Сумерки, эти бархатные ворота в ночь, для Гермионы не были временем отдыха. Один вид унижения сменялся другим, более приземленным и откровенным. «Практические занятия». Три часа между ужином и отбоем, отведённые на то, чтобы быть публичным сосудом для сброса юношеского напряжения. Слово «практические» отдавалось в ее ушах горькой насмешкой. Вся ее прежняя жизнь была практикой — практикой магии, практикой ума, практикой сопротивления. Теперь практиковались в использовании ее тела.

Её рабочий кабинет в это время суток казался пародией на себя. У окна стоял её массивный письменный стол, заваленный стопками пергаментов по физиологии, сексологии, педагогике и новейшим директивам Министерства. Рядом – рабочее кресло и простые стулья для посетителей. Полки вдоль стен ломились от учебных материалов: анатомические атласы, трактаты по теории сексуального воспитания, сборники бытовых и косметических чар. Всё это было частью её официальной, жалкой профессорской жизни. А в центре комнаты, прямо напротив двери, стоял низкий, прочный столик, обитый мягкой, упругой тканью тёмно-коричневого, немаркого цвета. Это и был её настоящий рабочий инструмент. Площадка. Пьедестал, с которого она каждый вечер читала свою самую главную, немую лекцию о покорности. Вешалка в углу пустовала.

С механической точностью, выработанной за тысячи вечеров, она произнесла три заклинания. Первое – тщательное очищение тела. Второе – очищение и внутреннее увлажнение влагалища, предотвращающее дискомфорт и разрывы. Третье – наиболее унизительное: мягкое расслабление, очищение и смазывание заднего прохода. «Подготовка всех потенциальных точек доступа к эксплуатации», – сухо констатировал её внутренний голос. Даже её магия, некогда такая гордая и мощная, теперь служила этой бытовой гигиене поругания.

Она задернула занавеску на единственном окне, отсекая последний жалкий клочок внешнего мира. Комната освещалась магическим светильником, отбрасывающим резкие тени. Она методично, как автомат, сняла мантию и повесила ее на вешалку, сняла туфли, и поставила под ней. Воздух комнаты, всегда прохладный, обнял ее голую кожу, заставив соски напрячься и покрыться пупырышками. Это было физическое напоминание об уязвимости. Она взошла на низкий столик. Колени и ладони утопились в мягкой, впитывающей ткани. Поза на четвереньках была одновременно и покорной, и противоестественной для человеческого достоинства. Она, как предписано ее инструкцией, расположилась, выставив спину и ягодицы с клеймом к двери. Голова повисла, каштановые пряди упали на лицо.

Три часа. Сто восемьдесят минут. Она могла отсчитывать их по биению собственного сердца, по треску поленьев в камине, по тому, как колени и запястья начинали постепенно неметь от статичной позы. Она стояла бы так, даже если бы никто не пришёл. Она была выставленным товаром, а товар должен быть на витрине в часы работы. И работа её длилась три часа. Каждый день. Кроме редких выходных и отпуска. Она начала дышать по схеме, выработанной годами: глубокий вдох, задержка, медленный выдох. Пытаясь отдалиться от того, что вот-вот начнется.

Над дверью, снаружи, должен был загореться зелёный огонёк. Сигнал «свободно». В первые годы её «работы» этот огонёк горел редко. Загорался лишь на минуты, сменяясь красным, когда в ее кабинет входил очередной студент. А за дверью выстраивалась и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу очередь. Тогда студенты приходили не для разрядки – для мести, для торжества, для утверждения власти. Теперь... теперь очередь исчезла. В коридоре было тихо. Зелёный огонёк порой горел часами. В замке было полно молодых грязнокровок, доступных в любое время, в любом укромном уголке. Она, постаревшая «профессор», перестала быть экзотикой. Её посещали те, кому было лень искать, кому было страшно подойти к сверстницам, или те, кто находил особое, извращённое удовольствие в унижении именно её, взрослой женщины, живой легенды павшего сопротивления. Приходило обычно два-три студента в день. Иногда больше. Иногда за три часа не приходил никто. И это молчаливое, продолжительное игнорирование было особым видом пытки – пыткой ненужностью поверх унижения.

Стук сердца в висках заглушил первые шаги за дверью. Она услышала, как ручка повернулась. Первый.

Вошел студент. Дверь закрылась с тихим щелчком. Снаружи зелёный огонёк сменился красным.

Тишина. Потом сдавленный кашель. Она чувствовала его взгляд, жгучий и неловкий, на своей обнаженной спине, на округлостях ягодиц. Ей, тридцативосьмилетней женщине, ум которой когда-то опережал время, было невыносимо стыдно понимания: на нее смотрит подросток. Годящийся ей в сыновья. И видит ее не как человека, а как голое, выставленное на показ тело.

— Профессор..? — раздался молодой, неуверенный голос. В нём не было наглости, лишь смущение и вопрос. «Это правда можно? Со мной что-то не так, если я этого хочу?».

Гермиона сделала тихий, ровный вдох. Её профессиональный, преподавательский тон был её последним щитом.

— Да. Добро пожаловать на практическое занятие. — Её голос прозвучал удивительно спокойно в тишине кабинета. — Вы можете приступить.

Послышался шелест ткани. Он подошел ближе. Она почувствовала легкое, дрожащее прикосновение к своей пояснице. Его член был небольшим, полувозбуждённым. Он нащупал вход во влагалище и неуверенно толкнулся.

Он двигался робко, его бедра бились о ее ягодицы легкими, частыми, нескоординированными толчками. Его дыхание сбивалось. Он не трогал ее больше нигде, словно боялся, что любое дополнительное прикосновение будет нарушением каких-то негласных правил. Это было не соитие, а нервное, поспешное трение. Через минуту он застонал высоким, сдавленным голосом, замер и изверг в нее небольшую порцию теплой жидкости. Он выскользнул, постоял, тяжело и прерывисто дыша.

В наступившей тишине Гермиона услышала, как он торопливо привёл себя в порядок.

— С-спасибо... профессор, — пробормотал он, и в его голосе сквозь смущение пробивалось облегчение. Не от удовольствия, а от того, что этот странный, пугающий ритуал наконец завершён.

— Всего доброго, — ровно, без интонации, ответила Гермиона.

Он выбежал, тихо прикрыв за собой дверь. Над дверью красный огонёк погас, вновь сменившись зелёным.

Как только дверь закрылась, Гермиона, не меняя позы, нащупала свою палочку, лежавшую в специальном желобке под столиком. Шепотом, одним плавным движением, она произнесла комплексное очищающее заклинание. Легкая волна прохлады прошла внутри и снаружи, удаляя семя, пот, физические следы визита. Сразу же, не делая паузы, она повторила три подготовительных заклинания: очищение, увлажнение, анальную подготовку. Механизм был отлажен. Чистый, стерильный, смазанный инструмент снова готов к использованию. Физическая чистота была обязательна. Правила требовали не смущать следующих «гостей» следами предыдущих. Но эта безупречная, циничная гигиена лишь подчёркивала весь ужас происходящего. Она не просто мылась. Она готовила почву для следующего акта унижения. И снова замирала в ожидании, голая и подготовленная.

Внутри, под слоем ледяного спокойствия, клубилась знакомая, гнетущая мысль. Она была его первой женщиной. Этот вывод был очевиден. Его неуверенность, его дрожь, его сбивчивое дыхание, его стремительный, почти панический финал — всё кричало о неопытности, о девственности, о страхе перед неведомым. Сколько их было таких за эти двадцать лет? Сотня? Больше? Она не вела счёт, её разум давно научился стирать лица и имена. Но этот паттерн — шаткие, неловкие движения мальчика, впервые познающего плотское соитие — повторялся с пугающей регулярностью.

Она, Гермиона Грейнджер, когда-то мечтавшая о карьере в политике или науке, ставшая в свои восемнадцать символом сопротивления, превратилась в общественный тренажёр для лишения девственности. В удобный, бесплатный, всегда доступный симулятор. Её тело было полем для первых неуверенных экспериментов, учебным пособием, на котором поколения юных чистокровных и полукровных волшебников оттачивали базовые навыки перед выходом в большой мир.

Это осознание было особым, изощрённым ядом. Прямое насилие, злорадство, жестокость — всё это было ужасно, но в этом была хоть какая-то страсть, пусть и извращённая. Это был конфликт. А здесь... здесь не было конфликта. Была утилитарность, отвратительная в своей рациональной простоте. Её использовали как анатомический манекен в классе сексологии, только живой и тёплый. Эти мальчики не хотели причинить ей боль — они просто хотели избавиться от собственного неловкого напряжения, от девственности как от социального клейма, получить опыт, чтобы не ударить в грязь лицом потом. Чтобы уверенно, без сучка и без задоринки, раздеть выбранную родителями чистокровную невесту в брачную ночь. Чтобы не опозориться, снимая какую-нибудь девушку из своего круга на вечеринке. Их будущие жёны, их любовницы, их подруги даже не задумывались, что их ласки и страсть отточены на теле «грязнокровки-профессора», на её безропотной, подготовленной плоти.

Она была фундаментом, на котором возводили здание их будущей уверенности, их сексуальной компетентности, их мужского самоутверждения. Её унижение было инвестицией в их успех. И самый жгучий стыд заключался в том, что её тело, благодаря чарам и опыту, идеально подходило для этой роли: всегда готовое, не способное сопротивляться, стерилизованное, чтобы не оставить нежелательных последствий. Она была идеальным учебным тренажером. И этот, только что ушедший, жалкий, смущённый мальчик был лишь одним из бесчисленных новобранцев, прошедших через неё. И он даже поблагодарил. Как благодарят учителя после урока.

Её взгляд упал на её грудь, качающуюся в такт её дыханию. Эти груди стали наглядным пособием по анатомии. Её лобок с татуировкой и задница с клеймом — местами для первых робких прикосновений. Её влагалище — тренировочным туннелем для неопытных членов. Её существование свелось к этой постыдной педагогической функции. И от этого не было спасения, даже в мыслях. Это была правда.

Она закрыла глаза, пытаясь вернуться к схеме дыхания. Вдох. Выдох. Но теперь к физическому дискомфорту в запястьях и коленях добавилась новая, душевная тяжесть — гнетущее понимание, что её личность, её прошлое, её ум стёрты до состояния фона, на котором разворачивались самые интимные и неловкие моменты взросления сотен чужих детей. Она была свидетелем и соучастницей их инициации. И это, возможно, было самым глубоким осквернением из всех.

***

Прошло минут тридцать. Воздух в кабинете казался неподвижным и тяжёлым. Зелёный огонёк над дверью продолжал своё немое, холодное свечение. Боль в запястьях стала ноющей, а колени заныли. Она слегка перераспределила вес, вызвав прилив иголок в онемевших ногах. Это была часть рутины. Ожидание. Боль. Очищение. И снова ожидание. Цикл, растянутый на три часа.

Именно в этот момент, нарушая монотонность боли и унизительных размышлений, за дверью послышались голоса и смех. Следующие двое вошли вместе, переговариваясь. По голосам — старшекурсники. Дверь закрылась, и над ней красный огонёк зажегся снова, предупреждая других о временной «недоступности товара».

— Смотри, уже ждет. Добросовестная, — прозвучал насмешливый, знакомый ей голос. Вероятно, студент с курса повыше.

— Займемся параллельно, а? Сэкономим время, — ответил второй, и в его тоне слышалось оживление от предстоящей «игры».

Они рассмеялись. Для них это была шутка, забава, способ провести время между ужином и сном. Гермиона не вздрогнула, не попыталась сжать мышцы. Её тело, как и разум, реагировало на такой сценарий отработанной, автоматической пассивностью. Единственной её реакцией было едва заметное учащение дыхания.

Один встал перед ее лицом. Его начищенные до зеркального блеска чёрные ботинки заполняли собой ее поле зрения. Он расстегнул брюки.

— Откройте рот, профессор, получите порцию знаний. И проглотите всё, как хорошая девочка, — его приказ уже не содержал ни капли неуверенности, лишь холодное, привыкшее к повиновению ожидание.

Её челюсти разомкнулись послушно, ещё до того, как его пальцы коснулись её кожи. Годы выработали этот рефлекс. Его пальцы впились в её скулы лишь для фиксации. Он ввел член глубоко, до самого горла. Вкус чужого тела, смешанный с лёгкой горечью мыла, ударил в рецепторы — знакомый, отвратительный, обыденный. Он начал двигаться, используя ее рот, как влагалище, глубоко и ритмично, с отточенной эффективностью, которую он, несомненно, приобрёл, практикуясь на других. Слюна немедленно потекла у нее из уголков губ, капая на ткань столика.

В это время второй зашел сзади. Звонкий, унизительный шлепок по правой ягодице, прямо по клейму, отозвался жгучей, но привычной волной. Он провел пальцем между ягодицами, нащупал анальное отверстие, уже подготовленное её же чарами, и, смазав член слюной, втиснулся в него. Боль была тупой, знакомой. Он вошел с силой, заставив её сдавленно крякнуть с членом во рту, её тело дернулось, но тут же замерло в ожидании продолжения.

Они начали синхронный, мерзкий ритм, раскачивая её тело между собой, будто маятник на нитках. Физически она оказалась зажата, растянута, превращена в живой мост между двумя пользователями. Они разговаривали через нее, обсуждая сложность завтрашнего зельеварения, споря о пропорциях паутинника, абсолютно игнорируя её, будто разговаривали в пустой комнате, а не над телом женщины.

— Не так быстро, ты её сейчас удавишь, — спокойно заметил тот, что сзади, делая очередной толчок, его голос был ровным, как если бы он комментировал погоду.

— Не подавится, у неё глотка тренированная, лучше, чем у любой студентки в грязнокровном общежитии, — хрипло ответил первый, вгоняя член ещё глубже. — Говорят, еще отца моего обслуживала. Представляешь?

— Серьёзно? Ну, тогда ей можно доверять, с таким опытом, — усмехнулся второй, и его бёдра двинулись в новом, более быстром ритме.

Её сознание, отключившись от физического ужаса, холодно фиксировало этот обмен репликами. Да, она обслуживала многих. Это был факт её биографии, такой же неоспоримый, как шрам на ягодице. Их разговор не был для неё оскорблением — он был констатацией. Именно эта обыденность, этот обмен мнениями поверх её головы, пока они одновременно её трахали, и была квинтэссенцией её положения. Она была фоном. Мебелью. Вещью, о которой можно говорить в третьем лице, даже используя её в данный момент.

Тот, что в её рту, запустил пальцы в её каштановые волосы, сжимая их в кулак и направляя глубину, временами насаживая её на себя так, что её нос упирался в его лобковую кость, и она задыхалась, глаза её застилали слёзы от нехватки воздуха — физиологическая реакция, которую она уже не могла контролировать. Тот, что сзади, методично трахал ее, неумолимо, унизительно, ритмично.

Их оргазмы были почти одновременными, как будто они соревновались. Один, с подавленным стоном, вытащил член из ее рта и залил ее лицо горячей, горькой спермой, заставив рефлекторно закрыть глаза; другой с хриплым, довольным выдохом излился на ее спину, и она почувствовала, как тёплая жидкость стекает по позвоночнику. Они очистили себя заклинаниями и направились к двери.

— Спасибо за помощь, профессор! Разрядка — лучшее средство от стресса перед экзаменами! — бросил один на прощанье, уже открывая дверь.

— К вашим услугам, господа. — Привычно ответила она.

Когда дверь закрылась, Гермиона снова взяла палочку и прочитала очищающее заклинание. Оно удалило сперму с кожи. Но не удалило ощущения насильственного двойного проникновения, не удалило чувства, что её буквально использовали как многофункциональный инструмент. Именно такие визиты окончательно стирали границу между её телом и предметом. Она осталась стоять на четвереньках, пока волны тошноты и стыда медленно не отступили, оставив после себя знакомую ледяную пустоту. Эти мальчишки, с их глупыми шутками и уверенностью хозяев жизни, использовали ее, взрослую женщину, как игрушку для экспериментов. Им и в голову не приходило, что перед ними тот, кто когда-то спасал мир. Они видели отверстия. И её подготовительные чары, её старательная гигиена лишь облегчали им этот процесс, делали использование ещё более беспроблемным.

***

Прошло ещё около получаса. Зелёный огонёк снова горел впустую. Дверь открылась с тихим скрипом. Шаги были легкими, кошачьими. Он обошел столик и наклонился над ней, оказавшись в поле ее зрения. Платиновые волосы, аккуратно уложенные, серые, холодные как сталь глаза, тонкие, насмешливо изогнутые губы. Скорпиус Малфой. Его лицо было зеркалом прошлого, ударом по незажившей ране.

— Профессор Грейнджер, — произнес он, и его голос был точной копией отцовского — тягучим, ядовитым. — Какое рвение. Отец говорил, вы всегда были чрезвычайно... прилежны. В самых разных... областях.

Внутри Гермионы все похолодело. Это было не просто очередное использование. Это было наследие. Сын ее заклятого врага, взирающий на ее наготу с высоты своей победившей крови. Этот юнец, был живым воплощением крушения всего, за что она боролась. Он был плотью от плоти системы, которая её сломала. Но в отличие от первых лет, теперь она лишь ощутила тяжёлую, знакомую горечь. Её ненависть выгорела, оставив после себя пепел презрения — и к нему, и к самой себе.

— Я размышлял, — продолжал он, не касаясь ее, лишь изучая ее позу, — каково это — обладать знанием, что ты — лучшая. А потом — обладать знанием, что ты ничто. Что между этими состояниями, профессор? Какое заклинание осуществляет такой переход?

«Контракт», — молча ответил её измученный разум. «Пытки. Время. Систематическое растление души». Но вслух она не произнесла ни звука.

— Молчание — красноречивее слов, — заключил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Он поднялся и встал позади нее. Его пальцы, холодные и сухие, легли прямо на клеймо, провели по рубцу, будто читая шрифт Брайля. — Знак. Он говорит: «Принадлежит Хогвартсу». Но по сути... принадлежит нам. Всем, у кого есть право. Неправда ли? Это клеймо — просто формальность. Реальность... вот она. — Его рука легла на её бедро, владеющим жестом.

Он расстегнул свои брюки с элегантной медлительностью. Она услышала шелест дорогой ткани. Затем почувствовала прикосновение его члена к своей промежности. Он был твердым, уже полностью готовым. Он не торопился. Он нашел вход во влагалище медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей прочувствовать каждый миллиметр вторжения. Он не двигался, будучи полностью внутри, будто изучая ощущение.

— Отец описал мне ваше выражение лица, когда вам ставили это клеймо, — прошептал он ей на ухо, его губы коснулись раковины. — Говорит, свидетели показали ему воспоминания. Он сказал, в ваших глазах было не только страдание. Было понимание. Понимание своего окончательного, незыблемого места в новом порядке. Вот это понимание... мне нравится. Оно до сих пор тут, в глубине. Я это вижу.

И тогда её внутренний голос, тихий и ясный, зазвучал сквозь физическое ощущение вторжения. Сын Драко Малфоя. Во мне. Трахает меня. Медленно, уверенно, с той же мерзкой, слащавой жестокостью, что и у его отца. Его отцу я могла разбить нос на третьем курсе. Я могла перехитрить его на шестом. Я могла... А теперь? Теперь его сын просто входит в меня, как в дверь. Без усилия. Без сопротивления. Мой ум, который опережал его отца два корпуса, теперь полезен лишь для того, чтобы осознать всю глубину этого падения. Он трахает не просто женщину. Он трахает призрак той Гермионы Грейнджер, которую он никогда не знал, но о которой слышал истории. И этот призрак беспомощен. Он трахает миф. И побеждает. Потому что миф лежит на столике и не может даже сжать мышцы, чтобы ему стало неприятно. Потому что миф подготовлен ее же собственными чарами для удобства использования.

Его движения не были быстрыми или грубыми. Они были глубокими, ритмичными, как маятник, отмеряющий её падение. Он трахал ее с холодной, бесстрастной эффективностью, наслаждаясь не физиологией, а символикой акта. Его дыхание оставалось ровным. Он рассказывал ей тихим, бесстрастным голосом о торжестве своей семьи, о тщетности её былой борьбы, о том, как история поставила всё на свои места.

Да, история всё расставила по местам. Его место — внутри неё. Её место — быть под ним. Это был итог. Его оргазм был контролируемым: глубокий, финальный толчок, задержка, и выброс семени внутри нее. Он оставался в ней ещё мгновение, а затем аккуратно вынул член.

— Что ж, — сказал он с лёгкой, издевательской интонацией, поправляя мантию. — Это был... поучительный опыт. И для меня, и, надеюсь, для вас. Спокойной ночи, профессор.

После его ухода комната наполнилась гнетущей тишиной, пропитанной ядом его слов и холодным осознанием преемственности. Сын Малфоя трахнул не только ее тело. Он трахнул ее историю, её память, её былую гордость, растоптал их с вежливой улыбкой. Он сделал это так легко.

Больше никто не пришёл. Зелёный огонёк горел какое-то время, напоминая о её доступности, прежде чем часы пробили время окончание «практических занятий». Она слезла со столика. Её ноги, затекшие, подкосились, и она опустилась на холодный каменный пол. Тело ныло в запястьях, в коленях, глубоко внутри. Душа была пуста и холодна, как камни вокруг. Она, Гермиона Грейнджер, только что обслужила за вечер четверых. Нервного девственника, пару циничных «экспериментаторов», ядовитого наследника врага. Каждый из них использовал ее по-своему, и каждый, в своем роде, напомнил ей, что она больше не человек. Она — разрешенная функция. Сброс напряжения. Улучшение учебных показателей. Живой учебник. Тренажёр. Исторический трофей. И всё это — в одном лице.

Она подняла голову и увидела в тусклом отражении зеркала свое лицо — невыразительное, с пустыми глазами. За спиной у нее в сгущающемся полумраке темнел тот самый столик. Она понимала, что самые страшные пытки — не те, что ломают тело, а те, что превращают твою жизнь в бесконечный, повторяющийся цикл унижения, где даже боль и отчаяние становятся предсказуемой, скучной рутиной.