Стены классной комнаты были выкрашены в унылый, грязно-зеленый цвет, который, как говорили учителя, успокаивает нервы и способствует концентрации. Для Элизы это цвет предательства. Она сидела за деревянной партой, поверхность которой была испещрена инициалами и царапинами от ногтей девочек, которые сидели здесь до нее. Каждая царапина — это крик, который никто не услышал. Сегодня был урок «Супружеских обязанностей», самый важный и самый страшный предмет в расписании.

Учительница, госпожа Аларика, была женщиной средних лет с лицом, похожим на выцветшую ткань — гладким, без единой морщинки, потому что на ее лице не застывало ни одного эмоционального движения. Она была идеальным продуктом системы, и за это ее ненавидели и боялись.

— Итак, — начала госпожа Аларика своим бесцветным голосом, который, казалось, мог бы заглушить даже крик, — мы переходим к теме девятой: «Непрерывность служения во время телесных коррекций». Кто может назвать основную цель правильной реакции?

Элиза держала спину прямо, как струна, и смотрела в свою парту. Она знала ответ. Все знали ответ.

Рука Марии, тонкая и костлявая, метнулась вверх, как выстрел. Мария была лучшей ученицей в классе. Ее глаза всегда горели фанатичным огнем, она отвечала на все вопросы, и ее спина была самой прямой. Она хотела попасть в «Академию жен» больше всего на свете, и все это знали.

— Госпожа, — выпалила Мария, не дожидаясь, пока ее спросят, — основная цель — продемонстрировать господину, что его боль — это не прерывание служения, а его усиление. Каждое воздействие на тело женщины должно лишь улучшать качество ее утех.

— Именно так, Мария, — кивнула госпожа Аларика. На ее лице не появилось ни улыбки, ни одобрения, лишь легкое движение мышц, которое означало «правильно». — А какие физические проявления считаются правильными? Элиза.

Элиза вздрогнула, услышав свое имя. Она встала, стараясь не дрожать.

— Госпожа, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — правильными проявлениями являются: полное отсутствие крика или стонов, которые могут отвлечь господина, сохранение ритма и темпа служения и, по возможности, усиление влажности и сокращений, чтобы показать, что боль усиливает удовольствие, а не мешает ему.

— Садись. Неплохо, но не точно. Кто может дополнить?

Снова поднялась рука Мария.

— Госпожа, — сказала она, наслаждаясь моментом, — Элиза забыла главное. Нужно не просто продолжать служение, а использовать боль, чтобы достичь физического возбуждения. Господин должен физически ощутить, что его внимание желанно тебе. Это высшая форма покорности и признак истинной женственности. Это доказывает, что твое тело создано для него и реагирует на него правильно.

— Именно так, Мария, ответ верный — сказала госпожа Аларика, делая пометку в своем журнале. — Остальным следует помнить: ваше удовольствие — это не цель. Это инструмент. Инструмент, который вы можете использовать, чтобы сделать вашего господина счастливее. А теперь, к практической части.

Журнал закрылся с таким резким щелчком, что Элизы невольно вздрогнула. Учительница двинулась к шкафу у задней стены, ее туфли стучали по полу методично, как метроном. Оттуда она извлекла три кожаных ремня разной ширины и положила их на стол с таким видом, словно раскладывала хирургические инструменты. Элиза почувствовала, как ее ладони стали влажными. Она знала, что сейчас будет. Они все знали.

Госпожа Аларика кивнула двум девочкам в переднем ряду. Лили и Роза встали и принесли к столу учителя то, что ждало всех с начала урока — манекен мужского торса и бедер, сделанный из грубого, неотшлифованного дерева. Его силиконовый член торчал под неестественным углом, слишком большой, слишком жесткий, с капающей сверху прозрачной смазкой, имитирующей возбуждение. На боку манекена выжжено имя: «Учебный Господин».

— Лили, — приказала госпожа Аларика, — демонстрация правильной реакции на удар по ягодицам. Прими позу.

Лили, бледная как полотно, опустилась на колени, наклонилась и обхватила член губами. Ее тонкие пальцы вцепились в основание деревянного торса, ногти впились в необработанную поверхность. Она задрала юбку руками, обнажая худые ноги в простых серых чулках и самое простое бельё — хлопковое, без кружев, порванное и заштопанное.

— Итак, — сказала учительница, подходя к Лили сзади. — Удар. Реакция.

Ремень со свистом опустился на попу Лили. Девочка дрогнула, но издала лишь сдавленный стон. Ее тело напряглось, но она не закричала. Вместо этого её губы сжались плотнее вокруг силиконового члена. Элиза заметила, как её пальцы судорожно сжали деревянный торс, будто пытаясь вцепиться в несуществующее спасение. Капля слюны смешалась с искусственной смазкой, стекая по подбородку Лили, но она продолжала.

— Вставай, — сказала госпожа Аларика. — Оценка: неудовлетворительно. Ты не закричала, но напряжение было скованное, неестественное. Ты боялась, а не служила. Роза, твоя очередь. Демонстрация реакции на удар по груди во время орального служения.

Розе не хватило дыхания сдержать крик — он вырвался из ее горла высоким, детским визгом, когда кожаный ремень рассек воздух и впился в ее грудь. Манекен качнулся, выскользнул из ее влажных губ и рухнул на пол с глухим стуком. Роза замерла, широко раскрыв глаза, ее пухлые пальцы вцепились в подол юбки. В классе повисла мертвая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием девочки и тихим скрипом ботинок госпожи Аларики.

Голос госпожи Аларики впервые стал громким и жестким, как треск рвущейся кожи.

— Ты — разочарование, Роза! — слова падали, как удары, каждый слог гремел в тишине класса.

— Ты — позор для своей семьи и никогда не станешь женою! Ты подведешь своего будущего хозяина и будешь бита каждый день за свою неумелость! Встань в угол!

Роза, всхлипывая, поплелась в угол класса, спотыкаясь о собственные ноги, словно ее колени внезапно перестали слушаться. Ее щеки были мокрыми от слез, но никто не подал и вида, что заметил это. Все смотрели на нее с той особой смесью страха и жестокого облегчения, которая возникает, когда жертва уже выбрана, и ты — не она.

— Мария, — сказала госпожа Аларика, ее голос снова стал спокойным. — Покажи, как надо.

Мария подошла к манекену с холодной решимостью хищника, даже не взглянув на дрожащую Розу в углу. Она вернула манекен на место, затем опустились на колени, юбка аккуратно подобрана, обнажая белье. Когда ее губы сомкнулись вокруг силиконового члена, в классе стало так тихо, что можно было услышать, как смазка скользит по ее горлу. Она двигалась уверенно — вверх-вниз, вверх-вниз — ритм, отточенный до автоматизма за месяцы тренировок.

Удар. Мария даже не моргнула. Ее тело лишь слегка дрогнуло, но она не отстранилась, не закричала. Она продолжала двигать головой, ее щеки втягивались, демонстрируя рвение. Еще удар, еще один. Госпожа Аларика не жалела её. После третьего удара Мария застонала, но не от боли, а подражая актрисам, которых они видели в учебных фильмах. Звук был идеально поставленным — низким, гортанным, с легкой дрожью, рожденный желаинем, а не страхом.

Учительница одобрительно кивнула.

— Покажи классу, — приказала она. Мария встала и без возражений задрала перед всем классом подол юбки, обнажая белье — простое, серое, без кружев, но главное было не это. На ткани расплывалось темное пятно, четкое и влажное, как печать. Мария не покраснела. Она стояла, расставив ноги, демонстрируя доказательство своей «правильной реакции».

Это была её гордость. Её пропуск в будущее.

— Вот так, — сказала госпожа Аларика с редким оттенком удовлетворения в голосе. — Это — служение. Это — жена, достойная своего господина. Садись, Мария.

Мария села на свое место, ее спина была прямой. Все, что она себе позволила — слегка закусить губу, когда попа опустилась на поверхность стула. Губы ее дрогнули на мгновение — единственная уступка боли, которую она не смогла подавить. Другие девочки смотрели на нее со смесью зависти, восхищения и страха. Это был успех.

Звонок прозвенел резко, как удар хлыста. Урок был окончен.

**

Девочки высыпали из класса в узкий, темный коридор, словно стая испуганных птиц, выпущенных из клетки на пять минут передохнуть. Элиза прижалась к холодной стене, её пальцы судорожно сжимали учебник «Основы супружеских обязанностей». Рядом стояла Эми — единственная, кого она хоть как-то могла назвать подругой в этом аду.

Эми жила далеко, их родители не были знакомы и они никак не конкурировали - Эми уже была обещана служанкой одному из друзей её собственного отца. Впрочем, Эми это не сильно беспокоило - храктер у неё был легкий, а знакомый отца, по её словам, был неплохом человеком.

Коридор гудел от шепота, тревожного, как рой ос перед грозой. Вдоль коридора стояли кучки девушек, каждая из которых выглядела как заговорщики перед казнью. Шёпот разносился волнами: «...говорят, Барбару уже рекомендовал сам господин Хартман...», «...Мария точно попадёт...», «...у меня справка от врача, что таз широкий...». Последний аргумент прозвучал особенно жалко, и Элиза увидела, как у Эми дрогнули уголки губ.

— Они перегрызут друг друга за это место. — Эми прошептала, прижимаясь плечом к Элизе в полутемном углу коридора. Ее голос звучал почти игриво — как будто они обсуждали не свою судьбу, а сюжет украденного романа. — Марию выберут точно, она лучшая в классе, а оставшиеся молятся на этот шанс. Еще бы, если на одного мужчину приходится пять-шесть женщин. Хотя из нашей школы женой становится хорошо, если одна из десяти учениц.

— Я, между прочим, тоже хочу попасть туда, — прошипела Элиза, озираясь по сторонам, чтобы никто не услышал. — Ты просто уже знаешь свою судьбу, твоего будущего хозяина. господина Келлера, и его жену, но представь каково попасть служанкой в дом, где женой будет кто-то навроде Марии.

Она резко выдохнула, словно выдавливая из себя страх. — Такая превратит твою жизнь в ад, даже если хозяин окажется неплохим человеком.

— Ну да, я знаю что меня ждет — год в школе служения и классы для секретаря, — в голосе Эми не было ни злости, ни страха — только усталое принятие, как у больного, который давно изучил свою карту болезни. — Но я это к чему — чем надеяться на замужество, можно сосредоточиться на том, чтобы стать полезной служанкой и попасть в хорошее место, — она прикусила нижнюю губу, посмотрев на подругу.

— Например? — скептически подняла бровь Элиза.

— Например, хорошо готовить. Или шить. Или... — Эми облизала губы, будто пробуя каждое слово на вкус. Ее глаза блестели с хитрой искоркой, словно они обе были посвящены в какой-то грязный секрет, о котором остальные даже не догадывались. Она придвинулась ближе, и Элиза почувствовала, как теплый шепот подруги скользнул по ее уху, —. ..или сосать, — закончила она, почти беззвучно, но губы её дрогнули в чём-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы не тень в глазах.

— Я умею готовить, — запротестовала Элиза, слишком громко для этих стен, где каждое слово могло быть доносом. Она провела рукой по потрёпанному учебнику, будто защищаясь им и продолжила:

— Шить ты просто так не выучишься, а что до «сосать»... — Элиза понизила голос до шершавого шёпота: —. ..то, во-первых, мы все это умеем, а во-вторых — не все же будут секретаршами, как ты. Для обычной служанки нет лучше способа испортить отношения с женой, чем украсть больше, чем нужно, внимания у её мужа.

Эми невольно покраснела. Она знала, что у будущего хозяина будет служить секретаршей — и все в школе прекрасно понимали, что это значит. Девушки шептались за ее спиной, когда она проходила мимо: «Секретарша-то... Значит, с первого дня на коленях».

Как и все девушки, она была девственницей, но на уроках «Супружеских обязанностей» она выкладывалась больше всех, кроме разве что Марии — но Мария тренировалась для статуса жены, а Эми... Эми отрабатывала технику, которая скоро станет ее повседневной работой. Для других девушек секс оставался абстракцией — возможной перспективой, бонусом к службе горничной или кухарки. Для Эми же это было неизбежным в будущем расписанием: 8:00 — минет и кофе, 9:00 — ответить на письма, 10:30 — раздвинуть ноги перед боссом.

Девушки замолчали, думая каждая о своем. Наконец, Эми неуверенно спросила:

— Почему это должно быть больно?

Элиза недоуменно посмотрела на неё. — Что ты имеешь в виду? — спросила она.

В коридоре за их спинами кто-то резко засмеялся — короткий, нервный звук, словно лопнувшая струна.

Эми снова покраснела, её пальцы нервно перебирали край юбки.

— Ну, служение, — прошептала она, будто признавалась в чём-то постыдном. — Когда я учусь разным вещам — у меня получается. Глубокая глотка — уже почти хорошо, и я начала дома прислуживать в туалете и там меня тоже совсем не тошнит. Я гибкая, могу принять любую позу.

Она замолчала, проглотив комок в горле. — Но когда дело доходит до боли... Вот скажи, — её голос стал ещё тише, — когда мы разрабатываем попки — весь смысл в том, чтобы легко и без боли принимать член. Так зачем при этом бить плеткой?

По спине Элизы пробежал холодок. Она оглянулась — коридор был пуст, кроме группы девочек в дальнем конце, слишком занятых своими шепотами, чтобы подслушивать.

— Что ты такое говоришь? — зашептала Элиза в ответ, — Нам же про это рассказывали сотню раз. Ты служишь телом для удовольствия, а боль — это внимание. Привилегия. Значит, ты хоть что-то значишь, раз он тратит на тебя время. Это разные вещи. Можно подумать, тебя дома никогда не били!

— Конечно били! — Эми раздражённо дернула плечом, обхватив себя руками. — Каждые выходные, как и всех девочек. Просто... — она резко облизнула губы, будто слова обжигали. — Ты же рассказывала, что отец тебя тоже брал прислуживать, когда он отдыхает с женщинами, так?

Элиза почувствовала, как её шея и щёки вспыхнули жаром, но кивнула. Девственность — плева, нетронутая настоящим членом — была обязательна для всех девушек, рассчитывающих хоть на что-то в жизни. Но вот всё остальное — губы, руки, даже попка — уже давно перестало быть неприкосновенным. Это считалось даже полезным - девушка должна быть готова к тому, что её ждет в будущем.

— В общем, когда отец с моей матерью или с другой служанкой — они принимают его удары и терпят, — Эми продолжила быстро, слова вылетали как горячие угольки, обжигая губы. Она впилась пальцами в рукав Элизы, будто боялась, что та сбежит. — Но когда он с госпожой Клариссой, женой... — Голос её дрогнул, и она резко облизнула пересохшие губы. — Я уверена, что ей это нравится. Я стояла на подсосе на прошлой неделе и видела всё вблизи. Лиза, она текла от плетки и трости. Я сама слышала, как она просила ещё!

— Мария тоже так может. — Элиза поежилась, вспоминая демонстрацию лучшей ученицы. — Я пыталась поймать что-то такое, когда меня наказывают... Но ничего не выходило. Даже щипала себя, когда...

Голос её сорвался, и она бросила взгляд на Эми, которая уже понимающе кивнула.

Эми вытащила из складок юбки смятый листок, перехваченный потными пальцами. Бумага была глянцевой, с логотипом фирмы Келлера, её будущего хозяина, в углу — стилизованные буквы, обвитые цепью. Она развернула его перед Элизой, указывая на строку мелким шрифтом: «Усердие женского персонала обеспечивается продукцией фирмы «Черное и белое».

— Это хлысты и плетки, — прошептала Эми, её пальцы дрожали, касаясь глянцевого листка. — У моего отца такая есть. И теперь я боюсь, что не справлюсь, Лиз. У меня получается всё, кроме этого.

Элиза едва коснулась руки Эми, ощущая под пальцами холодную дрожь её кожи. Она резко отвела взгляд в сторону, проверяя, не наблюдает ли кто-то за этим запретным жестом утешения.

— Всё будет хорошо, — Элиза прошептала так тихо, что даже Эми едва расслышала. — У тебя еще год до начала работы. Целый год в Школе служения. Ты научишься. Если не получать удовольствие... — она замялась, глядя на смятый рекламный листок в руке подруги, —. ..то хотя бы терпеть.

Прозвенел звонок с металлическим дребезжанием, будто кто-то тряс цепью над их головами. Элиза машинально проверила одежду, проверяя — нет ли чего-то, что может разозлить госпожу Дартмут. В классе домоводства пахло химией: перед каждой партой стояли аккуратные ряды бутылок — зеленых, синих, прозрачных с едкими желтыми этикетками. Эми уже сидела на своем месте, ее пальцы перебирали крышку от флакона с чистящим средством для паркета.

Элиза перекатывала в пальцах тряпку, пропитанную химикатом, но её мысли крутились вокруг куда более горького вопроса — «на что я годна?» Сценарий жены уже казался туманной мечтой, почти смешной. Мария с её идеально поставленными стонами и мокрым пятнышком на трусах после порки была живым укором: ты не дотягиваешь. Служанка? Она взглянула на Эми, которая методично протирала парту, прикусив губу. Подруга хоть знала свою участь — секретарша с ежедневным расписанием минета. А у неё?

Элиза знала — она хороша в служении телом. Не лучшая, конечно, не как Мария с её фанатичным старанием, но ведь дома, в полумраке гостиной или в душной ванной, когда отец предлагал её своим гостям, никто не жаловался. Напротив — щипки за щёку, одобрительные шлепки по заднице, даже редкий смешок: «Твой отец хорошо тебя подготовил, девочка». Она могла держать член во рту, не давясь, даже когда его толкали глубже, чем требовалось. Могла стоять на коленях в ванной, пока мужчина мочился ей в рот, и не морщиться от вкуса. Её попка уже была разработана пальцами и маленькими игрушками, чтобы не бояться анала.

Элиза провела пальцами по страницам учебника домоводства, где цифры складывались в строгие колонки расходов на хозяйство. Она могла бы стать бухгалтером — её пальцы ловко щёлкали по кнопкам калькулятора, а глаза быстро выхватывали ошибки в столбцах. Это была почти честная работа: чистые руки, отдельный уголок в конторе, может быть даже чашка чая с сахаром, если жена господина добрая. Но бухгалтер — это тень, молчаливая функция, которую мужчины замечают только тогда, когда цифры не сходятся. Господин не будет бить её без вины, но и никто никогда не потянет за руку в постель после ужина.

Пусть Эми и боится хлыста, но её путь далеко не худший. Секретарша. Четкий график, понятные обязанности — даже если это значит ежедневно стоять на коленях под письменным столом. А что ждет её саму?

**

Леонард Карлсон трижды щелкнул дверным молотком, прежде чем услышал шаги за резной дубовой дверью. Она открылась ровно настолько, чтобы показать лицо служанки — узкое, с вытянутым носом и тщательно уложенными в тугой пучок пепельными волосами. Женщина средних лет застыла в поклоне.

— К господину Стилу. У него сейчас встреча с моим отцом, господином Карлсоном.

Женщина не подняла глаз, её поза оставалась согнутой в неестественном полупоклоне, будто её шею сковывала невидимая цепь.

— Проходите, молодой господин, — её голос звучал тихо, словно приглушённый бархатной перчаткой. Она отступила в тень прихожей, держа дверь так, чтобы не задеть его плечом даже случайно.

Леонард прошёл в кабинет, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами окутывал пространство тяжёлым золотистым сиянием. Господин Стил, широкоплечий мужчина с тщательно подстриженной сединой у висков, сидел за массивным дубовым столом. Рядом, слегка откинувшись в кресле, сидел отец Леонарда — господин Карлсон, его трость с серебряным набалдашником прислонена к резной подставке. Оба мужчины повернулись к двери, когда она открылась.

— Мистер Стил. Отец. — Леонард кивнул обоим, ощущая под пальцами холодок серебряного перстня с фамильным гербом, который он нервно прокручивал на мизинце. Его отец, Карлсон-старший, поднял бровь — едва заметный жест, но Леонард сразу понял: опоздание не осталось незамеченным.

— На объекте на Гилеад-Стрит возникли проблемы, — Леонард выдохнул, стараясь звучать деловито. Отец замер, пристально глядя на него сквозь дым сигары, и Леонард поспешно добавил: — Здание старое, план коммуникаций, что они дали нам на прошлой неделе, оказался неверным. Пришлось полазить с фонариком по подвалу и чердаку.

Господин Карлсон выпустил дым сигары медленной струйкой, прежде чем кивнуть в его сторону.

— Это мой сын, Леонард, — Карлсон-старший сделал широкий жест рукой, словно представлял не просто юношу, а ценный экспонат. Дым сигары колечком поплыл к потолку. — Только закончил школу, но уже третий год работает монтажником в моей фирме. Последние полгода возглавляет отдельные проекты. — Голос отца звучал ровно, но в уголках глаз читалась гордость.

Леонард заметил, что мистер Стил медленно обвел его взглядом — оценивающе, словно проверяя качество сварного шва. Отец продолжал, слегка откинувшись в кресле:

— Леонард уже управляет бригадой из пяти человек, — продолжал Карлсон-старший, пальцы постукивали по ручке кресла в такт своим словам. Дым сигары закручивался в воздухе, словно подчеркивая каждую паузу. — И ни одной жалобы от клиентов. Ни на сроки, ни на качество.

— Лео, это мистер Стил, — отец сделал паузу, давая дыму сигары рассеяться между ними, — мой старый знакомый. Когда-то он проектировал мосты через Южную реку, а теперь консультирует таких упрямых ослов, как я, чтобы мы не разорились на собственных ошибках.

— Очень приятно, сэр, — Лео крепко пожал руку мистера Стила. Старший мужчина не сразу отпустил его ладонь, изучая юношу с нескрываемым интересом.

— Но почему не колледж? — Мистер Стил отпустил руку Леонарда, откинувшись в кресле. Его пальцы постукивали по дубовой столешнице, словно отбивая такт невысказанной мысли. — У тебя явно голова на плечах. Отец мог бы позволить тебе три года поучиться, прежде чем бросать в бизнес.

Леонард мысленно закатил глаза. Он знал этот вопрос заранее — он слышал его от каждого взрослого мужчины с тех пор, как бросил учёбу. Он наверное уже заучил ответ наизусть:

— Колледж тратит время, которое я могу использовать для дела. Три года теории, когда я уже сейчас руковожу бригадой? Я лучше потрачу эти годы на реальные проекты. А если понадобится — возьму курсы заочно.

— Молодежь всегда торопится, — добродушно проворчал отец Лео, стряхивая пепел сигары в массивную пепельницу из темного стекла, но мистер Стил неожиданно усмехнулся:

— А может это и правильно. Лучше торопиться пока ты молод и полон сил. Ты уже купил себе жену?

— Сэр, я только-только подобрал жилье, еще не переехал даже. К тому же, все жёны из Академии старше меня на год-два. — тут Лео уже не удержался и всё-таки закатил глаза.

— Ну-ну. Не сердись, — усмехнулся мистер Стил, — просто взрослая жизнь — не только работа. Тебе ещё многому предстоит научиться. В том числе — выстраивать отношения с женщинами.

— Отношения? — Лео почти фыркнул, но вовремя вспомнил, что перед ним сидит не его приятель. — Я управляю бригадой из пяти человек, уверен, справлюсь и с какой-то женщиной. Просто не вижу смысла обременять себя. Шлюхи стоят копейки, и я прекрасно обхожусь ими.

Старшие мужчины обменялись понимающими улыбками — этот молчаливый код, известный только тем, кто уже прошел через огонь, воду и медные трубы семейной жизни. Мистер Стил обернулся к Лео с внезапной живостью, будто вспомнив о забытом козыре в рукаве.

— Если хочешь, ты можешь начать встречаться с одной из моих дочерей. — Мистер Стил покопался в бумажнике, его толстые пальцы скользнули по кожаным кармашкам, прежде чем он бросил на стол три фотографии. Они приземлились с легким шуршанием, будто опавшие листья. — Вот, выбирай: Элен, Элиза и Марта. Это те, кто уже неплохо тренированы, но еще не проданы.

— Встречаться? — с сомнением спросил Лео, перебирая фотографии. Он бросил взгляд на отца, и тот чуть заметно кивнул, дым сигары скрывал его ухмылку. Ну да, отказывать мистеру Стилу в такой малости было бы просто невежливо.

— Это что-то вроде аренды?

— Можно и так сказать, — пожал плечами мистер Стил. — Ты можешь забирать её отсюда, или поселить у себя, когда переедешь. Условия обычные: пока девушка не выкуплена — целку не рвать, кости не ломать, зубы не выбивать, кожу необратимо не портить, — он постучал по фотографиям. — В остальном она твоя.

Лео перевернул первую фотографию — Элен, высокую блондинку с холодными голубыми глазами и плотно сжатыми губами. Она стояла в школьной форме, руки сложены перед собой, но в уголках губ читалось презрение. Следующая — Марта, тоже светленькая, но в остальном полная противоположность: пухлые щеки, вздернутый носик и наигранно-робкий взгляд, словно она изо всех сил старалась казаться покорной. Третья — Элиза, шатенка с хищным изгибом бровей. В отличие от сестер, она смотрела прямо в камеру, словно думала о чем-то своём.

— Вот эту, — Лео ткнул пальцем в фотографию шатенки. Блондинок он не любил, они, по его мнению, хорошо смотрелись только на фотограциях.

— Хороший выбор, — Мистер Стил приподнял уголок губ, изучая выбранную фотографию. — Элиза. Восемнадцать, заканчивает общую школу через месяц. Покорная, не брезгливая и с талантливым язычком. Можешь распоряжаться ею.

— А теперь, — сказал мистер Стил, откинувшись в кресле так, что его массивные плечи слились с кожей спинки, — перейдём к серьёзным делам. Касательно того проекта, что ты упоминал, Берндард...

**

— Что? — Эми удивленно таращилась на Элизу. — Как круто! Кто он?

Обеденный зал пах старым маслом и дезинфицирующим средством — запах, въевшийся в деревянные столы за десятилетия. Элиза сидела, прижимая к груди тонкую металлическую миску с похлёбкой, которая уже успела остыть до температуры комнаты.

Столовая гудела от приглушённых голосов — формально разговоры здесь запрещались, но сегодня дежурная, толстая госпожа Хартли, дремала в углу, облокотившись на стену, её подбородок медленно сползал к груди. Девочки использовали эту редкую возможность, перешёптываясь между глотками тёплого супа и жёсткого хлеба.

— Да не знаю я! — зашипела в ответ Элиза. Суп давно перестал быть горячим, но она всё равно прижимала миску к груди, будто металл мог спасти её. — Его видела только Фира. Говорит, моего возраста. И почему 'круто'? Что ты видишь в этом хорошего?

— Ну как же! — Эми приглушенно ахнула. — Это же почти настоящий хозяин. Даже Марию еще не купили.

Она резко наклонилась ближе, и Элиза почувствовала, как горячее дыхание обожгло её ухо: — А если он даст тебе рекомендацию, то тебя и в школу жён возьмут вообще без конкурса!

— Вот именно, что 'почти', — недовольно пробурчала Элиза. — Это всё равно что прислуживать друзьям отца, только без его надзора. 'Школа жён', как же.

Она резко бросила ложку, и металлический звон заставил Эми вздрогнуть. — А ты знаешь, куда еще меня возьмут без конкурса, если он мне, например, решит сломать целку?

Эми знала. Она поняла, почему так волнуется подруга. Порченная девушка — это уже не товар, а брак. Её ждал или государственный бордель, один из тех, где не жили больше нескольких лет, или работный дом — женский барак, где изматывающий труд на фабрике сменялся лишь очередной порцией каши из прогорклой муки. И ещё неизвестно, что было хуже: ужасный конец или ужас без конца. Слухи об этих местах ходили самые мерзкие.

— Слушай, ну он же не может без разрешения, — Эми схватила Элизу за запястье. — Ты же знаешь правила. Даже когда он тебя... — её голос дрогнул, — использует, он не рискнёт испортить тебя. Это же оскорбление твоего отца. Они поссорятся.

Элиза не успокоилась.

— Ну да. Как поссорятся, так и помирятся, — прошептала она, глядя на свою тарелку с остывшей похлебкой. — А я что буду делать? Ты же знаешь, сколько в среднем живёт девушка в борделе.

Эми сжала её пальцы, пытаясь передать хоть каплю уверенности, но в этот момент тень скользнула по краю стола. Пенни, высокая, чуть полноватая брюнетка, замедлила шаг, её глаза сузились при виде их сплетённых рук.

— Поцелуетесь еще, лесбы.

Эми застыла на секунду, но она сразу поняла, что выбора не было. Она схватила миску недоеденного супа, плеснула в лицо Пенни и вцепилась в её волосы.

Стены классной комнаты были выкрашены в унылый, грязно-зеленый цвет, который, как говорили учителя, успокаивает нервы и способствует концентрации. Для Элизы это цвет предательства. Она сидела за деревянной партой, поверхность которой была испещрена инициалами и царапинами от ногтей девочек, которые сидели здесь до нее. Каждая царапина — это крик, который никто не услышал. Сегодня был урок «Супружеских обязанностей», самый важный и самый страшный предмет в расписании.

Учительница, госпожа Аларика, была женщиной средних лет с лицом, похожим на выцветшую ткань — гладким, без единой морщинки, потому что на ее лице не застывало ни одного эмоционального движения. Она была идеальным продуктом системы, и за это ее ненавидели и боялись.

— Итак, — начала госпожа Аларика своим бесцветным голосом, который, казалось, мог бы заглушить даже крик, — мы переходим к теме девятой: «Непрерывность служения во время телесных коррекций». Кто может назвать основную цель правильной реакции?

Элиза держала спину прямо, как струна, и смотрела в свою парту. Она знала ответ. Все знали ответ.

Рука Марии, тонкая и костлявая, метнулась вверх, как выстрел. Мария была лучшей ученицей в классе. Ее глаза всегда горели фанатичным огнем, она отвечала на все вопросы, и ее спина была самой прямой. Она хотела попасть в «Академию жен» больше всего на свете, и все это знали.

— Госпожа, — выпалила Мария, не дожидаясь, пока ее спросят, — основная цель — продемонстрировать господину, что его боль — это не прерывание служения, а его усиление. Каждое воздействие на тело женщины должно лишь улучшать качество ее утех.

— Именно так, Мария, — кивнула госпожа Аларика. На ее лице не появилось ни улыбки, ни одобрения, лишь легкое движение мышц, которое означало «правильно». — А какие физические проявления считаются правильными? Элиза.

Элиза вздрогнула, услышав свое имя. Она встала, стараясь не дрожать.

— Госпожа, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — правильными проявлениями являются: полное отсутствие крика или стонов, которые могут отвлечь господина, сохранение ритма и темпа служения и, по возможности, усиление влажности и сокращений, чтобы показать, что боль усиливает удовольствие, а не мешает ему.

— Садись. Неплохо, но не точно. Кто может дополнить?

Снова поднялась рука Мария.

— Госпожа, — сказала она, наслаждаясь моментом, — Элиза забыла главное. Нужно не просто продолжать служение, а использовать боль, чтобы достичь физического возбуждения. Господин должен физически ощутить, что его внимание желанно тебе. Это высшая форма покорности и признак истинной женственности. Это доказывает, что твое тело создано для него и реагирует на него правильно.

— Именно так, Мария, ответ верный — сказала госпожа Аларика, делая пометку в своем журнале. — Остальным следует помнить: ваше удовольствие — это не цель. Это инструмент. Инструмент, который вы можете использовать, чтобы сделать вашего господина счастливее. А теперь, к практической части.

Журнал закрылся с таким резким щелчком, что Элизы невольно вздрогнула. Учительница двинулась к шкафу у задней стены, ее туфли стучали по полу методично, как метроном. Оттуда она извлекла три кожаных ремня разной ширины и положила их на стол с таким видом, словно раскладывала хирургические инструменты. Элиза почувствовала, как ее ладони стали влажными. Она знала, что сейчас будет. Они все знали.

Госпожа Аларика кивнула двум девочкам в переднем ряду. Лили и Роза встали и принесли к столу учителя то, что ждало всех с начала урока — манекен мужского торса и бедер, сделанный из грубого, неотшлифованного дерева. Его силиконовый член торчал под неестественным углом, слишком большой, слишком жесткий, с капающей сверху прозрачной смазкой, имитирующей возбуждение. На боку манекена выжжено имя: «Учебный Господин».

— Лили, — приказала госпожа Аларика, — демонстрация правильной реакции на удар по ягодицам. Прими позу.

Лили, бледная как полотно, опустилась на колени, наклонилась и обхватила член губами. Ее тонкие пальцы вцепились в основание деревянного торса, ногти впились в необработанную поверхность. Она задрала юбку руками, обнажая худые ноги в простых серых чулках и самое простое бельё — хлопковое, без кружев, порванное и заштопанное.

— Итак, — сказала учительница, подходя к Лили сзади. — Удар. Реакция.

Ремень со свистом опустился на попу Лили. Девочка дрогнула, но издала лишь сдавленный стон. Ее тело напряглось, но она не закричала. Вместо этого её губы сжались плотнее вокруг силиконового члена. Элиза заметила, как её пальцы судорожно сжали деревянный торс, будто пытаясь вцепиться в несуществующее спасение. Капля слюны смешалась с искусственной смазкой, стекая по подбородку Лили, но она продолжала.

— Вставай, — сказала госпожа Аларика. — Оценка: неудовлетворительно. Ты не закричала, но напряжение было скованное, неестественное. Ты боялась, а не служила. Роза, твоя очередь. Демонстрация реакции на удар по груди во время орального служения.

Розе не хватило дыхания сдержать крик — он вырвался из ее горла высоким, детским визгом, когда кожаный ремень рассек воздух и впился в ее грудь. Манекен качнулся, выскользнул из ее влажных губ и рухнул на пол с глухим стуком. Роза замерла, широко раскрыв глаза, ее пухлые пальцы вцепились в подол юбки. В классе повисла мертвая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием девочки и тихим скрипом ботинок госпожи Аларики.

Голос госпожи Аларики впервые стал громким и жестким, как треск рвущейся кожи.

— Ты — разочарование, Роза! — слова падали, как удары, каждый слог гремел в тишине класса.

— Ты — позор для своей семьи и никогда не станешь женою! Ты подведешь своего будущего хозяина и будешь бита каждый день за свою неумелость! Встань в угол!

Роза, всхлипывая, поплелась в угол класса, спотыкаясь о собственные ноги, словно ее колени внезапно перестали слушаться. Ее щеки были мокрыми от слез, но никто не подал и вида, что заметил это. Все смотрели на нее с той особой смесью страха и жестокого облегчения, которая возникает, когда жертва уже выбрана, и ты — не она.

— Мария, — сказала госпожа Аларика, ее голос снова стал спокойным. — Покажи, как надо.

Мария подошла к манекену с холодной решимостью хищника, даже не взглянув на дрожащую Розу в углу. Она вернула манекен на место, затем опустились на колени, юбка аккуратно подобрана, обнажая белье. Когда ее губы сомкнулись вокруг силиконового члена, в классе стало так тихо, что можно было услышать, как смазка скользит по ее горлу. Она двигалась уверенно — вверх-вниз, вверх-вниз — ритм, отточенный до автоматизма за месяцы тренировок.

Удар. Мария даже не моргнула. Ее тело лишь слегка дрогнуло, но она не отстранилась, не закричала. Она продолжала двигать головой, ее щеки втягивались, демонстрируя рвение. Еще удар, еще один. Госпожа Аларика не жалела её. После третьего удара Мария застонала, но не от боли, а подражая актрисам, которых они видели в учебных фильмах. Звук был идеально поставленным — низким, гортанным, с легкой дрожью, рожденный желаинем, а не страхом.

Учительница одобрительно кивнула.

— Покажи классу, — приказала она. Мария встала и без возражений задрала перед всем классом подол юбки, обнажая белье — простое, серое, без кружев, но главное было не это. На ткани расплывалось темное пятно, четкое и влажное, как печать. Мария не покраснела. Она стояла, расставив ноги, демонстрируя доказательство своей «правильной реакции».

Это была её гордость. Её пропуск в будущее.

— Вот так, — сказала госпожа Аларика с редким оттенком удовлетворения в голосе. — Это — служение. Это — жена, достойная своего господина. Садись, Мария.

Мария села на свое место, ее спина была прямой. Все, что она себе позволила — слегка закусить губу, когда попа опустилась на поверхность стула. Губы ее дрогнули на мгновение — единственная уступка боли, которую она не смогла подавить. Другие девочки смотрели на нее со смесью зависти, восхищения и страха. Это был успех.

Звонок прозвенел резко, как удар хлыста. Урок был окончен.

**

Девочки высыпали из класса в узкий, темный коридор, словно стая испуганных птиц, выпущенных из клетки на пять минут передохнуть. Элиза прижалась к холодной стене, её пальцы судорожно сжимали учебник «Основы супружеских обязанностей». Рядом стояла Эми — единственная, кого она хоть как-то могла назвать подругой в этом аду.

Эми жила далеко, их родители не были знакомы и они никак не конкурировали - Эми уже была обещана служанкой одному из друзей её собственного отца. Впрочем, Эми это не сильно беспокоило - храктер у неё был легкий, а знакомый отца, по её словам, был неплохом человеком.

Коридор гудел от шепота, тревожного, как рой ос перед грозой. Вдоль коридора стояли кучки девушек, каждая из которых выглядела как заговорщики перед казнью. Шёпот разносился волнами: «...говорят, Барбару уже рекомендовал сам господин Хартман...», «...Мария точно попадёт...», «...у меня справка от врача, что таз широкий...». Последний аргумент прозвучал особенно жалко, и Элиза увидела, как у Эми дрогнули уголки губ.

— Они перегрызут друг друга за это место. — Эми прошептала, прижимаясь плечом к Элизе в полутемном углу коридора. Ее голос звучал почти игриво — как будто они обсуждали не свою судьбу, а сюжет украденного романа. — Марию выберут точно, она лучшая в классе, а оставшиеся молятся на этот шанс. Еще бы, если на одного мужчину приходится пять-шесть женщин. Хотя из нашей школы женой становится хорошо, если одна из десяти учениц.

— Я, между прочим, тоже хочу попасть туда, — прошипела Элиза, озираясь по сторонам, чтобы никто не услышал. — Ты просто уже знаешь свою судьбу, твоего будущего хозяина. господина Келлера, и его жену, но представь каково попасть служанкой в дом, где женой будет кто-то навроде Марии.

Она резко выдохнула, словно выдавливая из себя страх. — Такая превратит твою жизнь в ад, даже если хозяин окажется неплохим человеком.

— Ну да, я знаю что меня ждет — год в школе служения и классы для секретаря, — в голосе Эми не было ни злости, ни страха — только усталое принятие, как у больного, который давно изучил свою карту болезни. — Но я это к чему — чем надеяться на замужество, можно сосредоточиться на том, чтобы стать полезной служанкой и попасть в хорошее место, — она прикусила нижнюю губу, посмотрев на подругу.

— Например? — скептически подняла бровь Элиза.

— Например, хорошо готовить. Или шить. Или... — Эми облизала губы, будто пробуя каждое слово на вкус. Ее глаза блестели с хитрой искоркой, словно они обе были посвящены в какой-то грязный секрет, о котором остальные даже не догадывались. Она придвинулась ближе, и Элиза почувствовала, как теплый шепот подруги скользнул по ее уху, —. ..или сосать, — закончила она, почти беззвучно, но губы её дрогнули в чём-то, что могло бы сойти за улыбку, если бы не тень в глазах.

— Я умею готовить, — запротестовала Элиза, слишком громко для этих стен, где каждое слово могло быть доносом. Она провела рукой по потрёпанному учебнику, будто защищаясь им и продолжила:

— Шить ты просто так не выучишься, а что до «сосать»... — Элиза понизила голос до шершавого шёпота: —. ..то, во-первых, мы все это умеем, а во-вторых — не все же будут секретаршами, как ты. Для обычной служанки нет лучше способа испортить отношения с женой, чем украсть больше, чем нужно, внимания у её мужа.

Эми невольно покраснела. Она знала, что у будущего хозяина будет служить секретаршей — и все в школе прекрасно понимали, что это значит. Девушки шептались за ее спиной, когда она проходила мимо: «Секретарша-то... Значит, с первого дня на коленях».

Как и все девушки, она была девственницей, но на уроках «Супружеских обязанностей» она выкладывалась больше всех, кроме разве что Марии — но Мария тренировалась для статуса жены, а Эми... Эми отрабатывала технику, которая скоро станет ее повседневной работой. Для других девушек секс оставался абстракцией — возможной перспективой, бонусом к службе горничной или кухарки. Для Эми же это было неизбежным в будущем расписанием: 8:00 — минет и кофе, 9:00 — ответить на письма, 10:30 — раздвинуть ноги перед боссом.

Девушки замолчали, думая каждая о своем. Наконец, Эми неуверенно спросила:

— Почему это должно быть больно?

Элиза недоуменно посмотрела на неё. — Что ты имеешь в виду? — спросила она.

В коридоре за их спинами кто-то резко засмеялся — короткий, нервный звук, словно лопнувшая струна.

Эми снова покраснела, её пальцы нервно перебирали край юбки.

— Ну, служение, — прошептала она, будто признавалась в чём-то постыдном. — Когда я учусь разным вещам — у меня получается. Глубокая глотка — уже почти хорошо, и я начала дома прислуживать в туалете и там меня тоже совсем не тошнит. Я гибкая, могу принять любую позу.

Она замолчала, проглотив комок в горле. — Но когда дело доходит до боли... Вот скажи, — её голос стал ещё тише, — когда мы разрабатываем попки — весь смысл в том, чтобы легко и без боли принимать член. Так зачем при этом бить плеткой?

По спине Элизы пробежал холодок. Она оглянулась — коридор был пуст, кроме группы девочек в дальнем конце, слишком занятых своими шепотами, чтобы подслушивать.

— Что ты такое говоришь? — зашептала Элиза в ответ, — Нам же про это рассказывали сотню раз. Ты служишь телом для удовольствия, а боль — это внимание. Привилегия. Значит, ты хоть что-то значишь, раз он тратит на тебя время. Это разные вещи. Можно подумать, тебя дома никогда не били!

— Конечно били! — Эми раздражённо дернула плечом, обхватив себя руками. — Каждые выходные, как и всех девочек. Просто... — она резко облизнула губы, будто слова обжигали. — Ты же рассказывала, что отец тебя тоже брал прислуживать, когда он отдыхает с женщинами, так?

Элиза почувствовала, как её шея и щёки вспыхнули жаром, но кивнула. Девственность — плева, нетронутая настоящим членом — была обязательна для всех девушек, рассчитывающих хоть на что-то в жизни. Но вот всё остальное — губы, руки, даже попка — уже давно перестало быть неприкосновенным. Это считалось даже полезным - девушка должна быть готова к тому, что её ждет в будущем.

— В общем, когда отец с моей матерью или с другой служанкой — они принимают его удары и терпят, — Эми продолжила быстро, слова вылетали как горячие угольки, обжигая губы. Она впилась пальцами в рукав Элизы, будто боялась, что та сбежит. — Но когда он с госпожой Клариссой, женой... — Голос её дрогнул, и она резко облизнула пересохшие губы. — Я уверена, что ей это нравится. Я стояла на подсосе на прошлой неделе и видела всё вблизи. Лиза, она текла от плетки и трости. Я сама слышала, как она просила ещё!

— Мария тоже так может. — Элиза поежилась, вспоминая демонстрацию лучшей ученицы. — Я пыталась поймать что-то такое, когда меня наказывают... Но ничего не выходило. Даже щипала себя, когда...

Голос её сорвался, и она бросила взгляд на Эми, которая уже понимающе кивнула.

Эми вытащила из складок юбки смятый листок, перехваченный потными пальцами. Бумага была глянцевой, с логотипом фирмы Келлера, её будущего хозяина, в углу — стилизованные буквы, обвитые цепью. Она развернула его перед Элизой, указывая на строку мелким шрифтом: «Усердие женского персонала обеспечивается продукцией фирмы «Черное и белое».

— Это хлысты и плетки, — прошептала Эми, её пальцы дрожали, касаясь глянцевого листка. — У моего отца такая есть. И теперь я боюсь, что не справлюсь, Лиз. У меня получается всё, кроме этого.

Элиза едва коснулась руки Эми, ощущая под пальцами холодную дрожь её кожи. Она резко отвела взгляд в сторону, проверяя, не наблюдает ли кто-то за этим запретным жестом утешения.

— Всё будет хорошо, — Элиза прошептала так тихо, что даже Эми едва расслышала. — У тебя еще год до начала работы. Целый год в Школе служения. Ты научишься. Если не получать удовольствие... — она замялась, глядя на смятый рекламный листок в руке подруги, —. ..то хотя бы терпеть.

Прозвенел звонок с металлическим дребезжанием, будто кто-то тряс цепью над их головами. Элиза машинально проверила одежду, проверяя — нет ли чего-то, что может разозлить госпожу Дартмут. В классе домоводства пахло химией: перед каждой партой стояли аккуратные ряды бутылок — зеленых, синих, прозрачных с едкими желтыми этикетками. Эми уже сидела на своем месте, ее пальцы перебирали крышку от флакона с чистящим средством для паркета.

Элиза перекатывала в пальцах тряпку, пропитанную химикатом, но её мысли крутились вокруг куда более горького вопроса — «на что я годна?» Сценарий жены уже казался туманной мечтой, почти смешной. Мария с её идеально поставленными стонами и мокрым пятнышком на трусах после порки была живым укором: ты не дотягиваешь. Служанка? Она взглянула на Эми, которая методично протирала парту, прикусив губу. Подруга хоть знала свою участь — секретарша с ежедневным расписанием минета. А у неё?

Элиза знала — она хороша в служении телом. Не лучшая, конечно, не как Мария с её фанатичным старанием, но ведь дома, в полумраке гостиной или в душной ванной, когда отец предлагал её своим гостям, никто не жаловался. Напротив — щипки за щёку, одобрительные шлепки по заднице, даже редкий смешок: «Твой отец хорошо тебя подготовил, девочка». Она могла держать член во рту, не давясь, даже когда его толкали глубже, чем требовалось. Могла стоять на коленях в ванной, пока мужчина мочился ей в рот, и не морщиться от вкуса. Её попка уже была разработана пальцами и маленькими игрушками, чтобы не бояться анала.

Элиза провела пальцами по страницам учебника домоводства, где цифры складывались в строгие колонки расходов на хозяйство. Она могла бы стать бухгалтером — её пальцы ловко щёлкали по кнопкам калькулятора, а глаза быстро выхватывали ошибки в столбцах. Это была почти честная работа: чистые руки, отдельный уголок в конторе, может быть даже чашка чая с сахаром, если жена господина добрая. Но бухгалтер — это тень, молчаливая функция, которую мужчины замечают только тогда, когда цифры не сходятся. Господин не будет бить её без вины, но и никто никогда не потянет за руку в постель после ужина.

Пусть Эми и боится хлыста, но её путь далеко не худший. Секретарша. Четкий график, понятные обязанности — даже если это значит ежедневно стоять на коленях под письменным столом. А что ждет её саму?

**

Леонард Карлсон трижды щелкнул дверным молотком, прежде чем услышал шаги за резной дубовой дверью. Она открылась ровно настолько, чтобы показать лицо служанки — узкое, с вытянутым носом и тщательно уложенными в тугой пучок пепельными волосами. Женщина средних лет застыла в поклоне.

— К господину Стилу. У него сейчас встреча с моим отцом, господином Карлсоном.

Женщина не подняла глаз, её поза оставалась согнутой в неестественном полупоклоне, будто её шею сковывала невидимая цепь.

— Проходите, молодой господин, — её голос звучал тихо, словно приглушённый бархатной перчаткой. Она отступила в тень прихожей, держа дверь так, чтобы не задеть его плечом даже случайно.

Леонард прошёл в кабинет, приглушённый свет ламп с зелёными абажурами окутывал пространство тяжёлым золотистым сиянием. Господин Стил, широкоплечий мужчина с тщательно подстриженной сединой у висков, сидел за массивным дубовым столом. Рядом, слегка откинувшись в кресле, сидел отец Леонарда — господин Карлсон, его трость с серебряным набалдашником прислонена к резной подставке. Оба мужчины повернулись к двери, когда она открылась.

— Мистер Стил. Отец. — Леонард кивнул обоим, ощущая под пальцами холодок серебряного перстня с фамильным гербом, который он нервно прокручивал на мизинце. Его отец, Карлсон-старший, поднял бровь — едва заметный жест, но Леонард сразу понял: опоздание не осталось незамеченным.

— На объекте на Гилеад-Стрит возникли проблемы, — Леонард выдохнул, стараясь звучать деловито. Отец замер, пристально глядя на него сквозь дым сигары, и Леонард поспешно добавил: — Здание старое, план коммуникаций, что они дали нам на прошлой неделе, оказался неверным. Пришлось полазить с фонариком по подвалу и чердаку.

Господин Карлсон выпустил дым сигары медленной струйкой, прежде чем кивнуть в его сторону.

— Это мой сын, Леонард, — Карлсон-старший сделал широкий жест рукой, словно представлял не просто юношу, а ценный экспонат. Дым сигары колечком поплыл к потолку. — Только закончил школу, но уже третий год работает монтажником в моей фирме. Последние полгода возглавляет отдельные проекты. — Голос отца звучал ровно, но в уголках глаз читалась гордость.

Леонард заметил, что мистер Стил медленно обвел его взглядом — оценивающе, словно проверяя качество сварного шва. Отец продолжал, слегка откинувшись в кресле:

— Леонард уже управляет бригадой из пяти человек, — продолжал Карлсон-старший, пальцы постукивали по ручке кресла в такт своим словам. Дым сигары закручивался в воздухе, словно подчеркивая каждую паузу. — И ни одной жалобы от клиентов. Ни на сроки, ни на качество.

— Лео, это мистер Стил, — отец сделал паузу, давая дыму сигары рассеяться между ними, — мой старый знакомый. Когда-то он проектировал мосты через Южную реку, а теперь консультирует таких упрямых ослов, как я, чтобы мы не разорились на собственных ошибках.

— Очень приятно, сэр, — Лео крепко пожал руку мистера Стила. Старший мужчина не сразу отпустил его ладонь, изучая юношу с нескрываемым интересом.

— Но почему не колледж? — Мистер Стил отпустил руку Леонарда, откинувшись в кресле. Его пальцы постукивали по дубовой столешнице, словно отбивая такт невысказанной мысли. — У тебя явно голова на плечах. Отец мог бы позволить тебе три года поучиться, прежде чем бросать в бизнес.

Леонард мысленно закатил глаза. Он знал этот вопрос заранее — он слышал его от каждого взрослого мужчины с тех пор, как бросил учёбу. Он наверное уже заучил ответ наизусть:

— Колледж тратит время, которое я могу использовать для дела. Три года теории, когда я уже сейчас руковожу бригадой? Я лучше потрачу эти годы на реальные проекты. А если понадобится — возьму курсы заочно.

— Молодежь всегда торопится, — добродушно проворчал отец Лео, стряхивая пепел сигары в массивную пепельницу из темного стекла, но мистер Стил неожиданно усмехнулся:

— А может это и правильно. Лучше торопиться пока ты молод и полон сил. Ты уже купил себе жену?

— Сэр, я только-только подобрал жилье, еще не переехал даже. К тому же, все жёны из Академии старше меня на год-два. — тут Лео уже не удержался и всё-таки закатил глаза.

— Ну-ну. Не сердись, — усмехнулся мистер Стил, — просто взрослая жизнь — не только работа. Тебе ещё многому предстоит научиться. В том числе — выстраивать отношения с женщинами.

— Отношения? — Лео почти фыркнул, но вовремя вспомнил, что перед ним сидит не его приятель. — Я управляю бригадой из пяти человек, уверен, справлюсь и с какой-то женщиной. Просто не вижу смысла обременять себя. Шлюхи стоят копейки, и я прекрасно обхожусь ими.

Старшие мужчины обменялись понимающими улыбками — этот молчаливый код, известный только тем, кто уже прошел через огонь, воду и медные трубы семейной жизни. Мистер Стил обернулся к Лео с внезапной живостью, будто вспомнив о забытом козыре в рукаве.

— Если хочешь, ты можешь начать встречаться с одной из моих дочерей. — Мистер Стил покопался в бумажнике, его толстые пальцы скользнули по кожаным кармашкам, прежде чем он бросил на стол три фотографии. Они приземлились с легким шуршанием, будто опавшие листья. — Вот, выбирай: Элен, Элиза и Марта. Это те, кто уже неплохо тренированы, но еще не проданы.

— Встречаться? — с сомнением спросил Лео, перебирая фотографии. Он бросил взгляд на отца, и тот чуть заметно кивнул, дым сигары скрывал его ухмылку. Ну да, отказывать мистеру Стилу в такой малости было бы просто невежливо.

— Это что-то вроде аренды?

— Можно и так сказать, — пожал плечами мистер Стил. — Ты можешь забирать её отсюда, или поселить у себя, когда переедешь. Условия обычные: пока девушка не выкуплена — целку не рвать, кости не ломать, зубы не выбивать, кожу необратимо не портить, — он постучал по фотографиям. — В остальном она твоя.

Лео перевернул первую фотографию — Элен, высокую блондинку с холодными голубыми глазами и плотно сжатыми губами. Она стояла в школьной форме, руки сложены перед собой, но в уголках губ читалось презрение. Следующая — Марта, тоже светленькая, но в остальном полная противоположность: пухлые щеки, вздернутый носик и наигранно-робкий взгляд, словно она изо всех сил старалась казаться покорной. Третья — Элиза, шатенка с хищным изгибом бровей. В отличие от сестер, она смотрела прямо в камеру, словно думала о чем-то своём.

— Вот эту, — Лео ткнул пальцем в фотографию шатенки. Блондинок он не любил, они, по его мнению, хорошо смотрелись только на фотограциях.

— Хороший выбор, — Мистер Стил приподнял уголок губ, изучая выбранную фотографию. — Элиза. Восемнадцать, заканчивает общую школу через месяц. Покорная, не брезгливая и с талантливым язычком. Можешь распоряжаться ею.

— А теперь, — сказал мистер Стил, откинувшись в кресле так, что его массивные плечи слились с кожей спинки, — перейдём к серьёзным делам. Касательно того проекта, что ты упоминал, Берндард...

**

— Что? — Эми удивленно таращилась на Элизу. — Как круто! Кто он?

Обеденный зал пах старым маслом и дезинфицирующим средством — запах, въевшийся в деревянные столы за десятилетия. Элиза сидела, прижимая к груди тонкую металлическую миску с похлёбкой, которая уже успела остыть до температуры комнаты.

Столовая гудела от приглушённых голосов — формально разговоры здесь запрещались, но сегодня дежурная, толстая госпожа Хартли, дремала в углу, облокотившись на стену, её подбородок медленно сползал к груди. Девочки использовали эту редкую возможность, перешёптываясь между глотками тёплого супа и жёсткого хлеба.

— Да не знаю я! — зашипела в ответ Элиза. Суп давно перестал быть горячим, но она всё равно прижимала миску к груди, будто металл мог спасти её. — Его видела только Фира. Говорит, моего возраста. И почему 'круто'? Что ты видишь в этом хорошего?

— Ну как же! — Эми приглушенно ахнула. — Это же почти настоящий хозяин. Даже Марию еще не купили.

Она резко наклонилась ближе, и Элиза почувствовала, как горячее дыхание обожгло её ухо: — А если он даст тебе рекомендацию, то тебя и в школу жён возьмут вообще без конкурса!

— Вот именно, что 'почти', — недовольно пробурчала Элиза. — Это всё равно что прислуживать друзьям отца, только без его надзора. 'Школа жён', как же.

Она резко бросила ложку, и металлический звон заставил Эми вздрогнуть. — А ты знаешь, куда еще меня возьмут без конкурса, если он мне, например, решит сломать целку?

Эми знала. Она поняла, почему так волнуется подруга. Порченная девушка — это уже не товар, а брак. Её ждал или государственный бордель, один из тех, где не жили больше нескольких лет, или работный дом — женский барак, где изматывающий труд на фабрике сменялся лишь очередной порцией каши из прогорклой муки. И ещё неизвестно, что было хуже: ужасный конец или ужас без конца. Слухи об этих местах ходили самые мерзкие.

— Слушай, ну он же не может без разрешения, — Эми схватила Элизу за запястье. — Ты же знаешь правила. Даже когда он тебя... — её голос дрогнул, — использует, он не рискнёт испортить тебя. Это же оскорбление твоего отца. Они поссорятся.

Элиза не успокоилась.

— Ну да. Как поссорятся, так и помирятся, — прошептала она, глядя на свою тарелку с остывшей похлебкой. — А я что буду делать? Ты же знаешь, сколько в среднем живёт девушка в борделе.

Эми сжала её пальцы, пытаясь передать хоть каплю уверенности, но в этот момент тень скользнула по краю стола. Пенни, высокая, чуть полноватая брюнетка, замедлила шаг, её глаза сузились при виде их сплетённых рук.

— Поцелуетесь еще, лесбы.

Эми застыла на секунду, но она сразу поняла, что выбора не было. Она схватила миску недоеденного супа, плеснула в лицо Пенни и вцепилась в её волосы.