Вольный перевод рассказа: «Ashley's unmet needs are being met», на русский язык Автор рассказа: Battery charger. 2026 год.

Нож снова соскользнул, разрезав помидор с большей силой, чем нужно. Тридцати трёхлетняя Сонечка Голдберг уставилась на неровный край помидора, сок которого растекся, по разделочной доске, словно место преступления. Готовить на одну по-прежнему казалось непривычным, три года готовки на двоих оставили свой след. Сонечка вытерла пальцы, о халат и взглянула на часы над плитой. Восемнадцать тридцать. Слишком рано ложиться спать, слишком поздно кому-либо звонить.

В доме царила такая тишина, что у неё мурашки бежали по коже. Она выключила телевизор час назад, не в силах вынести очередной повтор фильма, который ей даже не нравился. Тишина нарастала, нарушаемая лишь гулом холодильника и редким скрипом половиц. Сонечка вздохнула и отодвинула разделочную доску, бросив наполовину приготовленный салат. В любом случае, она не была голодна.

Сонечка листала ленту новостей в мобильном телефоне, когда увидела рекламу, которая заставила ее остановиться. Огромный пёс смотрел на нее в ответ, его глубокие карие глаза каким-то образом умудрялись выглядеть проникновенными, несмотря на густую слюну, стекающую по щекам. четыре года. Приучен к туалету. Нуждается в новом доме в связи с переездом владельца, за границу. Сонечка замерла, палец завис над ссылкой. В последний раз, когда она что-то купила импульсивно, это была кофе машина, за пятнадцать тысяч рублей, которой она так и не воспользовалась.

Но мордочка пса застряла у нее в голове, пока она ополаскивала нож, под краном. Она почти чувствовала его вес, тепло живого существа, которое могло бы составить ей компанию. Эта мысль была опасно заманчивой, — настолько, что она набрала номер телефона, прежде чем успела передумать. Женщина, ответившая на звонок, слегка дрожащим голосом объяснила, что Бруно был ее собакой с четырехлетнего возраста, еще щенком, и что ее новая работа, за границей не позволяет ей взять его с собой, и что у нее нет никого, кто мог бы его забрать. «Он милый и добрый», — заверила она Соню. «Просто... Иногда бывает очень агрессивный...».

Указанный адрес привёл её к дому на окраине Санкт-Петербурга, где тротуары трескались, как высохшие русла рек, а в воздухе едва уловимо пахло жареным мясом и мокрой травой. Сонечка припарковалась, за пикапом с наклейкой на бампере «Моя другая машина — лошадь», и на мгновение просто сидела, крепко сжимая руль. Прежде чем она успела опомниться, открылась входная дверь дома, и из неё вышла женщина лет тридцати пяти, вытирая руки фартуком с рисунком в виде мультяшных героев Диснеевских мультфильмов.

Бруно вживую оказался крупнее. Он заполнил дверной проем за женщиной, словно живая тень, его хвост так сильно стучал по двери, что Сонечка почти ожидала, что петли сломаются. «Он уже тебя любит», — сказала женщина, но Сонечка едва расслышала ее. Взгляд собаки был прикован к ее глазам, умный и оценивающий, словно именно он решал, стоит ли брать ее домой.

Пёс почти полностью занял заднее сиденье её машины. Он тяжело дышал, прижавшись к полу приоткрытому окну, его щеки трепетали с каждым выдохом, оставляя на стекле вязкие полосы слюны, отражающие лучи заходящего солнца. Сонечка оглянулась на него, постукивая пальцами по рулю.

— Ты же не собираешься есть обивку автомобиля, правда? Бруно моргнул, а затем издал такой глубокий вздох, что окно запотело. Соня не догадалась взять поводок, — да и зачем? Женщина в последний момент протянула ей потрепанный нейлоновый, что-то бормоча, о городских постановлениях, но он лежал свернутым в подстаканнике, как дохлая змея. Бруно не был похож на того, на кого она надеялась. Он излучал спокойствие валуна, который уже решил, где ему находиться.

Первым делом, войдя в дом Сони, Бруно чихнул прямо на её любимый ковёр, — марокканский ковёр ручной работы, переживший два переезда и один катастрофический случай с красным вином. Взрывы собачьей слизи мерцали в свете прихожей, словно какая-то гротескная современная арт-инсталляция. «Ой», — сказала Сонечка, глядя на эту кашу. Бруно так сильно завилял хвостом, что вся его задняя часть тела закачалась, с грохотом опрокинув подставку, для зонтов.

Хвост Бруно стал метрономом для нового распорядка дня Сони: «Три удара по полу, когда она насыпала ему корм в 7:03 утра, более медленный «бум-бум», когда она завязывала шнурки на кроссовках у двери, и бешеный ритм отбойного молотка всякий раз, когда она доставала теннисный мяч из-под подушек дивана. К третьей неделе она перестала вздрагивать, когда 63-килограммовый пёс на рассвете бросался к изножью ее кровати, разминая лапами одеяло, словно тесто, и устраиваясь в виде живого, утяжеленного одеяла.

Грохот раздался как раз в тот момент, когда её пронзила последняя дрожь наслаждения, когда она услышала его сквозь шум душа — безошибочный звук разбивающейся, о деревянный пол терракоты, за которым последовал мокрый шлепок земли. Сонечка затаила дыхание на полуслове, её вибратор всё ещё жужжал у бедра, когда она повернулась к двери ванной.

— Бруно? — позвала она дрожащим голосом.

В ответ раздался ещё один грохот. Сонечка выругалась, с такой силой отдернув занавеску для душа, что кольца заскрипели, о карниз. Вода хлынула, по её голой коже, она схватила полотенце, едва успев обернуться им, прежде чем выйти в коридор. Увиденное зрелище было бы комичным, если бы не беспорядок. Бруно сидел среди руин её фикуса лировидного, его огромные лапы упирались в землю, словно он только что завоевал небольшую страну. Осколки горшка разлетелись вокруг него, а единственный лист прилип к его скользкой, от слюны щеке. Он неуверенно вилял хвостом, словно не зная, можно ли это считать победой. Сонечка застонала, отжимая воду из волос.

— Тебе повезло, что ты такой милый, — пробормотала она, хотя в её словах не было настоящей страсти. В любом случае, растение было подарком от её бывшего мужа.

Сонечка присела, чтобы собрать крупные осколки, и поморщилась, когда влажная земля просочилась в полотенце, растянувшееся у ее колен. Прохладный воздух вызвал мурашки, по ее все еще покрасневшей коже, и она почувствовала скользкость между бедрами, — отчасти остатки возбуждения, отчасти воды из душа. Бруно тихо заскулил, его нос дернулся, когда он наклонился, чтобы понюхать ее плечо.

— Нет, — твердо сказала Сонечка, подняв грязную руку. Но он не столько подчинился, сколько попытался договориться, он провел широкой полосой языка, по ее руке, прежде чем она успела отстраниться, его язык был теплым и шершавым, как наждачная бумага, на ее влажной коже.

Нос Бруно снова дернулся, его массивная голова наклонилась, когда он глубоко вдохнул — словно сомелье, улавливающий аромат изысканного вина. Сонечка замерла на полпути, влажное полотенце вдруг показалось ей, до смешного неподходящим, когда ее проникновенные карие глаза опустились на бедра.

— О нет, ты не... — Начала она, но любопытство Бруно, уже сделало свое дело. Он обошел ее сзади, пока она...Она была сосредоточена на уборке. Затем последовал горячий, широкий и целенаправленный мазок его языка прямо сквозь щель в ее полотенце. Ощущение было настолько поразительно интимным, что колени Сонечки подкосились, она ударилась ладонью, о деревянный пол, чтобы удержать равновесие, когда Бруно, — как всегда, готовый помочь, — шагнул вперед, чтобы поддержать ее плечом.

Это только приблизило его мордочку. За этим последовали, еще два быстрых мазка языком. Жар ударил ее, как молния, — раскаленный добела толчок, от которого ее бедра рефлекторно сжались вокруг огромной головы Бруно. Его язык снова скользнул по ней, влажный и настойчивый. Она давно не испытывала таких прикосновений, даже не позволяла себе думать, об этом, и теперь ее тело предало ее, выгибаясь навстречу грубому теплу его языка с бесстыдной жаждой.

Бруно фыркнул, прижавшись к ее коже, его дыхание обжигало тонкую ткань полотенца, и снова лизнул, на этот раз медленнее, словно пробуя, что-то завораживающее. Бедра Сонечки дернулись вперед, без ее разрешения, когти пса заскребли, по его плечам.

— Черт... подожди, — выдохнула она, но голос ее был сдавленным, наполовину мольбой, наполовину молитвой. Хвост собаки в ответ стукнул по полу, все его тело дрожало от напряжения, пытаясь удержаться на месте, пока Сонечка дрожала, под ним.

Соня замерла, не в силах осознать происходящее. Влажное тепло языка Бруно задержалось между ее бедер, словно клеймо, пульс бешено колотил в тех местах, где его не было уже несколько месяцев. Абсурдность происходящего, — полная, сюрреалистическая невозможность, — должна была заставить ее броситься обратно в душ, захлопнув за собой дверь. Но ее тело не двигалось.

Оргазм был быстрым и сокрушительным, его язык ласкал ее с неумолимой точностью. Спина Сонечки выгнулась дугой, пальцы запутались в грязи растения на полу, наслаждение пронзило ее резкими волнами. Она кончила сдавленным криком, ее бедра инстинктивно сжались вокруг его огромной головы, — словно она могла, как-то сдержать это ощущение, запереть его между ног, где оно пульсировало, как второе сердцебиение. Бруно тяжело вздохнул, прижимаясь к ее коже, его дыхание обжигало влажное полотенце, но он не отстранился. Наоборот, он прижался ближе, его язык провел еще одну медленную, влажную полоску, по ее чувствительной коже, отчего ее пальцы ног сжались на полу.

У Сонечка горели легкие. Она не осознавала, что задерживала дыхание, пока перед глазами не появились звёзды, а грудь не вздрогнула, от нехватки воздуха. Бруно тихо заскулил, его темные глаза встретились с ее взглядом, в котором смешались беспокойство и собачья гордость. «Боже мой», — прошептала она хриплым голосом. Бруно намеренно вилял хвостом, словно принимая комплимент. Затем он снова лизнул ее, — всего лишь быстрый, дразнящий взмах, — и Сонечка вздрогнула, ее бедра непроизвольно дернулись.

Холодный деревянный пол прижался к ее обнаженным лопаткам, когда Сонечка рухнула на пол, ее конечности были вялыми и неуклюжими. Бруно прошел мимо нее с небрежной важностью сенатора, покидающего пресс-конференцию, его когти цокали, по полу, когда он направлялся к своей миске с водой. Звук его лизания наполнил тишину, — непристойно громкий, почти насмешливый в своей обыденности. Сонечка, все еще с трудом дыша, ее бедра были липкими не только, от воды из душа.

Истерический смех вырвался у нее из горла. Она подавила его, прижимая ладони к закрытым векам, пока за ними не вспыхнули краски.

— Что, черт возьми, происходит? — прошептала она в пустоту.

Слова повисли в воздухе, без ответа. В другом конце комнаты Бруно поднял свою мокрую морду, из миски и покачал головой, разбрасывая капли воды широкой дугой. Одна из них упала на Сонечку. Она не стала ее вытирать.

Пальцы Сонечки дрожали, когда она зачерпывала горстями влажную землю обратно в самый большой оставшийся осколок горшка, ее движения были резкими и не скоординированными. Запах земли смешивался с остаточным мускусным ароматом ее собственного возбуждения, отчего у нее скрутило в животе беспорядочные узлы. Она сосредоточилась на ритме зачерпывания, — горсть, высыпать, горсть, высыпать — позволяя повторяющимся движениям стабилизировать дыхание. Бруно наблюдал, за ней с его подбородок капала вода на пол, словно какой-то непостижимый судья, наблюдающий за ее попыткой вести себя нормально.

Это растение было подношением, от Марка, еще тогда, когда они делали вид, что тот цветок может все исправить в их отношениях. Она помнила, как он передал ей его в безупречном керамическом горшке, с натянутой улыбкой на уголках глаз. «Они такие живучие», — сказал он, постукивая по одному восковому листу. Теперь же его корни, обнаженные, свернулись в воздухе, бледные и беззащитные, прижавшись к полу. Сонечка помедлила, затем схватила из кухонного шкафа миску, — из нержавеющей стали и высыпала в нее оставшуюся землю. Фиговое дерево могло пока жить в чистилище.

Душевая лейка закашлялась, прежде чем выплюнуть обычную теплую струю воды, но Сонечка на этот раз почти не заметила температуры. Она терла бедра мочалкой, пока кожа не порозовела, словно пытаясь стереть фантомное давление языка Бруно одним сильным трением. Мыло было без запаха, и после него, от нее не пахло ничем. Идеально. Нейтрально. Безопасно.

Бруно заскулил, за дверью ванной, его когти цокали, по деревянному полу, пока он расхаживал взад-вперед. Сонечка опустила лицо в воду, позволяя ей заполнить рот, пока ей не захотелось выплюнуть или утонуть. Она выбрала утопление на три секунды, прежде чем ахнуть. Зеркало запотело, когда она вышла, и она не увидела своего отражения. Она оделась, натягивая спортивные штаны и спортивный бюстгальтер с ловкостью человека, собирающего доспехи.

Кофеварка тихонько булькнула, переливая последние капли в кружку, когда Сонечка вошла на кухню. Бруно сидел у своей миски с едой, дважды цокнув хвостом, — его новый, осторожный ритм, после «Инцидента». Соня избегала его взгляда, насыпая корм, гранулы ударялись, о керамику со звуком, похожим на падающий гравий.

— Вот поешь, — пробормотала она, подталкивая миску к нему рукой. Бруно не двигался. Его ноздри расширились, вдыхая запах ее шампуня, пота, остаточного адреналина, все еще пульсирующего, под ее кожей. Сонечка отступила назад, пока столешница не впилась ей в спину.

— Ешь! — скомандовала она, голос ее был напряженнее, чем она хотела.

Работа отвлекала в бесплодные моменты. Сонечка отлаживала код с роботизированной точностью, ее пальцы скользили по клавиатуре, словно скорость могла превзойти память. Когда ее коллега Дмитрий наклонился над ее столом, чтобы указать на ошибку, его одеколон, что-то с сандалом, вызвал у нее неприятное ощущение в животе. Она затаила дыхание, пока он не выпрямился.

— Сонечка ты в порядке? — спросил он, нахмурив брови. Соня кивнула, выдавив из себя такую вымученную улыбку. В обед она ела салат, листья салата вяли под слишком большим количеством заправки.

Когда Соня вернулась домой, Бруно ждал у двери, его хвост медленно скользил по полу дугами, словно маятник, отсчитывающий время. Сонечка бросила ключи на тумбочку у входа и вздрогнула, когда они зазвенели о неё. «Привет, мальчик», — сказала она, стараясь говорить тише, и опустилась на колени, чтобы потереть ему уши. Бруно фыркнул, его мокрый нос задел ее ключицу. Сонечка замерла. Затем его язык скользнул, по ее щеке, — один, два раза, — словно он что-то стирал. Знакомый жест расколол что-то в ее груди. Она уткнулась лицом в его шерсть и глубоко вздохнула.

Ночью было хуже всего. Сонечка лежала неподвижно, под одеялом, скрестив руки на груди, словно щит. Бруно растянулся у изножья кровати, от его тела исходило тепло, проникающее сквозь одеяло. Каждый вздох, каждое движение его лап, во сне вызывало дрожь, по матрасу. Она считала его вдохи, — вдох, выдох, вдохи — пока они не совпали с её собственными. Когда ей наконец приснился сон, это был сон о языках: «Широкий влажный мазок Бруно, её собственный, обводящий линию её губ, когда она, задыхаясь, проснулась».

Сонечка резко проснулась, пальцы запутались во влажных простынях. Прикроватные часы мигнули красными цифрами, показывая 3:17 утра. Бруно исчез, из кровати, — место, где должно было быть его тело, стало холодным. Она села, сердце бешено колотилось, и увидела его сидящим у двери спальни, навострив уши в сторону коридора.

— Что ты учуял? — прошептала она.

Бруно повернула к ней свою огромную голову, глаза отражали тусклый свет уличного фонаря сквозь жалюзи. Его хвост решительно стукнул, по половицам пола.

Сонечка последовала за ним в гостиную, ее босые ноги прилипли к пятнам засохшей слюны на паркете. Бруно бесшумно подошел прямо к окну и отодвинул занавеску носом. Сонечка присела рядом с ним, ее дыхание запотевало стекло, когда она выглянула наружу. Улица была пуста, за исключением одинокого кота, ковыляющего по луже света от фонаря на крыльце. Грудь Бруно тихо, одобрительно заурчала.

Сонечка выдохнула, выдох был прерывистым и неровным. Уши Бруно дернулись, от этого звука, он наклонил голову так, что в своем любопытстве стал выглядеть почти как человек. Она знала, что должна остановиться. Но боль между ее бедер была слишком горячей, слишком влажной, искрящейся с каждым движением бедер на полу.

— Иди сюда, — прошептала она, и эти слова звучали как капитуляция.

Бруно не нужно было повторять дважды. Его когти цокали, по деревянному полу, когда он пересекал комнату с размеренной скоростью хищника, выслеживающего добычу. У Сони перехватило дыхание, когда он остановился у ее раздвинутых коленей, его влажный нос коснулся внутренней стороны ее бедра, — прохладный, а затем теплый, когда он выдохнул. Она чувствовала его тепло, исходящее от нее, а его огромные размеры заставляли ее чувствовать себя восхитительно маленькой.

—Да, — выдохнула она, нащупав рукой густую шерсть на его шее. «Вот так!».

Язык Бруно начал медленно, — почти нерешительно, — лишь кончиком, лениво обводя круги вокруг ее клитора, словно он исследовал незнакомую территорию. Дыхание Сонечки стало прерывистым, пальцы сжались на его голове, а его грубое тепло вызвало искры, пробегающие по ее спине. Затем, с легким вздохом, согревшим ее внутреннюю сторону бедра, он прижался ближе, его язык расплющился, по ней одним широким, влажным движением, вызвав у нее стон.

На этот раз его язык был грубее, менее исследовательским и более целенаправленным, скользя по ней с такой силой, что ее спина выгнулась дугой, от пола. Пальцы Сонечки сжались на его голове, ее бедра инстинктивно приподнимались навстречу каждому влажному движению. Это не было нежно, не было осторожно, это было жадно, и этого было достаточно, чтобы свести ее с ума. Первый оргазм обрушился на нее, как внезапная волна, ее бедра сжались вокруг головы Бруно, и она, задыхаясь, произнесла его имя в пустой комнате.

Бруно лизал ее так, словно пил из чаши, его щеки дрожали с каждым целенаправленным движением языка. Бедра Сонечки дернулись от пола, спина выгнулась дугой, когда пёс нашел ритм, — длинные, глубокие движения сменялись быстрыми, скользящими движениями, по клитору, от которых Сонечка задыхалась. Влажный звук наполнил комнату, непристойный и электрический, смешиваясь со скрежетом ее ногтей, по деревянному полу, когда она пыталась удержаться на ногах.

Нос Бруно касался ее с каждым движением, его дыхание было горячим и влажным между ее бедер. Сонечка раздвинула ноги шире, чтобы дать ему лучший доступ, и он без колебаний принял приглашение. Его язык проник глубже, извиваясь внутри нее так, что она вскрикнула, ее бедра дрожали от напряжения, пытаясь остаться неподвижной. Ощущения были ошеломляющими, слишком сильными и одновременно недостаточными и когда он добавил грубое скрежетание зубами чуть ниже клитора, Сонечка увидела звезды.

Оргазм захлестнул ее головокружительной волной, ее тело отвисло от пола, когда наслаждение пронзило ее с жестокой интенсивностью. Бруно не останавливался, его язык ласкал ее, пока ее стоны не стали чрезмерно чувствительными, а руки слабо надавливали на его огромную головку. Затем Бруно отстранился, тяжело дыша, его слюна оставила блестящие следы на ее внутренней стороне бедер. Сонечка рухнула всем телом на пол, бешеный пульс колотился в ушах.

Взгляд Сонечки скользнул вниз, прежде чем она успела остановиться, — и вот он. Толстый и тяжелый между задними лапами Бруно, красновато-розовое на фоне его темной шерсти. Это зрелище выбило у нее из легких воздух. Дело было не только в размере, — хотя, Боже, какой размер, но и в том, как член висел там с непринужденной надменностью, словно бросая ей вызов отвести взгляд. Пропорции собачьего члена были, до абсурда похожи на человеческие, распухшая головка торчала точно так же, как у бывшего мужа Марка, когда он выходил из душа весь мокрый и полу возбужденный. У Сонечки пересохло во рту.

Бруно перенес вес, его живот коснулся ее колена, еще одно жестокое воспоминание. Та же мягкая выпуклость, которая появилась у Марка за последний год их совместной жизни, та, в которую она впивалась ногтями, когда он трахал ее сзади. Теплое дыхание Бруно обдало ее внутреннюю сторону бедра, пока он тяжело дышал, его язык высунулся почти самодовольно. Сонечка тяжело сглотнула. Ее пальцы дернулись, разрываясь между желанием оттолкнуть его и...

Сонечка перевернулась на колени, чувствуя, как холодный и безжалостный деревянный пол впивается ей в кожу, когда она прижалась грудью к подушкам дивана. Ткань слегка пахла собакой и старым кофе, — знакомый, землистый запах. Она повернула голову, прижавшись щекой к сиденью, и встретилась взглядом с темными глазами Бруно. Его уши насторожились, его массивное тело застыло в той пугающе неподвижной позе, которая бывает у собак, когда они сосредоточены.

— Вот оно, — прошептала она хриплым голосом. Пульс бешено колотил в горле. «Собачий член ждёт тебя.

Она даже не успела договорить, как пёс, рухнул ей на спину, прижав к подушкам дивана с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Его передние лапы обхватили ее бедра, когти вцепились в ткань, когда он одним сокрушительным движением толкнул ее вперед. Его обжигающий член прижался к ее входу, и пальцы Сонечки заскрежетали в подушке, а тело выгнулось в шоке, от узнавания.

Бруно не колебался. Его бедра двигались с животной уверенностью, его толстый член раздвигал ее ноги одним неумолимым движением. Рот Сонечки приоткрылся на подушке, ее крик был приглушен ватой, когда ее тело приспосабливалось, — не медленно, не нежно, — к невероятной толщине его члена. Растяжение обжигало, ее внутренние мышцы влагалища дрожали в отчаянном протесте, прежде чем уступить место такому острому удовольствию, что оно граничило с болью.

Узел ударил ее во входное отверстие влагалища, как таран, толстый и непреклонный, и на секунду у Сонечки перед глазами все помутнело. Дело было не только в размере, — Боже, дело было в давлении, в том, как ее тело боролось, чтобы вместить невозможную толщину, прежде чем сдаться с влажным, податливым вздохом. Бедра Бруно двигались с целенаправленной интенсивностью, его горячее дыхание обжигало затылок, пока он с каждым толчком продвигал узел все глубже.

Пальцы Сонечки вцепились в подушки дивана, бедра инстинктивно приподнялись навстречу ему, хотя её не рожавшее влагалище растянулась шире, чем она могла себе представить. Ощущение было головокружительным, отчасти удовольствие, отчасти первобытная паника, когда толстое основание его члена терлось о ее набухший вход, грозя разорвать ее пополам. Затем, с резким движением бедер, узел выскочил за ее край, скрепив их вместе обжигающим, неразрывным «Собачьим узлом».

Тело Сонечки выгнулось из-под дивана, когда узел Бруно застрял внутри нее, ее крик пронзительно отдавался подушкам. Растяжение было невообразимым, — сильнее, чем она когда-либо испытывала, сильнее, чем она считала возможным, ее внутренние мышцы бешено пульсировали вокруг невероятной толщины. Затем он проник еще глубже.

Давление усилилось до предела, когда головка его члена проникла в ее шейку матки, — ощущение было настолько непривычным, что у нее произошел сбой в работе мозга. Никто никогда раньше не делал ничего подобного, ни бывший муж Марк, ни кто-либо еще, это была граница, которую ее тело никогда не сдавало. До сих пор. До него. Ее ногти впились в обивку дивана, бедра инстинктивно дернулись в попытке отступить, но массивные лапы Бруно прижали ее к месту, его вес был непоколебим.

Рычание Бруно пронзило Соню насквозь, глубокий, первобытный звук, начавшийся низко в груди и переросший в гул, сотрясавший диван, под ними. Его бедра резко дернулись вперед, толстый гребень его члена скользил, по ее внутренним стенкам влагалища так, что она ахнула. Затем Сонечка почувствовала это: «Первый горячий пульс внутри нее, наполняющий ее глубины влажным, настойчивым давлением, от которого ее пальцы ног сжались на деревянном полу».

Ощущение было отвратительным. Собачья сперма разливалась по ней, каждый раз пульсирующий член Бруно выстреливал его семя все глубже и глубже. Ногти Сонечка впились в подушки дивана, ее тело инстинктивно сжалось вокруг него, выжимая из него семя медленными, ритмичными пульсациями, которые соответствовали его толчкам. Его прерывистое дыхание обдавало ее шею, с его щек капала слюна на ее плечо теплыми, липкими струйками. Сонечка чувствовала каждое подергивание, каждый пульсирующий звук его члена внутри себя, как его узел набухал еще чуть-чуть, еще крепче связывая их вместе.

Толчки замедлились и прекратились, но пульсация продолжалась, — глубокие, ритмичные сокращения, которые вызывали волны жара, пронизывающие ее тело. Дыхание Сонечки перехватило, когда член Бруно дернулся внутри нее, каждый пульс выталкивал, еще одну густую порцию спермы в ее и без того полную матку. Ощущение было ошеломляющим, неумолимой полнотой, граничащей с болью, но ее бедра инстинктивно откидывались назад, навстречу ему, жаждущие большего, даже несмотря на протесты тела.

Вес Бруно прижал ее еще сильнее к дивану, его массивная грудь тяжело вздымалась к ее спине. Он высунул язык, горячая слюна капала ей на плечо, пока он тяжело дышал. Их запах, — мускусный и первобытный, — густо витал в воздухе, смешиваясь со слабым ароматом перевернутой земли, от погибшего растения. Сонечка уткнулась лицом в подушку, ее пальцы перебирали ткань, и новая волна тепла разлилась, по всему ее телу.

Тело Сонечки рухнуло на диван, каждая мышца обмякла, словно кости растворились. Она чувствовала, как узел Бруно сжимается внутри нее, — медленно, мучительно — каждое малейшее движение вызывало дрожь в ее сверхчувствительной коже. Когда член пса наконец вырвался, ощущение было неприлично влажным, поток смешанных жидкостей вылился на пол с шумом, похожим на звук проколотого водяного шарика. Внезапная пустота заставила ее задыхаться, бедра дрожали, пока она лежала, теплая сперма просачивалась под ней на пол.

Бруно отступил назад с довольным фырканьем, высунув язык и глядя на нее с тем, что можно было описать, только как собачью гордость. Сонечка попыталась поднять голову, но руки отказывались слушаться, пальцы все еще были запутаны в подушках дивана. Она смотрела в пустоту, дыхание было прерывистым, тело сотрясало, от чего-то слишком сильного, чтобы это назвать. Капелька пота, — или, может быть, слюны, — скатилась по виску и скопилась в ямочке на шее.

Затем ее настиг запах, — мускусный и густой, въевшийся в кожу, волосы, сам воздух. Это был запах секса, пота, чего-то первобытного и неоспоримого. У Сонечки сжался желудок, но не от отвращения, а от голода. Она провела рукой по лицу, пальцы ее промокли. Бруно прижался носом к ее бедру, его влажная морда холодно коснулась ее разгоряченной кожи. Она не оттолкнула его.

Язык Бруно был шершавым, как наждачная бумага, на её распухшей коже, — быстрый, небрежный мазок, от которого, по спине Сонечки пробежали мурашки. Она ахнула, её бёдра рефлекторно сжались, сжимая его морду на головокружительную секунду, прежде чем он отстранился с мокрым хлюпаньем. Звук эхом разнёсся, по тихой гостиной, громче, чем звон старинных часов в коридоре. Бруно неторопливой походкой собаки, только что закончившей спаривание с новой хозяйкой, побрёл к своей миске с водой, его хвост лениво покачивался позади, словно метроном, настроенный на анданте.

Пальцы Сонечки разжались, оторвавшись от обивки дивана. Когда она наконец смогла сесть, расставив ноги под углом, который казался одновременно непристойным и неизбежным, деревянный пол обжигал ее голые колени. По внутренней стороне бедра стекала струйка тепла, — слюна, сперма или и то, и другое, и она чувствовала, как жидкость стекает, по бедрам на пол. Капля упала со звуком, похожим на знак препинания.

Сонечка долго лежала, ее мысли крутились, как жесткий диск, застрявший в режиме перезагрузки. Потолочный вентилятор над головой покачивался, его неровный ритм соответствовал пульсации между ее бедер, — постоянной, неоспоримой, словно послевкусие, чего-то слишком насыщенного. Она пыталась сосчитать обороты, но ее мысли постоянно возвращались к весу Бруно, прижатого к ней, к невероятному растяжению её влагалища и собачьего члена внутри нее, к тому, как ее тело поддалось, словно было создано, для этого. Эта мысль должна была ужаснуть ее. Вместо этого ее бедра инстинктивно сжались, выдавив еще одну струйку спермы на пол.

Бруно дважды обошел гостиную, прежде чем с кряхтением плюхнуться на диван, его лапы дергались в каком-то собачьем сне. Звук его когтей, цокающих по половицам, был до смешного обычным, как будто они только что... У Сонечки перехватило дыхание. Она прижала руку к животу, чувствуя слабую судорогу глубоко внутри. Это была не совсем боль. Скорее, тело напоминало ей о том, что оно изменилось, что что-то чужеродное заняло место внутри нее и оставило свой след. Она сжала пальцы ног на паркете, проверяя связь между нервом и мышцей, почти ожидая, что ноги подкосятся, если она попытается встать.

Кофе был горьковатым, — не от переваривания, а от того, как изменился вкус её языка. Сонечка смотрела в кружку, словно в ней могла скрываться, какая-то космическая шутка, пар закручивался в формы, подозрительно похожие на виляющие хвосты. Прошло три дня с того утреннего инцидента, а она всё ещё ловила себя на том, что нюхает собственную кожу в душе, ожидая почувствовать запах мускуса и мокрой собаки, а не обычного лавандового геля, для душа.

Бруно распластался на ковре в гостиной, словно пушистое место преступления, его хвост цокал всякий раз, когда она бросала на него взгляд. Этот наглый пёс выглядел гордым. Пальцы Сонечка сжали кружку. Она должна была испытывать отвращение. Вместо этого, её бёдра сжались при воспоминании о том сильном, неумолимом растяжении её влагалища, о том, как её тело раскрылось перед ним. Осознание этого свернулось в желудке вместе с кофе.

Ее мысли вернулись ко всем тем мучениям, по которым она скучала. Сонечка крепко зажмурила глаза, пытаясь забыть об этом, но воспоминание пульсировало за ее веками, как второе сердцебиение. То, как ее бедра выгнулись над матрасом, когда Бруно наконец вошел в нее. Как она кусала подушки дивана, чтобы не закричать, когда он кончил в нее.

Влажный нос Бруно задел ее колено, вернув ее в настоящее. Сонечка вздрогнула, кофе опасно расплескался в кружке. Пёс посмотрел на нее своими бездонными карими глазами, его язык высунулся в прерывистом дыхании, подозрительно похожем на смех. Ее бедра сжались, внезапное трение вызвало тупую боль между ними. Три дня, а она все еще чувствовала его член в своём влагалище испытывая растяжение и то, как ее тело вспомнило, как выдерживать больше, чем следовало.

Теперь Сонечка не переживала, о своих неудовлетворённых сексуальных потребностях, Бруно всегда был готов их удовлетворить, что они делали почти каждый день...