы замерли. Пульс упал. Тот самый режим — два вдоха в минуту, мебель, тебя нет.

Он стоял неподвижно двадцать минут. Смотрел.

Мужчина в бейсболке читал газету. Или — делал вид. Разница — в деталях. Если читает — глаза двигаются по строчкам, голова чуть наклонена. Если наблюдает — глаза неподвижны, газета как щит.

С третьего этажа — не разобрать.

Двадцать минут. Тридцать. Сорок.

Объект вышел из ресторана. Сел в машину. Уехал.

Мужчина в бейсболке сложил газету. Встал. Пошёл в сторону набережной.

Алексей не двинулся ещё десять минут. Потом — медленно, не поворачивая головы — отошёл от окна.

Руки не дрожали. Никогда не дрожали. Но внутри — на том месте, где у нормальных людей живёт покой — гудело. Провод под напряжением.

Кто ты, синяя бейсболка?

На третий день мужчина не пришёл.

Лавочка пустая. Ни газеты, ни бейсболки. Алексей стоял у окна и смотрел на эту лавочку, и пустота на ней была хуже присутствия.

Потому что — где он?

Сменил позицию? Сидит в машине? В кафе за углом? Или — в этом же здании, этажом выше, этажом ниже?

Или — уже уехал. Отказался от задачи. Передал другому. Или — решил, что Алексей ему не конкурент.

Или — охрана. И сейчас объект знает, что за ним следят. И завтра не придёт в ресторан. И всё — сначала. Новый город, новая точка, новые недели.

Алексей стоял у окна. Пожарная лестница за спиной. Каждый шорох в коридоре — удар молотка по нервам. Шаги? Нет, кондиционер. Дверь? Нет, сквозняк.

Каждая секунда — решение. Уйти или остаться. Ждать или отступить.

Он не ушёл.

В двенадцать тридцать объект вошёл в ресторан. Угловой столик. Спиной к стене.

Алексей работал быстро. Не потому что спешил — потому что каждая лишняя минута в этом здании была монетой, брошенной в автомат случая.

Палец. Миллиметр. Хлопок.

Задача решена.

Он разобрал, уложил, вышел через пожарную лестницу. Другая одежда, другая походка. На углу — остановился.

Через дорогу, на лавочке, сидел мужчина в синей бейсболке.

Без газеты. Руки на коленях. Смотрел на окна ресторана, за которыми — суета, крики, официанты.

Потом — повернул голову. Посмотрел на Алексея.

Две секунды. Может — три.

Мужчина встал. Пошёл в другую сторону.

Алексей шёл к вокзалу. Ровный шаг, прямая спина. Внутри — гул. Громче, чем после первой задачи. Громче, чем после второй.

Три дня он жил с этим гулом. Три дня мозг прокручивал — бейсболка, газета, окно.

Три дня — тело не выключалось. Челюсть не разжималась. Глаза — сканировали каждого прохожего. Каждую бейсболку.

Семнадцать лет прошло. Он так и не узнал, кто это был. Охрана. Конкурент. Случайный человек с газетой.

Не узнал — и не забыл.

Рубильник, который выключает этот гул, — он искал его годами.

— --

После каждой задачи внутри что-то не выключалось. Как свет в комнате, из которой ушли — горит, жрёт электричество, и никто не может найти рубильник.

Однажды он попытался найти.

Ему двадцать пять. Год в профессии. Поезд Москва—Петербург, плацкарт. Возвращается после второй задачи. Дурацкий выбор — плацкарт, люди, запахи, теснота. Но он тогда ещё не знал себя. Думал — среди людей будет легче. Растворюсь. Стану одним из.

Попутчик — мужик лет пятидесяти, рыхлый, добрый, с варёной курицей в фольге и бутылкой водки. Из тех, что разговаривают с попутчиками, потому что жена дома уже не слушает.

— Будешь? — Протянул стакан.

Алексей привык к спортзалу, а не бутылке. Но в ту ночь — взял.

Первый стакан — тепло. Второй — мягкость. Стены вагона перестали сужаться. Лицо — то, первое, сорок шесть лет, очередь за хлебом — отодвинулось. Не исчезло, но — отодвинулось.

Третий стакан.

Попутчик рассказывал о дочери, о даче, о начальнике-идиоте. Алексей слушал. Кивал. И в какой-то момент — между третьим и четвёртым — сказал:

— А у меня работа такая... что потом снится.

Попутчик кивнул сочувственно.

— Что, начальство давит?

— Нет. — Алексей смотрел в тёмное окно, в своё отражение, и слова шли сами. — Не начальство. Просто... делаешь вещи. Необратимые. И потом — не можешь выключить голову.

— Ну, это у всех, — сказал попутчик. — Я вот на заводе...

— Не у всех.

Что-то в его голосе — или в лице, или в том, как он держал стакан — заставило попутчика замолчать. На секунду. На две.

— Ты это... нормально? — спросил мужик. Уже — тише. Уже — с другими глазами.

— Нормально.

Попутчик кивнул. Налил себе. Про Алексея — забыл. Или сделал вид.

Через час — храпел.

Алексей лежал на верхней полке и смотрел в потолок. Трезвел. И чувствовал, как тёплая водочная вата уходит из головы, а на её место возвращается — всё. Лицо. Калькулятор. И новое — страх.

Не за себя.

Попутчик храпел внизу. Рыхлый, добрый, с дочерью и дачей. Он ничего не понял. Не мог понять. Три слова — «необратимые вещи» — и всё.

Но — если?

Если — понял? Если — вспомнит? Если — расскажет жене за ужином: «Ехал в поезде с парнем, странный такой, говорил про необратимые вещи»?

Если.

Алексей лежал и считал варианты. Привычка. Профессия. Мозг делал то, что умел лучше всего: решал задачу.

Попутчик храпел. Одна рука свесилась с полки. На запястье — дешёвые часы, стрелки светятся в темноте.

Алексей смотрел на эту руку.

Считал.

К утру — принял решение. Нет. Не потому что добрый. Потому что — глупо. Попутчик ничего не понял. Три слова ничего не значат. Риск — минимальный.

Но он пролежал всю ночь и считал.

Вот тогда он понял: любой способ, который ослабляет контроль — любой: водка, усталость, боль, адреналин — это не выход. Это — дверь, за которой стоит попутчик с дочерью и дачей. И однажды он эту дверь не закроет.

Алексей вышел в Туле. Попутчик спал. Рука всё ещё свесилась.

Дешёвые часы. Светящиеся стрелки.

Он помнил эту руку. Тридцать второе лицо — которое он не тронул. Но мог.

— --

В двадцать шесть после очередного задания Алексей все никак не мог перестать оглядываться.

Он шёл и не видел, куда. Ноги несли сами. Улицы, переулки, дворы. Москва осенью пахнет мокрой листвой и выхлопом — и этот запах до сих пор возвращает его в тот вечер.

Он остановился у ограды школьного двора.

Не знал, почему. Просто — остановился.

За оградой — площадка. Фонарь, лавочка, турник. И — люди. Подростки. Пятеро или шестеро. Шум, смех, возня.

Алексей стоял и смотрел, и в голове — вместо привычного калькулятора — включилось что-то другое. Старое. Забытое.

Ему четырнадцать. Школьный двор. Другой двор, другой город, другая жизнь. Но фонарь такой же. И лавочка. И запах осени.

Настя Кривцова.

Он не произносил этого имени вслух больше десяти лет. Но тело помнило. Тело всегда помнит то, что голова пытается забыть.

Настя Кривцова — тонкая, высокая, с каштановыми волосами до лопаток. Она сидела на лавочке и смеялась, и у неё были ямочки на щеках, и весь мир сужался до этих ямочек.

Он подошёл. Потому что — ну, четырнадцать лет, потому что ямочки, потому что кровь стучит в ушах и ты ещё не знаешь, что бывает страх хуже физического.

Он подошёл — и из-за гаражей вышли трое.

Старше на два года. Выше на голову. Один — из тех, с кем Настя «встречалась», если это слово имело смысл в четырнадцать лет.

— Ты чё, мелкий?

Три простых слова. Три — как секунды между молнией и громом.

Он мог бы ударить. Он уже тогда был быстрым. Но их — трое. И Настя — смотрит. И если его отмутузят при ней — это будет не боль. Боль — ерунда. Это будет — конец. Конец того, кем он для не должен быть.

Он стоял.

Они подошли ближе. Один толкнул его в грудь. Несильно — обозначил.

— Вали отсюда.

Он стоял.

Настя смотрела. Не испуганно — с любопытством. Как смотрят на жука, который ползёт по стеклу. Доползёт или упадёт?

Второй толкнул. Сильнее. Алексей отступил на шаг.

— Глухой?

Он повернулся и ушёл.

Просто — ушёл. Спина прямая, шаг ровный. Кулаки — в карманах. Костяшки белые.

Настя не окликнула.

Он шёл домой и чувствовал — не злость, не обиду, не страх. Что-то другое. Что-то, что горело в солнечном сплетении и поднималось к горлу. Он не знал, как это назвать.

Потом — через десять лет, в кожаном кресле психолога, которого он посещал полгода и бросил — он назовёт это слово.

Восхищение.

Он восхищался ею. Там, на школьном дворе, стоя перед тремя парнями, которые были старше и сильнее — он смотрел на Настю. И она — смотрела. И в её взгляде было то, от чего у него подкашивались ноги.

Она была — выше. Не ростом. Не положением. Она была выше, потому что он — поставил её выше. Потому что она могла одним словом — спасти или уничтожить. И она это знала.

И ему — нравилось.

Мальчик, который стоит перед силой и не может ответить — и девочка, которая смотрит. Не с жалостью. С интересом.

Восхищение и унижение — когда они одновременно, это не сложение. Это умножение.

Ему было двадцать шесть, он стоял у школьной ограды, и память — ударила. Настя Кривцова, ямочки, фонарь, три парня, белые костяшки в карманах.

Он стоял и думал: вот оно. Вот чего не хватает.

Не алкоголя. Не бега. Не драки.

Этого.

Преклонения перед кем-то, кто выше. Перед женщиной, которая смотрит сверху вниз. Которая может — всё. Которой он отдаёт — всё. Добровольно. Осознанно.

Четырнадцатилетний мальчик отдал это случайно. Двадцатишестилетний мужчина — выбирал.

Через неделю он нашёл закрытый клуб.

— --

Три года.

Редко, без периодичности, зависело от графика — он приходил в комнату без зеркал. Снимал маску. Становился на колени. Отдавал контроль.

Три года — шесть разных госпожей. Каждая — профессионал. Каждая — знала, что делать. Руки уверенные, голос твёрдый, сценарий отработан.

И каждый раз чего-то не хватало.

Сорок лет — возраст, когда мужчина начинает отличать мастерство от искренности. Когда чувствуешь разницу между рукой, которая знает, куда бить — и рукой, которая хочет бить. Между голосом, который командует по привычке — и голосом, который командует, потому что не может иначе.

Профессионалки были хороши. Технически — безупречны. Но он чувствовал — каждой клеткой тренированного тела — что для них это работа. Смена. Ещё один клиент между обедом и ужином.

Он не винил их. Это и была работа. Его собственная работа — тоже. Он тоже делал её профессионально, без лишних эмоций, с точностью хирурга.

Но когда он вставал на колени — он хотел не хирурга. Он хотел — человека.

Женщину, для которой его подчинение — не рутина, а открытие. Которая впервые чувствует эту власть — и захлёбывается ею. Как он когда-то — на школьном дворе — захлебнулся Настиным взглядом.

Первый раз. Первый глоток. Первое узнавание.

Вот что он хотел увидеть. Не мастерство — изумление.

Поэтому попросил новенькую.

Администратор удивилась. За три года — первая такая просьба. Он объяснил коротко: хочу попробовать другое. Она пожала плечами. Записала.

— --

Он готовился к встрече, как готовился к задаче. Не в деталях — в состоянии. Обнулил голову. Очистил. Оставил только ожидание.

Она вошла — и он понял сразу.

Новенькая. По-настоящему. Не актриса, которая изображает неопытность — а женщина, которая впервые видит мужчиной на коленях и не знает, что делать.

Её каблуки стучали — чуть громче, чем нужно. Она не умела ходить бесшумно. Не умела — и не пряталась за умением.

Она спросила его имя.

За три года — никто не спрашивал. Госпожи не спрашивают имён. Это правило. Не написанное — но правило.

Она не знала правил. Или — знала и нарушила. Осознанно.

Алексей. Он произнёс своё имя — и почувствовал, как оно звучит. Как будто заново. Как будто — впервые.

Потом она взяла флоггер.

Он чувствовал — она берёт его впервые. Пальцы обхватили рукоять не так, как берут привычный инструмент. Так берут — незнакомый предмет. С любопытством. С уважением.

Первый удар — лёгкий. Почти ничего. Замша легла на лопатки, как ладонь.

Но он почувствовал — её руку. Не технику. Руку. Живую, тёплую, неуверенную.

И — дыхание.

Её дыхание изменилось после первого удара. Стало чаще. Глубже. Он слышал это — спиной, кожей, всем телом. Она дышала так, как дышат, когда открывают что-то. Когда понимают что-то важное.

Второй удар — сильнее. Увереннее. Она училась. Прямо сейчас, на нём — училась. И ей нравилось.

Вот оно. То, ради чего он попросил новенькую.

Не удар. Не боль. Не техника.

Её дыхание.

Третий удар. Четвёртый. Она нашла ритм — свой, не заученный. Хвосты ложились на спину, и с каждым разом — увереннее, жёстче, точнее.

А её дыхание — всё быстрее.

Алексей закрыл глаза и слушал. Шлепок замши — выдох. Шлепок — выдох. Её выдохи становились громче. Она забывала контролировать. Забывала — потому что не могла. Потому что то, что она чувствовала, было больше контроля.

Человек, который впервые пробует власть — и понимает, что она ему впору. Как пальто. Как вторая кожа.

Он чувствовал это. Через удары, через её дыхание, через воздух между ними.

Потом — верёвка.

Её руки на его запястьях. Джут — шершавый, тёплый. Она вязала медленно, неумело. Узлы — простые, крепкие, без красоты. Школьная работа.

Но её пальцы.

Её пальцы дрожали. Не от страха — он знал разницу между страхом и волнением лучше, чем кто-либо на этой земле. Её пальцы дрожали от того, что она делала с ним то, что хотела делать. И не знала этого до этой минуты.

Она затянула узел — и он услышал, как она задержала дыхание. На секунду. На полторы.

Вот этот звук.

Задержанное дыхание женщины, которая впервые связала мужчину и поняла, что ей это нравится.

Этот звук стоил трёх лет ожидания.

Потом она обошла его. Присела. Взяла за подбородок. Её пальцы на его челюсти — маленькие, тёплые, чуть влажные. Она повернула его лицо к себе.

Он открыл глаза.

И увидел — Настю Кривцову.

Нет. Не Настю. Не лицо, не черты, не ямочки. Но — взгляд. Тот самый взгляд. Сверху вниз. Не с жалостью. Не с отвращением. С изумлением.

Она смотрела на него и не верила в то, что чувствует. И от этого неверия её глаза горели так, что у Алексея перехватило горло.

Настя смотрела с любопытством. Эта женщина — с узнаванием.

Разница — как между спичкой и пожаром.

— --

Алексей допил кофе. Холодный — он забыл о нём, пока вспоминал.

Кухня. Утро. Тишина.

Он посмотрел на свои запястья. Красные полосы от неопытно связанной верёвки побледнели, но ещё угадывались. Он провёл пальцем по одной. Лёгкая шершавость — след джута на коже.

Метка. Доказательство. Что вчера — было.

Сорок лет — возраст, когда мужчина перестаёт искать женщину, которая его примет. И начинает искать женщину, перед которой можно не притворяться. Которая увидит его — всего, на коленях, связанного, открытого — и не отвернётся.

Она не отвернулась.

Она — взяла его за подбородок и посмотрела в глаза.

Алексей встал. Поставил чашку в раковину. Привычка — вымыть сразу, не оставлять следов. Профессиональная деформация. Не оставлять следов — нигде, ни в чём.

Но на запястьях — следы.

И он не хотел, чтобы они исчезали.

— --

Телефон на столе. Одно сообщение. Рабочее.

Новая задача. Адрес, фотография, сроки. Всё как всегда.

Задача, адрес, маршрут, ветер, расстояние. Калькулятор в голове. Пальцы, которые не дрожат.

Пальцы, которые вчера — дрожали. Когда она положила ладонь ему на голову.

Через неделю он увидит её снова.

Эта мысль не имела права быть тёплой. В его жизни тёплые мысли — роскошь. Опасная роскошь. Люди, которые позволяют себе тёплые мысли, начинают дорожить жизнью. А люди, которые дорожат жизнью, начинают бояться смерти. А люди, которые боятся смерти, — промахиваются.

Он не мог промахиваться.

Но мысль — была тёплой.

Алексей оделся. Проверил квартиру — привычка, ритуал. Ничего лишнего. Ничего личного. Стерильно, пусто, чисто.

Вышел. Закрыл дверь. Город встретил его шумом, холодом, запахом бензина и мокрого асфальта.

Алексей шёл по улице — ровный шаг, прямая спина, руки в карманах — и был тем, кем должен был быть. Человеком, который решает задачи. Человеком, которого боятся те, кто знает о его существовании. Человеком без имени, без лица, без следов.

Через неделю — комната номер семь. Женщина, которая спросила его имя. Флоггер в её руке. Верёвка на его запястьях. Её дыхание — частое, глубокое, живое.

Он шёл по городу и нёс это с собой. Как метку. Как след верёвки. Как доказательство того, что где-то — в комнате без зеркал — он существует.

Не как калькулятор. Не как инструмент.

Как человек.

Который встаёт на колени — и впервые за неделю чувствует покой.