Вольный перевод рассказа: «Helen's morning after the incident», на русский язык. Автор рассказа: JuliaDreams. 2025 год.

2025 год. Санкт-Петербург. Галина Ивановна Сметникова, тридцатипятилетняя женщина, со склонностью к буйству, застонала, раздвигая веки, резкий утренний свет пробивался сквозь туман похмелья. Голова колотилась в такт бешено бьющемуся сердцу, болезненное напоминание, о ночных излишествах. Запах застоявшегося водки, пива и сигаретного дыма витал в ней, как упрямая любовница, а во рту был привкус немытого пола. Слегка пошатываясь Галина Ивановна неспеша пошла в ванную, чувствуя, как пол, под ногами дрожит, она ощутила незнакомую липкость между ног. Дрожащей рукой она коснулась своей нежной «Детородной дырочки», обнаружив, что она набухла и стала чувствительной.

Внезапное осознание вызвало холодную дрожь, по спине: «На внутренней стороне бедер у нее были тонкие, почти прозрачные, жидкие выделения». Паника забурлила в груди, смешиваясь с тошнотой, когда она смотрела на странное вещество на пальцах. Ночная дымка не давала ответов, лишь череда размытых лиц и приглушенный смех, которые преследовали ее, из глубин памяти. Охваченная чувством ужаса, Галина Ивановна поняла, что должна ответить, за свои действия, — или, скорее, за последствия своего поступка, — и позвонив в женскую консультацию записалась на прием к своему врачу, надеясь на скорейшее разрешение таинственной и тревожной ситуации, с которой она столкнулась, проснувшись сегодняшним утром.

Кабинет врача был оазисом стерильности и спокойствия, резко контрастировавшим с бурлящей какофонией собственных мыслей Галина Ивановна. Она сидела на шуршащей клеёнке смотрового кресла, ее ноги слегка дрожали в ожидании вердикта по поводу ее тревожных симптомов. Доктор Вера Аркадьевна Патель, женщина с добрым лицом и деловым характером, вошла в кабинет с мягкой улыбкой. Она внимательно слушала, как Галина Ивановна рассказывала подробности своего вечера и последующего открытия, сохраняя нейтральное выражение лица, несмотря на серьезность ситуации.

После тщательного осмотра Вера Аркадьевна взяла ряд образцов, ее руки в латексных перчатках двигались с отработанной точностью. «Я немедленно отправлю их в лабораторию, — заверила она Галине Ивановне, — и результаты должны быть готовы завтра». Закончив, доктор Патель подняла глаза, нахмурившись. «Мне нужно спросить, вас Галина Ивановна, вы в последнее время были сексуально активны? И если да, то использовали ли вы контрацептивы?». Вопрос повис в воздухе, словно свинцовый груз, давя на и без того неприятный желудок Галины Ивановны.

Галина Ивановна тяжело сглотнула, в голове пронеслись туманные воспоминания, о прошлой ночи. «Я... Я думаю, да», — пробормотала она, — «Но, я не могу вспомнить всё». Доктор понимающе кивнул, делая заметки. «Важно, чтобы вы попытались вспомнить любые недавние сексуальные контакты. Это может иметь решающее значение, для диагностики причины этих выделений». Галина Ивановна кивнула, её щёки покраснели, от смеси смущения и тревоги. Она знала, что её обычное беззаботное отношение к случайным связям, возможно, привело её в это шаткое положение, и она не могла не задаваться вопросом, какова будет цена её разгульного поведения на этот раз.

На следующий день телефонный звонок, из женской консультации пронзил тишину квартиры Галины Ивановны, вырвав её, из беспокойного сна. Медсестра на другом конце провода попросила ее прийти лично, чтобы обсудить результаты анализов, поскольку они предпочли не разглашать такую ? Конфиденциальную информацию, по телефону. Эти слова вызвали у Галины Ивановны волну тревоги, и она почувствовала, как у нее сжалось сердце. Одеваясь дрожащими руками, она не могла избавиться, от ощущения, что ее мир вот-вот рухнет. Сидя в коридоре женской консультации ожидания своей очереди, она чувствовала, как стерильные стены сжимаются вокруг нее, каждый тик часов эхом отдавался в ушах, словно обратный отсчет, до неизбежной участи. Когда доктор Патель наконец назвал ее имя, путь до смотрового кабинета показался ей вечностью. Она глубоко вздохнула и приготовилась к тому, что ее ждет.

Доктор Патель закрыла за ними дверь, ее взгляд встретился с взглядом Галины Ивановны, и в нем не было сомнений в ее серьезности. «Галина Ивановна, — начала Вера Аркадьевна, — результаты ваших анализов готовы, и я хочу заверить вас, что нет причин, для беспокойства относительно вашего физического здоровья». Галина Ивановна охватила волна облегчения, но она была недолгой, так как доктор продолжила: «Однако, прежде чем я объясню, что мы обнаружили, я должна, еще раз спросить вас Галина Ивановна: «Есть ли что-нибудь еще, что вы хотели бы рассказать мне, о своих недавних событиях? Что-нибудь, что, по вашему мнению, может быть важным?». В Кабинете словно похолодало, и сердце Галины Ивановны замерло.

Её мысли пронеслись, по размытым образам прошлой ночи, отчаянно пытаясь собрать воедино головоломку утраченных воспоминаний. Она покачала головой, чувствуя одновременно облегчение и легкое замешательство. «Нет, я так не думаю», — пробормотала она, ее голос едва слышен был сквозь шум ее собственных мыслей. Доктор торжественно кивнула, не отрывая взгляда, от Галины Ивановны. «Хорошо», — сказала она, и в ее тоне прозвучал намек на то, что будет дальше.

— Тогда давайте обсудим ваши результаты. В воздухе витало ощутимое напряжение, пока Галина Ивановна готовилась к откровению, которое привело ее в этот кабинет женской консультации.

— Галина Ивановна, ваши результаты анализов довольно странные, — начала доктор Патель размеренным и спокойным голосом. «Лаборатория определила вещество, которое вы чувствуете, как... собачью сперму». Слова повисли в воздухе, тяжелые и непонятные.

Глаза Галины Ивановны расширились от шока, ее разум затуманился, когда до нее дошли слова доктора. «Как бы неприятно это ни звучало, я хочу, еще раз подчеркнуть, что это не представляет, для вас угрозы здоровью. Однако, учитывая характер этого результата, ясно, что произошло нечто очень серьезное. Если вы хотите обсудить это с психологом, мы можем организовать его присутствие немедленно».

Вера Аркадьевна сделала паузу, давая информации улечься, прежде чем продолжить. «Кроме того, я должна спросить, хотите ли вы сообщить об этом инциденте полиции. Это деликатный вопрос, и я хочу, чтобы вы знали, что я полностью поддерживаю любое ваше решение». Галина Ивановна почувствовала, как сжался желудок, мысли бешено закружились. Как это могло произойти? Что случилось с ней прошлой ночью? Профессионализм врача был единственным, что удерживало её, от полного отчаяния.

Галина Ивановна глубоко и дрожащим голосом вздохнула, пытаясь осмыслить немыслимое. «Я... Я не знаю, что сказать», — прошептала она дрожащим голосом. «Мне нужно время подумать». Доктор Патель сочувственно кивнула, утешительно положив руку на руку Галины Ивановны. «Возьми столько времени подумать, сколько вам нужно, Галина Ивановна. Но, пожалуйста, помните, что вы не одна в этом. Что бы ни случилось, это не ваша вина, и мы здесь, чтобы помочь вам справиться с этим». С этими словами Вера Аркадьевна протянула ей бумажную салфетку и извинилась, оставив Галину Ивановну разбираться с ужасающей реальностью, которая открылась ей в холодных, стерильных стенах смотрового кабинета врача женской консультации.

Поездка домой, из кабинета врача пролетела как в тумане, мысли Галины Ивановны метались, от какофонии вопросов и эмоций. Каждый уличный фонарь словно отбрасывал зловещий свет на ее мир, освещая суровую реальность того, что она, только что узнала. Образ собственного тела, изнасилованного таким унизительным и непостижимым образом, наполнял ее яростью, которая лишь смягчалась холодным, оцепеневшим страхом, поразившим ее, до костей. Она чувствовала себя грязной, использованной и совершенно преданной. Стены ее квартиры сжимались вокруг нее, как только она переступала порог, каждая комната шептала обвинения в ее неосторожности и о последствиях, с которыми ей теперь предстояло столкнуться. Некогда утешительное одиночество, теперь ощущалось, как тюрьма, безмолвный свидетель ужасов, которые она едва могла заставить себя признать. Ноги подкосились, и она рухнула на пол, холодная плитка стала резким напоминанием о холодной, суровой правде. Слезы текли, по ее лицу, смешиваясь с соплями, когда она безудержно рыдала, ее тело дрожало, от силы беззвучных криков. Нежная боль между ног служила постоянным, нежелательным напоминанием, о пережитой травме, и она чувствовала, как на нее давит тяжесть тысячи неразрешенных вопросов. Как это могло произойти? Кто это с ней сделал? И что, черт возьми, ей теперь делать?

На следующий вечер, смешиваясь, со страхом и решимостью, Галина Ивановна оказалась перед кафе, где провела ту роковую ночь. Неоновые огни зловеще освещали тротуар, смех и музыка изнутри резко контрастировали с смятением, царившим внутри нее. Когда она открыла дверь, знакомый запах алкоголя и шепот разговоров накрыли ее, вызвав поток воспоминаний, которые она отчаянно хотела собрать воедино. Она прошла через тускло освещенное пространство, всматриваясь в лица в поисках, хоть какого-то узнавания, хоть какой-то подсказки, о произошедших событиях.

Внезапный крик, со столика неподалеку пронзил шум: «Звезда нашей вечеринки вернулась!». Галина Ивановна обернулась и увидела двух мужчин, которые смотрели на нее хищными улыбками, в их глазах блестело, что-то зловещее. Один только вид этих мужчин вызвал у нее холодную дрожь, но она собралась с духом и подошла, притворившись дружелюбной, и села с ними за стол. «Ребята, извините за то, что случилось вчера вечером», — начала она, голос её слегка дрожал. «Я мало что помню. Можете рассказать, что произошло?». Более высокий, из двоих, с сальной копной волос и ртом, полным пожелтевших зубов, наклонился ближе. «О, ты была душой компании, милая», — сказал он, подмигнув. «Но не волнуйся, мы хорошо о тебе позаботились». Другой мужчина, ниже ростом и коренастее, с жестоким блеском в глазах, протянул ей бокал с коньяком. «Вот, это поможет тебе вспомнить», — предложил он, его голос был скользким шёпотом, от которого у неё по спине пробежал холодок. Двое мужчин смотрели на неё с ожиданием, и Галина Ивановна понимала, что идёт по канату, балансируя между потребностью в ответах и ??страхом, перед тем, какими эти ответы могут быть. Она сделала глоток, обжигающая жидкость коньяка, почти не согрела лёд в её жилах. Готовясь к тому, что они могут рассказать, она не могла отделаться, от ощущения, что вот-вот раскроет правду, которую, возможно, никогда не сможет забыть.

— Я мало что помню, — сказала Галина Ивановна дрожащим голосом, делая еще один глоток коньяка, который ей дали. Мужчины обменялись многозначительными взглядами, после чего Сергей, более высокий и с сальными волосами, достал мобильный телефон. Он с ухмылкой пролистал экран, остановив палец на серии фотографий, от которых у Галины Ивановны сжался желудок. На снимках она была едва узнаваема в ночной мгле, занимаясь откровенными сексуальными действиями с обоими мужчинами. Она была обнажена, ее тело было извращено так, как она никогда бы не позволила, если бы была трезвой. Вид ее самой, смеющейся и добровольной и даже наслаждающийся этим, был как удар под дых.

Её разум закружился, когда она пыталась примирить реальность с туманными воспоминаниями, о той ночи. Комната закружилась, и она почувствовала, как желчь подступает к горлу. «Видишь, милая?», — сказал Сергей, теперь уже с презрением в голосе. «Ты сама напрашивалась на это». Невысокий мужчина, еще не произнесший ни слова, ухмыльнулся ей, его глаза были темными, от злобного намерения, от которого у нее мурашки, по коже побежали. «А если хочешь узнать всю историю, — продолжил Сергей низким, многозначительным тоном, — у меня есть, кое-что на потом. Видео, если хочешь». Он откинулся назад, затягиваясь сигаретой, и протянул ей мобильный телефон.

— Пойдем со мной покурим, и я покажу тебе все. Смысл был ясен: «У него было больше, чем просто фотографии, и он не собирался отпускать ее безнаказанно. Она чувствовала себя в ловушке, стены кафе сжимались вокруг нее, и тяжесть ее положения становилась все больше с каждой секундой. Но ей нужно было узнать правду, какой бы болезненной она ни была». Дрожащей рукой Галина Ивановна взяла предложенную сигарету и последовала, за Сергеем на улицу, ее мысли метались, от страха и отчаянной надежды, что все это было, какой-то ужасной ошибкой.

Выйдя на улицу, Сергей отвел ее в темный угол переулка, где вонь мусора и мочи смешивалась с едким запахом его сигареты. Он прислонился к кирпичной стене, его глаза сверкали извращенным возбуждением, когда он листал страницы своего мобильного телефона. Экран вспыхнул, показав видео, от которого у Галины Ивановны кровь застыла в жилах. На зернистой записи было видно ее собственное обнаженное тело, освещенное вспышкой камеры, в то время как незнакомая ей собака входила в нее, ее ноги были раздвинуты, а тело двигалось в ритме ее жестоких движений. Она смотрела, застыв в шоке, как разворачивалась сцена, ее лицо искажалось, от смеси удовольствия и боли, рот был открыт в беззвучном крике экстаза. Звук был достаточно четким, чтобы разобрать ее стоны, слова «Да», и «Еще», перемежались с хрипами животного. У нее сжался желудок, желчь подступила к горлу, когда она пыталась сопоставить увиденное с реальностью, с которой проснулась.

Галина Ивановна почувствовала руку на своем плече и вздрогнула, поняв, что это Сергей. Его ухмылка стала шире, когда он увидел ее реакцию. «Тебе понравилось, не так ли?», — сказал он низким, насмешливым рычанием. «Ты умоляла об этом, как сука в течке». Видео продолжалось, отвратительное свидетельство ее насилия, и она не могла оторвать глаз, от экрана. Когда оно закончилось, Сергей посмотрел на нее с ожиданием, его взгляд был вызовом. «Думал, ты вернешься за добавкой, не так ли?». Его слова ударили ее, как кувалда, и Галина Ивановна с ужасом поняла, что попала прямо в их ловушку. Ужас, от увиденного все еще не давал ей покоя, реальность ее положения обрушивалась на нее, как стены ее собственного личного ада. Ей нужно было сбежать, найти способ справиться, со всем этим, как-то пережить чудовищную правду, которая открылась. Но сейчас все, что она могла делать, это стоять там, дрожа, пока холодный воздух переулка окутывал ее, словно саван, скрывая от мира, который только что разлетелся на миллион кусочков.

Она с трудом вырвалась, из объятий чудовищ, разрушивших её самосознание, их насмешки эхом отдавались в её ушах, когда она, спотыкаясь, вернулась в холодные объятия ночи. Галина Ивановна остановила такси, её дрожащая рука едва смогла назвать водителю свой адрес, и она рухнула на заднее сиденье. Дома она заперла дверь и прислонилась к ней, её дыхание прерывалось прерывистыми вздохами, когда она пыталась собрать воедино обломки своей реальности. Видеоролик крутился у неё в голове, по кругу, её собственные стоны наслаждения преследовали её, когда она вспоминала боль и унижение, которые она испытала всего несколько часов назад.

Как она могла получать, от этого удовольствие? Как её тело могло предать её таким ужасным образом? Вкус желчи усиливался, во рту, и она едва добежала, до раковины в ванной, прежде чем её сильно вырвало, содержимое желудка брызнуло на фарфор раковины. Несмотря на отвращение, она не могла отделаться, от образа себя на экране, извивающейся с животной страстью, которой она никогда прежде не знала. Ее мысли выходили, из-под контроля, когда она пыталась примирить женщину, которой она всегда была, с той, которую увидела на видео. Нежная боль между ног постоянно напоминала ей, о том извращенном акте, которому она подверглась, и она почувствовала, как подступают слезы, когда поняла, что кошмар не закончился, — он только начался.

В ту ночь, не в силах избавиться, от ярких образов, запечатлевшихся в ее памяти, Галина Ивановна оказалась в одиночестве в своей квартире, и эхо грязного переулка возле кафе преследовало ее каждую минуту бодрствования. Ее рука, дрожащая, от смеси страха и тревожного возбуждения, которое она не могла объяснить, потянулась к теплу между ног. Она лежала на кровати, холодные простыни касались ее разгоряченной кожи, и она закрыла глаза, видео проигрывалось в ее сознании, как извращенное домашнее видео. Она начала прикасаться к себе, сначала осторожно, но с возрастающей силой, имитируя грубые, настойчивые движения собаки.

Ее крики становились громче, отражая звуки, которые она слышала на видео, — отчаянные, животные и наполненные странной смесью удовольствия и боли. По мере того, как ее оргазм нарастал, она не могла не чувствовать предательство собственного тела, реагирующего на тот самый акт, который так ее оскорбил. Ее стоны становились все более неистовыми, подстраиваясь, под ритм движений собаки из видео, и она шептала: «Да», и «Еще», ее голос был призрачным подобием ее собственного. Когда наступил кульминационный момент, это была бурная волна освобождения и отвращения, оставившая ее дрожащей и рыдающей, ее душа ощущалась такой же разбитой, как зеркало, отражающее чудовище, в которое она превратилась.

Следующим утром, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь щели в шторах, Галина Ивановна лежала, запутавшись в пропитанных потом простынях, ее тело, все еще дрожало, от бурной ночи самопознания. Воспоминания, о собственном предательстве, о реакции ее тела на отвратительные образы, прокручивались в ее сознании, словно немая пленка разврата, от которой она не могла убежать.

Несмотря на ужас, она задавалась вопросом, каково это на самом деле, это первобытное, дикое чувство этой чуждой встречи. Слова доктора эхом отдавались в ее мыслях, — физического риска не было, только психологические мучения, с которыми она теперь столкнулась. Предложение Сергея, о большем, извращенное искушение предаться самым темным уголкам своей души, шепталось в ее голове. Сможет ли она сделать это снова, на этот раз добровольно, для себя?

Эта мысль вызвала дрожь по спине, трепет, который был одновременно сбивающим с толку и ужасающим. Неужели она действительно так потеряна, так отчаянно жаждет вкусить запретное? Или же это было желание вернуть себе хоть, какое-то подобие контроля над тем, что у неё отняли? С тяжёлым сердцем и чувством страха она понимала, что должна взглянуть правде в глаза, — нравилось ей это или нет, она изменилась, навсегда отмечена событиями той роковой ночи. И по мере того, как день тянулся перед ней, она гадала, по какому тёмному пути приведёт её это откровение и найдёт ли она, когда-нибудь в себе силы, чтобы выбраться, из него.

С вновь обретенной решимостью, или, возможно, просто отчаянной потребностью ухватиться, за хоть какое-то подобие нормальной жизни, Галина Ивановна снова оказалась в кафе, ставшем эпицентром ее личного ада. Она глубоко вздохнула и подошла к стойке, заказав крепкий алкогольный коктейль, чтобы успокоить нервы. Галина Ивановна чувствовала на себе взгляды посетителей, некоторые любопытные, другие полные понимающих взглядов, от которых у нее мурашки бежали по коже.

Заметив Сергея, за тем же столиком, она собралась с духом и подошла к нему с натянутой улыбкой. Он поднял голову, в его выражении лица смешались удивление и самодовольное удовлетворение. «Вернулась, за добавкой?», — съязвил он, его голос звучал как насмешка, от которой у нее по спине пробежал холодок.

— Просто выпить, — ответила Галина Ивановна твердым голосом, несмотря на дрожь внутри. Она села рядом с ним, тяжесть событий вечера давила на нее. Они разговаривали, их разговор был танцем полуправды и завуалированных угроз, воздух был пропитан невысказанным пониманием того, что произошло. По мере того как алкогольные напитки лились рекой, напряжение между ними начало спадать, или, возможно, это просто алкоголь притуплял боль.

Сергей наклонился ближе, от его дыхания пахло смесью застоявшихся сигарет и коньяка. «Знаешь, в тот вечер, я тебя очень страстно трахал», — прошептал он, касаясь ее бедра. Галина Ивановна напряглась, у нее сжался желудок, но она заставила себя улыбнуться, подыграть. «А еще, меня трахал пёс», — ответила она, ее голос был соблазнительным мурлыканьем, которое не совсем соответствовало смятению в ее сердце.

Они обменялись номерами мобильных телефонов, цифры были молчаливым обещанием чего-то большего, и она почувствовала извращенный трепет, от обретенной власти. Выходя из кафе, холодный ночной воздух ударил ее по лицу, словно жестокий удар реальности, и она поняла, что играет с огнем. Но в тот момент, когда пламя желания и страха лизало ее душу, она также знала, что готова встретить все, что будет дальше.

Следующие дни были, для Галины Ивановны сплошным потоком противоречивых эмоций, поскольку она оказалась втянута в извращенную игру в кошки-мышки, с Сергеем. Его сообщения становились все более откровенными, полными графических описаний извращенных действий, которые он запечатлел на видео, и унизительных вещей, которые он хотел бы сделать с ней снова. Сначала она испытывала отвращение, одна только мысль, о повторном переживании этого кошмара вызывала у нее тошноту. Но с каждым днем ? Галина Ивановна замечала странные перемены в себе. Отвращение начало уступать место чему-то другому, чему-то темному и манящему, словно зову сирены, из глубин ее души. Несмотря на свои опасения, она обнаружила, что ее пальцы сами потянулись к мобильному телефону, и ответы становились все менее робкими и все более нетерпеливыми с каждым обменом сообщениями. Ее ответы все, еще были кокетливыми, с оттенком страха, но в них содержалась искра любопытства, которую она не могла игнорировать.

Каждое сообщение вызывало у нее трепет, опасный коктейль возбуждения и ужаса, заставлявший ее сомневаться в собственном здравомыслии. И всё же она продолжала вступать в контакт, потребность понять коварную реакцию своего тела на его разврат перевешивала страх, терзавший её изнутри. Она знала, что играет с огнём, но пламя желания, лизнувшее её мысли, становилось слишком сильным, чтобы ему сопротивляться. И вот, в тишине и уединении своей квартиры, она ждала его следующего сообщения, её сердце бешено колотилось, от предвкушения и тревожного желания, которое она больше не могла отрицать.

Экран её мобильного телефона освещал тёмную комнату, отбрасывая призрачный свет на её искажённое лицо, когда она перечитывала последнее сообщение Сергея. Слова «Тебе понравилось, не так ли?», дразнили её, эхом отдаваясь в её голове, словно неумолимый бой барабана. Её большой палец завис над клавиатурой, дрожа от тяжести признания, которое она собиралась сделать. Сделав глубокий, прерывистый вдох, она напечатала свой ответ: «Да, я не могу лгать. Одна мысль об этом меня возбуждает».

В тот момент, когда она нажала «Отправить», её захлестнула волна страха и восторга, отчего у неё закружилась голова. Ожидание его ответа было мучительным. Когда, он наконец пришёл, она почувствовала, как по ней пробежал электрический разряд. «Молодец, — написал Сергей. — Почему бы тебе не прийти сегодня вечером, и мы покажем тебе, чего ты лишилась?». Сердце бешено колотилось, когда она читала сообщение. Перспектива пережить кошмар заново, теперь казалась извращенным искушением, которое она почти ощущала на вкус.

Мысль о грубой, животной страсти собаки вызвала у нее дрожь возбуждения, смешивающуюся, со страхом, сжимавшим желудок. Неужели она действительно собирается это сделать? Неужели она поддастся болезненным желаниям, которые вырвались наружу? Галина Ивановна смотрела на мобильный телефон, казалось, целую вечность, ее пальцы были готовы либо принять, либо отклонить его предложение. Комната словно кружилась вокруг нее, пока она боролась, со своей совестью, стены сжимались, а тяжесть ее решения становилась все больше. Граница между здравомыслием и развратом, никогда не казалась такой тонкой, и она знала, что, переступив ее, пути назад не будет. И все же зов сирены становился громче, пламя желания разгоралось все сильнее, и она чувствовала, как часть ее шепчет: «Да, рискни, прими предложение». Сердце бешено колотилось в груди, она начала печатать, в голове у нее бурлили страх и волнение, когда она размышляла, о судьбе, которая ее ожидает.

Как, только Галина Ивановна напечатала слово «Да», что-то внутри неё сломалось. Холодная волна реальности накрыла её, и она почувствовала тяжесть своего решения, словно петля, затягивающаяся на шее. В комнате внезапно стало душно, стены сжались, и она вздрогнула, осознав, что совершила ужасную ошибку. Острые ощущения неизвестности были соблазнительным шёпотом в её ухе, но теперь они превратились в оглушительный рёв, грозящий поглотить её целиком. Она почувствовала, как желчь подступает к горлу, комната закружилась, когда осознание того, что она только что сделала, ударило её, как кувалда. Мысль, о встрече с Сергеем и монстром, с которым он её познакомил, внезапно стала невыносимой, и ей больше всего хотелось укрыться в безопасности собственного разума. Но было слишком поздно. Сообщение было отправлено, жребий брошен, и теперь она безвозвратно оказалась в кошмаре, созданном ею самой.

Дрожащими руками Галина Ивановна смотрела на экран, наблюдая, как облачко сообщения стало синим, сигнализируя о получении. Мгновение спустя появилась карта, на которой был указан его адрес в другом районе города. Имя «Сергей», теперь казалось ей гораздо менее реальным, гораздо менее человечным, когда до нее дошло суровое осознание того, что ей предстояло сделать. Она превратилась в мотылька, безвозвратно тянущегося к пламени собственного уничтожения. Адрес маячил перед ней, врата в мир боли и наслаждения, о котором она и представить себе не могла.

Ее холодные и бесчувственные пальцы начали двигаться с точностью, которая противоречила хаосу в ее сознании. Она выбирала наряд на вечер, каждую деталь подбирая с отстраненной, методичной тщательностью. Словно марионетка на ниточках, дергаемых силами, неподвластными ее контролю, она одевалась в одежду, которая шептала, о покорности и желании. Ткань была второй кожей, тюрьмой, созданной ею самой. Отражение в зеркале было незнакомцем, существом ночи, готовым принять тени, которые звали ее по имени.

Комната казалась ей чужой, стены сжимались, словно сама судьба. Воздух был пропитан предвкушением, отягощен запахом страха и возбуждения — мощным коктейлем, который одновременно опьянял и отталкивал ее. Она была роботом, запрограммированным извращенными желаниями, укоренившимися в ее психике, и ей не оставалось ничего другого, как следовать по предначертанному пути.

Галина Ивановна вызвала такси, ее дрожащая рука едва удерживала мобильный телефон, пока она постукивала по экрану. Цифровые сигналы и приближающиеся фары машины пронзили тишину ночи, разрушив иллюзию покоя, за которую она отчаянно цеплялась. Забравшись на заднее сиденье, она назвала водителю адрес, слова застряли у нее в горле, как песок во рту. Поездка казалась вечностью, движение машины было тошнотворным напоминанием, о смятении внутри. Галина Ивановна наблюдала, как мимо проносятся огни города, неоновые вывески отбрасывали болезненную бледность на ее лицо, каждая из них была безмолвным судьей ее падения в бездну.

Ее мысли вихрем кружились, словно торнадо, представляя собой хаотичную смесь страха, гнева и странного, необъяснимого возбуждения. Она не могла поверить, что делает это, не могла постичь, до какой глубины она упала. Кожаное сиденье было холодным на голой коже, резко контрастируя с лихорадочным жаром ее тела, ткань словно шептала безмолвное предупреждение, которое она предпочла игнорировать. Взгляд водителя встретился с ее взглядом в зеркале, и она выдавила улыбку, надеясь скрыть смятение в глазах. Машина резко остановилась, и она поняла, что прибыла к вратам ада, по адресу, который ей прислал Сергей. У нее сжался желудок, инстинктивный протест против ужасов, с которыми ей предстояло столкнуться.

Дом возвышался перед ней, террасное чудовище, словно пульсирующее зловещей энергией. Краска облупилась с дерева, обнажая каркас его конструкции, словно истлевшую кожу разлагающегося трупа. Окна были темными, но она почти чувствовала взгляд за ними, наблюдающий за ней, ожидающий. Она глубоко вздохнула, холодный ночной воздух пронизывал легкие, и вышла из такси. Дверь захлопнулась за ней, эхом разносясь, по пустынной улице, словно выстрел. Она расплатилась с водителем, его взгляд задержался на ней на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он уехал, оставив ее одну в тени чудовища, с которым она решила столкнуться.

Ее сердце бешено колотилось в груди, словно у птицы в клетке, отчаянно пытающейся вырваться на свободу. Уличные фонари отбрасывали длинные, зловещие тени на тротуар, тянувшиеся, как руки проклятых, к ней, шепча о судьбе, которая ее ожидает. Галина Ивановна чувствовала пульсацию в кончиках пальцев, когда подняла руку, чтобы постучать, и звук эхом разносился по ночи, словно похоронный звон.

Дверь, со скрипом открылась, и перед ней предстала похотливая ухмылка Сергея. Его взгляд скользнул по ней, и она почувствовала себя куском мяса на рынке. Он высунул язык и облизнул губы с таким голодом, что ей захотелось убежать. Но она не сдержалась. Вместо этого она подошла ближе, привлеченная чарующим зовом сирены, который заманил ее в этот момент.

— Добро пожаловать обратно, милая, — промурлыкал Сергей, его голос был похож на змею, скользящую в ночной тишине.

— Вижу, ты не смогла устоять.

Ее сердце колотилось как барабан, каждый удар был беззвучным криком ужаса и волнения. «Я...», — начала она дрожащим шепотом.

— Ах, не нужно говорить, — сказал Сергей, и по его лицу расплылась волчья ухмылка. Его глаза сверкали хищным светом, от которого у нее закрутило живот, но ноги сами понесли ее через порог, в логово ее самых темных желаний.

Гостиная представляла собой лачугу, заваленную пустыми пивными банками и коробками, из-под пиццы, в ней смешивался слабый собачий запах с затхлым ароматом мужского мускуса. В углу на грязном матрасе лежал пёс, его глаза блестели в тусклом свете. Он посмотрел на неё, его хвост стучал по полу, приветствуя её совсем не дружелюбно.

— Не беспокойся о нём, — сказал Сергей, в его голосе слышалась нотка веселья.

— Вы двое уже знакомы друг с другом.

Взгляд Галины Ивановны метнулся к собаке, сердце бешено колотилось. Хвост пса продолжал стучать, ритм которого, казалось, пронизывал и ее собственное тело. Глаза собаки были темными и полными понимания, хранящими тайну, от которой по спине пробежал холодок. Она почувствовала странную смесь ужаса и очарования, танец эмоций, которого никогда прежде не испытывала.

Сергей проводил ее к дивану, грязному предмету мебели, который явно видел лучшие времена. Он протянул ей стакан, наполненный янтарной жидкостью. Запах виски был успокаивающим бальзамом в душной комнате. Она сделала глоток, чувствуя знакомое тепло в горле, которое распространялось вниз к желудку. Алкоголь помог снять напряжение в мышцах. Галина Ивановна села, пружины застонали под ее весом, и наблюдала, как Сергей устроился рядом с ней. Его рука скользнула к ее бедру, тяжелое, словно излучающее тепло сквозь ткань ее платья.

— Я знал, что ты вернешься, — сказал Сергей тихим шепотом, который, казалось, пронизывал ее до костей.

— Тебе понравилось, правда?

Галина Ивановна сделала прерывистый вдох, виски обжигал горло, словно огонь истины. «Я ничего не помню», — прошептала она, переводя взгляд с собаки на Сергея. «Всё... Расплывчато».

Сергей усмехнулся, его рука скользнула выше по ее бедру. «Не волнуйся, у нас еще много времени, чтобы освежить память». Его пальцы сжались, в них смешались обещание и угроза.

— Но... Но я не помню, — возразила Галина Ивановна, ее голос был слабым протестом против бури эмоций, захлестнувшей ее.

— Не волнуйся, — улыбка Сергея стала шире, словно у Чеширского кота в сошедшем с ума мире, — «Для этого и был этот маленький «Дополнительный ингредиент», в твоем напитке. Чтобы ты отлично провела время».

Глаза Галины Ивановны расширились, от ужаса, когда кусочки головоломки встали на свои места. «Ты... Ты меня накачала наркотиками?», — с трудом выдавила Галина Ивановна слова, горькие и тягучие на языке.

— Да, милая, — поправил Сергей, не срываясь с улыбки. «Это же часть веселья, правда? Создает нужное настроение». Его рука скользнула выше по ее бедру, большой палец вычерчивал жестокий круг, от которого у нее мурашки бежали, по коже. «И ты, устроила настоящее представление».

Ее взгляд метнулся к стакану в руке, в котором игриво кружился виски. «Что... Что ты сделал?», — пробормотала Галина Ивановна, едва слышно.

— Не волнуйся, дорогая, — усмехнулся Сергей, все еще сжимая ее бедро. «Это просто виски, если только ты не предпочтешь коктейль?». Он указал на бутылки, выстроенные на столе, каждая из которых была безмолвным напоминанием о разврате этого вечера. «Мы всегда можем добавить что-нибудь еще, если хочешь. Знаешь, ради старых добрых времен».

Мысли Галины Ивановны метались, комната кружилась вокруг нее, словно аттракцион, из ада. Она чувствовала, как ткань реальности растягивается, грозясь разорваться в любой момент. «Нет», — выдавила она из себя, голос ее был слабым протестом против бушующей внутри бури эмоций. «Мне не нужно ничего... Лишнего».

Улыбка Сергея не дрогнула, его рука по-прежнему крепко сжимала ее бедро. «Как хочешь, дорогая». Он откинулся назад, не отрывая взгляда от ее глаз, его хватка слегка ослабла. Воздух в комнате был пропитан предвкушением того, что должно было произойти, негласным договором, скрепленным потом на ладонях и дрожью в ее голосе.

По одному взмаху запястья экран телевизора ожил, мерцающий свет отбрасывал зловещую тень на всю комнату. Видео было на экране, в полном, бескомпромиссном HD-качестве, воспроизводя сцены ее самого страшного кошмара. Она смотрела, завороженная, как женщина на экране смотрела на нее в ответ, словно зеркало ее собственной души, погруженной в пучину неописуемого наслаждения. Звуки наполнили комнату: «Ее крики, влажные шлепки и глубокие, гортанные рычания пса. Это зрелище было одновременно ужасающим и завораживающим, словно автомобильная авария, от которой она не могла отвести взгляд».

Пёс, зверь из ее прошлого, теперь стоял перед ней, виляя хвостом в такт видео, не отрывая, от нее глаз. Он заскулил, издавая печальный звук, который, казалось, говорил о его собственных извращенных желаниях. Смех Сергея был словно нож в тишине, пронзающий напряжение, как раскаленная проволока. «Похоже, пёс наслаждается представлением», — сказал он, его рука все еще лежала на ее бедре, а хватка усиливалась, как в тисках. «Он скучал по тебе, милая. Мы все скучали».

Комната закружилась вокруг Галины Ивановны, виски смешивался с ужасом, разразившимся у нее на глазах. «Пожалуйста», — прошептала она, едва слышно.

— Я не хочу этого делать.

— Но ты же этого хочешь, дорогая, — голос Сергея был полон презрения, в его глазах читалось, что-то не совсем человеческое. «Ты умоляла об этом с той ночи».

Слова ударили ее как пощечина, эхом разносясь по комнате, словно звон похоронного колокола. Ей хотелось закричать, убежать, но ноги были, как свинцовые. Видео продолжалось, женщина на экране была искаженным отражением ее самой, извивающейся в страсти, в которой одновременно присутствовали ужас и экстаз. А пёс, не отрывая от нее взгляда, словно ждал, с нетерпением ожидая начала представления.

— Разденься! — голос Сергея звучал как приказ, словно щелчок кнута в застоявшемся воздухе.

Ее руки, дрожащие от смеси страха и тревожного предвкушения, начали подчиняться. Ткань платья скользнула по ее телу, словно ласка возлюбленного, обнажая бледную кожу, изуродованную грубыми объятиями лап пса. Галина Ивановна почувствовала, как прохладный воздух коснулся ее кожи, вызывая мурашки по коже, каждая из которых была безмолвным криком протеста. Ее взгляд был прикован к Сергею, она искала проблеск человечности в бездне, поглотившей его целиком. Но все, что она нашла, — это голод, отражающий голод пса, голод, который, казалось, рос с каждым обнаженным сантиметром кожи.

— Чёртова шлюха, — пробормотал Сергей, слова звучали как мрачное благословение. Его рука оторвалась от её бедра, скользя по жгучему следу вверх по телу, чтобы обхватить грудь, а большой палец подтолкнул сосок, доведя его, до твёрдого состояния. Боль была искрой, разжигающей пламя возбуждения, которое, как ей казалось, уже погасло. Слово эхом отдавалось в её ушах, насмешкой, которая, казалось, резонировала в самой её душе. Она была как мотылёк, летящий на его пламя, притягиваемый огнём, несмотря на жгучую боль.

Его два пальца скользнули внутрь, неуступчивые и требовательные, это вторжение стало суровым напоминанием о ночи, которую она надеялась забыть. Галина Ивановна прикусила губу, чтобы подавить вздох, ее взгляд был прикован к Сергею, она искала в нем чудовище, которое его овладело. Но она видела лишь того же мужчину, с которым разговаривала в кафе, того же мужчину, чьи сообщения заставляли ее сердце биться чаще и вызывали мурашки, по коже.

— Ты вся возбуждена от меня, — прошептал Сергей, его дыхание было горячим и отвратительным. Эти слова вызвали у нее дрожь по спине, осознание предательства, со стороны ее тела стало, для нее ударом в лицо. Она наблюдала, как его глаза потемнели, от удовлетворения, когда он двигал пальцами взад и вперед, его большой палец обводил пучок нервов, которые посылали по ней разряд электричества. Ее тело откликалось, несмотря на крики разума, ее бедра двигались в непроизвольном танце, отражающем ритм видео, воспроизводимого на экране телевизора.

— Не надо, — выдавила Галина Ивановна, едва слышно шепча. Но протест был пустым, дрожь в голосе выдавала ложь. Его ухмылка стала шире, словно хищник, наслаждающийся страхом своей жертвы.

— Ну же, дорогая, — уговаривал Сергей, его голос был таким ласковым, что по ее спине пробежала дрожь отвращения. «Ты же знаешь, что хочешь этого. Ты же знаешь, что тебе это нравилось раньше».

Комната была окутана тенями и отчаянием, виски разливал в её жилах зловещее тепло. Галина Ивановна чувствовала, как её тело движется почти само по себе, колени с глухим стуком ударялись, о липкий ковёр. Запах виски и собачьего семени наполнял её ноздри, ядовитый букет, словно насмехавшийся над реальностью её положения. Ткань её платья словно пленила её талию, резко напоминая о её уязвимости.

— Хорошая девочка, — промурлыкал Сергей, его голос в тишине был подобен шипению змеи. Его глаза были, как черные дыры, в них бурлила неутолимая жажда. Он стоял перед ней, брюки сползали к лодыжкам, словно сброшенная вторая кожа. Его эрекция была чудовищной, резко контрастируя с тем мужчиной, которого она, как ей казалось, знала.

Сердце Галины Ивановны бешено колотилось в груди, словно дикий жеребец, отчаянно пытавшийся вырваться, из клетки. Колени были в синяках, от жесткого ковра, а взгляд ее не отрывался от этого отвратительного предмета перед ней. Она почувствовала, как слеза скатилась по щеке, оставляя за собой след отчаяния, падая на пол.

Эрекция Сергея покачивалась перед ней, словно монолит мужского превосходства и разврата. Его запах, отвратительная смесь мочи и похоти, наполнил ее ноздри. Его рука обхватила затылок, хватка была крепкой и непреклонной.

— Открой рот, — приказал Сергей, его голос звучал как мрачная симфония доминирования.

Тело Галины Ивановны, казалось, двигалось само по себе, ее рот приоткрылся, чтобы принять его. Вкус был горьким, смесь страха и отвращения, покрывшая ее язык. И все же, когда его член скользнул между ее губ, она почувствовала незваное тепло, разливающееся по ее телу, предательство, от которого ей хотелось закричать. Ее глаза наполнились слезами, соленые слезы смешались с пред семенной жидкостью, покрывавшей ее рот. Видео продолжалось, женщина на экране была жуткой кукловодкой, дергающей за ниточки собственного унижения.

— Вот так, — настаивал Сергей, его голос звучал, как мрачная симфония наслаждения. «Соси меня, как шлюха, которой ты являешься».

Эти слова вызвали у Галины Ивановны шок, смесь боли и возбуждения, которую она не могла понять. Её губы двигались с почти инстинктивной ловкостью, язык скользил, по его набухшей плоти, губы были сжаты и полны желания. Несмотря на ужас ситуации, она чувствовала странное удовлетворение, тёмное волнение, которое, казалось, пульсировало в её венах с каждым ударом сердца.

— Мм...м, да, — простонал Сергей, крепче сжимая её голову. «Ты такая хорошенькая маленькая шлюшка, правда?».

Внезапный взрыв лая пса пронзил воздух, какофония возбуждения, казалось, сотрясла сами основы комнаты. Взгляд Сергея метнулся к собаке, выражение его лица напряглось, от раздражения. «Черт», — пробормотал Сергей, вырвав член изо рта Галины Ивановны с влажным хлюпаньем. «Похоже, наш пёс жаждет присоединится к нам».

Галина Ивановна испытала странное сочетание облегчения и разочарования. Резкий укол его члена резко контрастировал с теплом, которое нарастало в её душе. Она посмотрела на него, её глаза были широко раскрыты и затуманены, рот всё ещё открыт, беззвучно произнося «о» неудовлетворённой потребности. Видео продолжало воспроизводиться, женщина на экране достигала кульминации с животным, звук её удовольствия был эхом того, что Галина Ивановна почти почувствовала.

Глаза Сергея сузились, на губах искажённая усмешка. «Похоже, ты жаждешь второго раунда, не так ли?». Он отступил, его эрекция стояла во весь рост, безмолвный страж его доминирования.

— На четвереньки вставай! — рявкнул Сергей, его голос, словно удар кнута, пронзил ее душу. Галина Ивановна почувствовала, как закружилась комната, а виски разлился по ее крови, словно предательское тепло. С рыданием она подчинилась, ее тело двигалось с отрывистой покорностью, которая казалась почти отрепетированной.

Ковер был холодным и липким, его волокна впивались в колени, словно зубы хищного зверя. Комната вокруг нее была вихрем теней, единственный свет исходил, от мерцающего телевизора, отбрасывая болезненную бледность на ее обнаженное тело. Воздух был пропитан запахом мужского желания и мускусным ароматом пса, — сильным коктейлем, от которого у нее скручивало желудок и сжималось влагалище.

Тяжёлая рука Сергея давила ей на поясницу, прижимая её к полу с такой твёрдостью, которая не терпела возражений. «Ну же», — проворковал он, сладость его голоса резко контрастировала с тем чудовищем, которым он себя показал.

— Позволь моему псу подарить тебе незабываемые впечатления.

Тело Галины Ивановны дрожало, от смеси ужаса и тревожного предвкушения, от которого ее тошнило. Виски в ее организме бушевал, как торнадо, комната раскачивалась и кружилась вокруг нее. Мерцающий свет телевизора отбрасывал тени на ее лицо, женщина на экране теперь была безмолвным, осуждающим призраком, наблюдающим, за каждым ее движением. Галина Ивановна чувствовала тепло дыхания пса на своей коже, возбуждение собаки было ощутимым.

— Молодец, — проворковал Сергей, сладость его голоса резко контрастировала с чудовищем, скрывающимся под поверхностью.

— А теперь позволь моему псу показать тебе, как хорошо провести время.

Комната кружилась, как адская карусель, а виски в её организме был коварным союзником. Галина Ивановна почувствовала тяжесть руки Сергея на своей спине, его прикосновение словно клеймо, прожигающее кожу. Воздух был насыщен запахом мужской похоти и мускусным ароматом пса, — отвратительным коктейлем, который одновременно отталкивал и возбуждал её. Колени впивались в липкий, испачканный ковёр, ткань платья словно тюрьма обвивала её талию, напоминая об ужасах, которые она приняла, как свою судьбу.

И тут, внезапный, резкий момент, мир изменился. Мощное, пушистое присутствие прижалось к ней, горячее дыхание собаки обдало ее шею и ухо. Температура в комнате резко подскочила, ее кожа стала влажной, от смеси страха и возбуждения, которое она не смела признать. Смех Сергея был похож на шипение змеи в тенях, его слова, — на мрачную симфонию разврата.

— Вставай, мальчик, — поторопил пса Сергей, направляя рукой массивную фигуру своего пса.

Тело Галины Ивановны задрожало, когда вес пса обрушился ей на спину, его лапы крепко уперлись в бедра. Давление было огромным, суровым напоминанием о ее уязвимости и силе собаки. Кончик члена пса, горячий и настойчивый, проникал в нее, стремясь войти в её «Детородную дырочку». Каждый удар вызывал в ней волну боли и ужаса, но она не могла не чувствовать извращенного возбуждения, ее разум кричал в знак протеста, когда тело начало ее предавать.

— Сере... Пожалуйста, — прошептала Галина Ивановна, ее голос дрожал, словно эхо, разносилось по темной комнате. Но даже умоляя, она чувствовала, как ее собственное тело откликается: «Бедра дрожали, а влагалище покрылось нежелательным возбуждением».

— Тише, не торопись, — пробормотал Сергей, нежно поглаживая её волосы, а другой рукой направляя огромный член пса к её волосатому входу, во влагалище. «Тебе это понравится. Обещаю».

В комнате царила какофония звуков, — прерывистое дыхание пса, хриплое дыхание Сеогея и отвратительный скрежет соприкосновения плоти и плоти на экране телевизора. И всё же, посреди этого хаоса, Галина Ивановна почувствовала, как её охватывает странное спокойствие, ощущение неизбежности, которое было одновременно пугающим и опьяняющим.

Член пса проник в нее, это вторжение стало жестоким напоминанием о ее самом страшном кошмаре. Однако, по мере того, как боль нарастала, нарастало и тепло в животе, пульсирующее желание, казалось, пересиливало ужас. Толчки пса становились все более настойчивыми, каждый из них приближал ее к грани безумия.

Ее глаза закатились, беззвучный крик застрял в горле. Мир, за пределами комнаты растворился в небытии, оставив лишь троих, — Галину Ивановну, Сергея и пса, — сплетенных в танце унижения. Шерсть собаки была грубой и слегка пахла мускусом, запахом, который, казалось, проникал в каждую ее часть. Рука Сергея оставалась в ее волосах, его хватка постоянно напоминала о власти, которую он имел над ней.

Боль нарастала, каждый удар был сокрушительным, словно молот, пронзающий ее душу, но вместе с ним приходило такое сильное наслаждение, что перехватывало дыхание. Виски приглушил остроту ощущений, оставив лишь первобытные, необработанные чувства, которые, казалось, резонировали в самой глубине ее костей. Комната затуманилась, тени обманывали зрение, создавая ощущение, будто она парит, оторванная от своего тела.

Рычание пса наполняло комнату, его огромный член проникал в ее глубины с такой силой, которая, казалось, бросала вызов логике. Каждый раз, когда он вынимал его, Галина Ивановна чувствовала странную пустоту, отчаянную потребность в том, чтобы он снова наполнил ее. Боль была зовом сирены, ведущей ее все ближе и ближе к краю темного забвения, о существовании которого она и не подозревала. И все же, среди этого хаоса, она находила извращенное утешение, ее тело двигалось в ритме с жестоким совокуплением пса.

Рука Сергея в ее волосах была словно привязью, удерживающей ее на полу в этой адской реальности. Его дыхание было горячим и прерывистым, а его ободряющие шепот, — искаженной симфонией удовольствия и боли. «Прими это, детка», — прошипел он, его голос был темной лаской, от которой, по ее спине пробежали мурашки. «Ты так хорошо справляешься c псом».

Зажмурив глаза, Галина Ивановна пыталась отгородиться от мира, но звуки и запахи вторглись в ее сознание, представляя собой ядовитый коктейль, из унижения и возбуждения. Комната была наполнена потом и запахом собаки, какофонией ощущений, которая, казалось, лишала ее самой человечности. И все же, по мере того как движения пса становились все интенсивнее, росло и странное тепло в ее душе, коварный огонь, который, казалось, пожирал ее изнутри.

Виски сделал свое дело, окутав ее пеленой онемения, позволившей ей пережить немыслимое. Боль была живой, словно змея, обвивающая позвоночник и высовывающая язык, угрожая ее рассудку каждым жестоким толчком. И все же, с каждым вздохом и стоном, которые она не могла сдержать, Галина Ивановна чувствовала извращенное возбуждение, темную искру, которая, казалось, подпитывала огонь, горящий в ее животе.

— Да, именно так, — голос Сергея был далёким эхом, проводником сквозь лабиринт её унижения. «Забери всё, шлюха». Эти слова словно клеймо, врезавшееся в её душу, оставивший след, который, никогда не исчезнет.

Ее глаза резко распахнулись, комната погрузилась во тьму и похоть. Галина Ивановна увидела свое отражение на экране телевизора, искаженное изображение, одновременно ужасающее и волнующее. Женщина на экране была ею, но в то же время не ею, погруженной в тиски страсти, которая не принадлежала ей. Осознание настигло ее, как удар грузовика, тошнотворный толчок, от которого у нее закрутило в животе. Ее насиловал пёс, то самое существо, которое так жестоко изнасиловало ее раньше. Весь этот ужас был подобен густому туману, окутывающему ее своей холодной, липкой хваткой. И все же, среди тумана, она нашла странное утешение, тепло, которое, казалось, пульсировало с каждым толчком.

Твёрдый бугорок «Собачьего узла», нарастал, образуя гребень, который растягивал её влагалище, за пределы её возможностей. Каждый толчок, от пса вызывал у неё приступ агонии, но вместе с ним приходило извращённое удовольствие, столь же сбивающее с толку, сколь и интенсивное. Её дыхание перехватило, беззвучный крик застрял в горле, когда Галина Ивановна почувствовала, как её тело начинает сокращаться, оргазм нарастает, словно шторм на море. Её глаза закатились, слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку, когда она поддалась тёмному приливу, грозившему её утопить.

И тут было, уже слишком поздно. «Собачий узел», был настолько огромным, настолько невероятно массивным, что, когда он полностью вошёл в её влагалище, пути назад не было. Сергей крепче сжал её волосы, его голос прозвучал резким шёпотом ей в ухо. «Вот и всё, детка», — промурлыкал он, его слова резко контрастировали с чудовищем, нависшим над ней. «Теперь ты его сука. Забери всё что он тебе даст».

Стуки прекратились, боль сменилась тупой пульсацией, которая уступила место такому сильному возбуждению, что Галина Ивановна боялась, что вот-вот лопнет. Горячее дыхание пса обдало ее шею, его дыхание стало симфонией похоти, которая, казалось, наполняла сам воздух вокруг них. Ее тело, предавшее свою душу, дрожало от предвкушения, ее влагалище сжималось вокруг члена пса в отчаянной попытке удержать его глубоко внутри себя. Виски окрасил ее мир в оттенки серого, размывая границы между агонией и экстазом.

Галина Ивановна почувствовала это, тепло нарастало, словно огненный змей, извивающийся в ее животе. Оно распространялось по ее венам, как лесной пожар, расплавленная волна, грозившая поглотить все ее существо. И тут, без предупреждения, ее накрыло, — его горячие струи спермы, наполнявшие её влагалище, до краев. Ощущение было непохоже ни на что, что она когда-либо испытывала, наслаждение настолько сильное, что было почти невыносимым, наслаждение, которое, казалось, разбило ее сущность на миллион кусочков.

Задыхаясь и дрожа, Галина Ивановна подняла глаза и увидела блестящие глаза Сергея и мобильный телефон в его руке, — цифровой вуайерист, запечатлевший ее самый первобытный, унизительный момент. Его собственная рука яростно ласкала его член, экран его устройства был зеркалом, отражающим ее лицо, — искаженное смесью страха, отвращения и неописуемого удовольствия. Его ухмылка была гротескной маской, похотливой ухмылкой, говорившей, о победе и обладании. Комната эхом отдавалась звуком его ласк, ритмичным контрапунктом к ее собственным прерывистым вздохам.

И тут это случилось, горячий выброс спермы, от Сергея, покрывший ее лицо мерзким клеймом, созданным им самим. Сперма была липкой и соленой, физическим воплощением пережитого ею насилия. Это было заявлением, о его власти, заявлением о том, что она, — его игрушка, которую он может использовать и выбрасывать, по своему желанию. Капельки спермы свисали с ее ресниц, извращенное украшение, которое, казалось, предопределило ее судьбу.

Ее взгляд встретился, со взглядом Сергея в зеркале, его собственный взгляд был торжествующим, рука все еще поглаживала его размягчающийся член. Комната представляла собой размытое пятно света и тени, мерцающее свечение телевизора отбрасывало гротескные очертания на стены. Виски сделал свое дело, оставив ее разум затуманенным, мысли, — запутанным клубком страха и возбуждения. И все же, посреди этого хаоса, она чувствовала странное отстраненность, словно наблюдала, за происходящим издалека.

Вес пса, теперь был утешением, теплым, пушистым объятием, которое, казалось, поддерживало ее, когда она разваливалась на части. Дыхание собаки стало тише, его бедра замерли. Его член оставался глубоко внутри нее, безмолвным заявлением о ее теле, декларацией его доминирования. Его жар, ощущение его спермы, вытекающей из нее, были суровым напоминанием о звере, которого она приняла в свою сущность.

Рука Сергея оставалась неизменной, напоминая о чудовищном существе, организующем её падение. Его пальцы перебирали её волосы, хватка почти незаметно усиливалась.

— Хорошая девочка, — пробормотал Сергей, его голос звучал как мрачная симфония одержимости.

— Ты так хорошо всё это перенесла.

Галина Ивановна лежала, тяжело дыша, ее тело дрожало от последствий оргазма, который был вырван у нее против ее воли. Тяжесть пса была утешением, которого она не хотела, но не могла отрицать, тепло зверя проникало в ее кости, словно зловещий бальзам. Ее разум сотрясался, от осознания того, что только что произошло, и пропитанная виски дымка ничуть не притупляла остроту ужаса. И все же, глубоко в глубине ее души тлел крошечный огонек, чего-то, еще, — извращенное чувство удовлетворения от того, что она выстояла, что она приняла на себя всю тяжесть извращенных желаний Сергея, не сломавшись.

— Молодец, — проворковал Сергей, его голос был приторно-сладким, от которого у Галины Ивановны мурашки бежали по коже. Он крепко держал рукой за холку пса, другая рука все еще была в ее волосах, удерживая ее на месте.

— Оставайся внутри нее, — приказал Сергей псу, его глаза блестели от желания, выходящего, за рамки физического.

Галина Ивановна всхлипывала, ее тело дрожало, словно клубок нервов и противоречивых эмоций. Толстый и горячий собачий член оставался глубоко внутри нее, узел не позволял ей вырваться из этой извращенной картины. Она чувствовала себя грязной, униженной, но коварная часть ее наслаждалась полнотой, тем, как это могущественное существо завладевало ею. Виски окутал мир туманом, но она чувствовала, как острые края реальности прорезают эту пелену, оставляя ее беззащитной и уязвимой.

Узел, отвратительное напоминание о доминировании собаки, начал уменьшатся. Давление ослабло, и она почувствовала, как мышцы ее влагалища сокращаются вокруг размягчающегося члена. Это было странное, почти утешительное ощущение, напоминание о том, что она пережила это нападение. Рука Сергея, все еще в ее волосах, постоянно присутствовала, напоминая о человеческом чудовище, которое организовало ее унижение.

Когда член пса выскользнул из неё, липкая теплота его спермы хлынула наружу, поток унижения, покрывший её бёдра и ковёр под ней. Галина Ивановна почувствовала странную смесь облегчения и потери, предательскую реакцию своего тела на прекращение этого чудовищного вторжения. Хватка Сергея на её волосах ослабла, его горячее дыхание коснулось её уха, когда он прошептал: «Хорошая девочка, ты всё это выдержала».

В комнате воцарилась оглушительная тишина, мерцание телевизора сменилось приглушенным гулом на заднем плане. Ее взгляд всматривался в тени, находя отражение собственного заплаканного лица, — искаженное зеркало того ужаса, который она, только что пережила. Ее тело казалось избитым и использованным, игрушкой, для их извращенных желаний. И все же, среди боли, было необъяснимое волнение, которое пронизывало ее насквозь, темная тайна, которую она не смела произнести вслух.

Рука Сергея скользнула от ее волос, оставив после себя холодную пустоту. Его взгляд встретился с ее взглядом в зеркале, безмолвный вызов, словно он осмеливался заставить ее отвести взгляд. Но она не могла, она была в ловушке отражения собственного унижения, ее душа была обнажена, для его взора. Тепло виски сменилось горьким вкусом реальности, и она была достаточно трезва, чтобы почувствовать, как сперма пса вытекает из нее, вязкое напоминание, о притязаниях зверя.

Довольный и тяжело дышащий пёс отошел, оставив её обнажённой и дрожащей на липком ковре. Комната была полна теней и болезненного света, мерцание телевизора отбрасывало мрачную тень на её обнажённое тело. Галина Ивановна не знала, что делать дальше, её мысли представляли собой запутанный клубок страха, гнева и тревожного возбуждения, которое, казалось, проникло в самую её душу. Она дышала прерывисто, каждый выдох был беззвучным криком, эхом отдававшимся в тишине комнаты.

Смех Сергея был холодным, металлическим звуком, от которого у нее по спине пробежал холодок.

— Похоже, тебе это понравилось больше, чем ты готова признать, — усмехнулся Сергей, небрежно бросив ей полотенце.

— Давай, приведи себя в порядок, сучка. Ты вся в сперме.

Ноги Галины Ивановны дрожали, когда она поднималась на колени, липкие следы похоти пса оставались на ее коже. Ее рука дрожала, когда она потянулась за полотенцем, не отрывая взгляда, от Сергея. Его самодовольная ухмылка была словно нож, вонзающийся ей в живот, каждый удар вызывал новую волну гнева и отвращения.

Ткань полотенца была грубой, царапая нежную кожу между ног, когда она вытирала следы своего насилия. Каждый взмах вызывал новую волну дрожи, холод полотенца резко контрастировал с жаром, который все еще ощущался внутри. Галина Ивановна чувствовала, как ткань цепляется, за набухшую кожу ее влагалища, болезненное напоминание, о жестоком акте, который она, только что пережила.

Ее платье было мятым, свидетельством ужаса, который произошел. Галина Ивановна подняла его, липкая влага от спермы и пота прилипла к нему, ткань словно шепнула историю разврата и унижения. Пятна, темная карта ее унижения, были словно обвиняющие глаза, смотрящие на нее в ответ, безмолвное обвинение в ее покорности.

Галина Ивановна, пошатываясь, поднялась на ноги, колени дрожали от тяжести жестоких притязаний пса. Комната закружилась в головокружительном танце теней и неоновых огней, объятия виски теперь были холодной, жестокой шуткой. Она посмотрела на собаку, ее шерсть блестела от её пота, а глаза были затуманены удовлетворением. Странное тепло разлилось по ней, извращенное чувство удовлетворения от того, что она довела его, до такого состояния.

Повернувшись к Сергею, Галина Ивановна прошептала: «Я... Мне нужно идти». Слова едва вырвались из горла, язык был покрыт привкусом желчи и отчаяния.

Сергей кивнул, его ухмылка была искаженной карикатурой удовлетворения, а глаза блестели, от неутолимой жажды. «Конечно», — пробормотал он, его голос, словно бархатное мурлыканье, ласкал ее слух, обещая продолжение. «Но не забывай, это еще не конец, Галина Ивановна». Его рука потянулась, проведя пальцем по ее позвоночнику, вызвав у нее дрожь отвращения. «Мы только начинаем».

Ноги у нее подкосились, когда Галина Ивановна, спотыкаясь, вошла в ванную, дверь захлопнулась с непрекращающимся щелканьем, не приносящим утешения. Резкий свет единственной лампочки, над зеркалом освещал ужас, ее отражения, — размазанный макияж, спутанные волосы и безошибочный запах собачьей похоти, витавший вокруг. Полотенце было грубым на ощупь, каждое вытирание напоминало, о чудовищном происшествии. Вода в раковине была холодной, словно пощечина, которая ничуть не смывала зловоние ее унижения. Она оттирала, не отрывая глаз от зеркала, женщина, которая смотрела на нее в ответ, была незнакомкой, — существом тени и желания.

Когда она вышла, Сергей развалился на диване, его глаза сверкнули, от веселья.

— Выглядишь лучше, дорогая, — сказал он, в его голосе звучала нотка сарказма.

— Ты уверена, что готова идти домой?

Галина Ивановна кивнула, в горле у нее сжался страх. «Да», — прошептала она, голос ее был едва слышен. «Мне нужно домой».

Улыбка Сергея стала шире, он не отрывал глаз от нее, откинувшись на диване и лениво теребя край рубашки. «Как хочешь», — сказал он низким, мурлыкающим голосом. «Но помни, ты здесь не в последний раз!».

Эти слова словно петля, затягивающаяся на её шее, обещание, которое, как она знала, было не просто пустым словом. Ноги вот-вот должны были подкоситься, тело всё ещё дрожало, от пережитого. Комната представляла собой размытое пятно теней и болезненного света, а объятия виски остались лишь далёким воспоминанием.

— Сережа, — пробормотала она дрожащим шепотом, словно призрак.

— Да, детка, — ответил Сергей, его голос звучал как приторно-сладкая симфония победы. «Все сучки возвращаются за добавкой. Это в твоей природе заложено».

Глаза Галины Ивановны сузились, в ее душе вспыхнула искра неповиновения, разжегшая тлеющие угли гнева. «Пошел ты на хуй, Сереженька», — выплюнула Галина Ивановна, голос дрожал, от тяжести сказанных слов.

Улыбка Сергея стала шире, тени играли на его лице, отчего он стал похож на самого дьявола. «Я сделаю это, детка», — пробормотал он, оглядывая ее тело, — «Но не сегодня».

Ноги Галины Ивановны дрожали, грозя подкоситься. Она прижала полотенце к груди, ткань была липкой, от ее собственного возбуждения и спермы пса. Собака лежала на полу у двери довольно тяжело дышала, наблюдая за ней тревожно понимающим взглядом. Она не могла вынести вида зверя, который только что завладел ею, особенно когда воспоминание, о его шерсти на ее коже вызывало у нее отвращение и странное, нежелательное волнение.

Ее взгляд метнулся к Сергею, самодовольство было запечатлено в каждой черте его лица. Его пальцы все еще скользили по краю рубашки, дразнящее приглашая её вернуться, за добавкой. Галина Ивановна почувствовала, как ее захлестнула волна гнева, на мгновение заглушившая страх. «Ты отвратителен», — выплюнула она, в ее голосе смешались ненависть и что-то еще, — что-то, от чего у нее мурашки, по коже побежали.

Сергей усмехнулся, его смех был таким же теплым и манящим, как шипение змеи. «Неужели, Галина Ивановна?», — задумчиво произнес он, в его глазах мелькнула злорадная радость. «Или тебе это понравилось слишком сильно?».

У нее сжалось сердце, правда его слов обрушилась на нее, как кувалда. Галина Ивановна почувствовала что-то, тошнотворное волнение, которое пронзило ее, когда пёс завладел ею. Это было чувство, которое она не имела права испытывать, ему не было места в реальном мире. Это был шепот в темноте, секрет, который она унесет с собой в могилу.

Дрожащими руками Галина Ивановна вытирала платье, ткань которого была липкой, от следов ее собственного унижения. Полотенце было жалким, ничтожным оружием против волны отчаяния, но она яростно терла, словно это простое действие, могло каким-то образом смыть пятно с ее души. Каждый взмах вызывал новую волну боли, ткань цеплялась за истерзанную, опухшую плоть между ног. Дыхание перехватывало, беззвучный всхлип, казалось, эхом разносился, по пустой комнате.

Гудок такси прозвучал, словно зов сирены, резкий, диссонансный звук, пронзивший тишину. Это было ее спасение, маяк, указывающий путь к бегству, от этой адской реальности. Взгляд Галины Ивановны метнулся к часам на стене, стрелки которых словно застыли во времени. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она вошла в эту извращенную игру, но мир, за пределами такси не перестал вращаться, не перестал существовать.

Дрожащими ногами она спотыкаясь и дошла, до двери, липкая ткань платья прилипла к ее изодранным лапами пса бедрам. Каждый шаг был беззвучным криком, свидетельством боли и унижения, которые ей причинили. Пёс смотрел на нее ленивым, довольным взглядом, его глаза блестели от понимания, от которого у нее скрутило сердце. Смех Сергея последовал за ней, мрачное эхо, казалось, заполнило комнату, предвещая еще большее.

Прохладный ночной воздух был словно пощечина, резкий контраст с удушающей жарой дома, который был для нее тюрьмой. Желтый свет такси манил, как маяк в бурю, указывая ей путь к безопасности, к обещанию побега. Галина Ивановна скользнула на заднее сиденье, кожа прилипла к коже, холодное объятие казалось почти утешительным, после пережитого ужаса.

Мобильный телефон завибрировал у нее на бедре, словно безмолвная серенада, от демона, который спланировал ее падение. Сергей. Само это имя вызвало у нее дрожь, леденящее душу напоминание о чудовище, таящемся в тени ее разума. Однако она не стала читать сообщение, ее взгляд был прикован к проезжающим мимо уличным фонарям, каждый из которых отбрасывал мимолетный свет сквозь окна такси. Неоновые вывески города представляли собой кричащее размытое пятно, какофонию красок, которая, казалось, насмехалась над тьмой, поглотившей ее душу.

Дом. Это слово было маяком в буре ее мыслей, убежищем, куда не могли последовать ужасы ночи. Ноги казались свинцовыми, каждый шаг, — битва с тяжестью собственной порочности. Струя душа была холодной, неумолимой силой, наказанием, которое нисколько не смывало пятно, прилипшее к самой ее сущности. Вода смыла грязь дома Сергея, липкие остатки спермы собаки, но запах оставался, — ядовитый аромат, который, казалось, проникал в самые поры ее тела.

Холодная плитка, под ногами резко контрастировала с теплом, которое все еще разливалось, по ее телу. Ее пальцы дрожали, когда она втирала мыло в кожу, резкое мыло обжигало, вызывая слезы. Каждый мазок был беззвучным криком, отчаянной попыткой стереть, из памяти воспоминания, о грубой шерсти собаки, о жестокой хватке Сергея. И все же, даже когда вода хлынула в канализацию, унося с собой следы ее унижения, она чувствовала темное волнение, которое зародилось внутри нее. Это был секрет, которым, она никогда не поделится, шепот, который становился все громче с каждой минутой.

Вытираясь полотенцем, Галина Ивановна все еще дрожала, ноги вот-вот подкосятся. Кровать манила ее, словно соблазн сирены, обещая утешение и забвение. Она, спотыкаясь, вошла в укромное местечко своей комнаты, мягкость одеяла была нежной лаской, словно шепчущей ей на ухо сладкие слова. Ее взгляд упал на фотографию матери в рамке, доброта в ее взгляде резко напоминала ей о том пути, с которого она сбилась.

С тяжелым сердцем Галина Ивановна рухнула на кровать, все ее тело было покрыто синяками и болью. Матрас обнимал ее, подстраиваясь под форму, словно впитывая весь ужас, который она переживала. И все же, среди боли, по ней разливалось странное тепло, извращенное удовольствие, которое, казалось, обвивалось вокруг нее, как змея. Она выдержала это, пережила невыразимое, и каким-то образом нашла в этом извращенную радость.

Ее рука скользнула между ног, единственным барьером, для нежной, набухшей плоти была ткань полотенца. Пальцы скользили, по мягкости, нежное прикосновение вызывало дрожь удовольствия, по всему телу. Она закрыла глаза, позволяя воспоминаниям, о ночи нахлынуть, — жесткая хватка Сергея, неустанные толчки члена его пса. Ее разум метался, пытаясь примирить страх и отвращение с нежелательным возбуждением, которое все еще оставалось.

В тишине ее комнаты шепот становился все громче. Темный, соблазнительный голос, который до этого был лишь тихим бормотанием в какофонии боли и наслаждения, теперь пел мелодию сирены, мелодию покорности и желания. Она не могла заглушить его, не могла игнорировать то, как ее тело реагировало на прикосновение собственной руки. Ее дыхание стало прерывистым, когда она исследовала контуры своих половых органов, ее пальцы обводили следы, оставленные собачьим узлом. Это воспоминание было подобно клейму, обжигающему и ужасающему, но оно вызывало трепет, который она не хотела признавать.

Ее мобильный телефон лежал на прикроватной тумбочке, экран был темным, но загорелся, обещая следующее извращенное требование Сергея. Она потянулась к нему дрожащей рукой, свечение экрана было маяком, во тьме. Сообщение было коротким, но содержало в себе целый мир смысла, заявление о владении, от которого у нее по спине пробежал холодок.

— В следующий раз можешь отсосать моему псу, — гласило сообщение, слова, словно насмешливое эхо его голоса в ее ушах.

Ее ответ был прост: «Хорошо». Это был шепот покорности, подчинение ужасу, который ее поглотил. Она была потеряна, затеряна в море собственных извращенных желаний, и она этого хотела. Страх и отвращение, которые когда-то ею правили, теперь стали далеким воспоминанием, заглушенным соблазнительной песней разврата.

Галина Ивановна свернулась калачиком, в ее теле все еще звучали отголоски пережитого насилия. Кровать казалась тюрьмой, простыни, — саваном, крепко сжимавшим ее. В голове роился вихрь образов, калейдоскоп шерсти и плоти, пота и шепота. Она ждала сна, — единственного спасения, от чудовища, которое теперь обитало внутри нее.

Ее глаза закрылись, шепот становился все громче. Голос Сергея, чувственная серенада, рисовала в ее воображении картины следующего визита к нему и его псу. Дыхание стало поверхностным, пульс, — отрывистым, соответствующим темпу ее беспокойных мыслей. Галина Ивановна была как мотылек, летящий на пламя собственной порочности, ее душа разрывалась между теплыми объятиями тьмы и холодным светом реальности.

Теперь Галина Ивановна регулярно приезжает к Сергею и его псу...