От автора:

Роман «S.O.S.ите да обрящете» вряд ли когда-либо увидит свет в России. Все издательства, к которым я обращался с подобным запросом ещё в начале 2010-х, боялись публиковать его: я везде получил отказ.

Если бы я с этим же вопросом сейчас обратился в российские издательства – наверняка уже сидел бы в тюрьме за какую-нибудь «дискредитацию».

Роман «S.O.S.ите да обрящете» – это абсурдистская антиутопия, едкая сатира на Советский Союз и на его органы власти.

Когда я допишу его – а работаю я над романом, с большими перерывами, уже шестнадцать лет – постараюсь издать в Европе.

Думаю, это всегда будет актуально.

Предлагаю вниманию читателей одну из глав романа – сразу вторую.

Во-первых, она никак сюжетно не связана с первой, а во-вторых, первую главу не могу публиковать по цензурным соображениям, даже учитывая лояльные критерии BestWeapon.

Читатели вряд ли поймут, что тут, собственно, происходит, но мне в любом случае интересно ваше мнение.

Публикуется впервые. Приятного чтения, GW©2026

Глава 2

Дунькина радость

Ранним апрельским утром 1929 года, пьяная баба Дуня возвращалась домой с блядской попойки из соседней деревни, расположенной за косогором. Встреча «в верхах» закончилась неудачей: мужики, как водится, быстро перепились и залезли спать под навес, уже ни на что не годные. Недовольные бабы решили добить остатки самогона, но и тут их ждало разочарование – все уже было выпито. Тоскливо матерясь, барышни расползались по домам: кто – к своему суженому, а кто и просто так, назад, в холодную и одинокую избу.

Баба Дуня шла через лес, не разбирая дороги, часто останавливаясь в кустах по нужде: ее несло со всех сторон.

– Что ж это за жизнь такая! – сокрушалась она, – ни, тебе, ни выпить, толком, ни поебстись по-человечески!

Евдокия была возраста, уже вышедшего из употребления. Иной бы сказал – бальзаковского, кабы знал кто в деревне, хоть понаслышке, что это за возраст, и кто такой был этот Бальзак.

А так – баба, она и есть баба.

Плутая, Дуня вышла к незнакомому болоту, наполненному водой. Ноги, обутые в солдатские сапоги, двигались тяжело, и Евдокия присела на ствол поваленного дерева недалеко от кромки воды, чтобы отдышаться. Ее деревня была в пяти минутах ходьбы – крыша последнего дома на окраине уже виднелась в просвете голых веток. Дуня глядела на деревню слезящимися глазами – в них двоилось: то ли из-за влажных испарений от земли, то ли от выпитого вчера. Было удивительно тихо: будто вся природа замерла в предчувствии весеннего половодья.

Вдруг, краем глаза, она заметила какое-то шевеление в прошлогодней траве, грязными космами торчащей вдоль кромки воды. Баба насторожилась. Затем сползла с дерева, и на четвереньках двинулась к кочкам, где ей что-то померещилось. Ее слегка мотало. Подобравшись поближе, она разглядела ворох тёмного, как ей показалось, тряпья, комом лежащего на небольшом холмике из сросшихся кочек.

Сквозь влажную пелену она увидела подобие штанов, заляпанных глиной и какой-то жижей.

Посередине, несколько набок, торчал член внушительного размера.

«Что за...» – изумилась Дуня, так и не додумав мысль до конца. Женщина замерла, стоя на четвереньках перед голым мужским естеством, непринужденно лежащим на болотах Мещерской низменности.

« Бог услышал меня», – подумала Дуня, хотя молилась она последний раз давно и не об этом. С каким-то тихим отчаянием, Дуня обтерла руку об свою телогрейку, и осторожно потрогала орган. Он шевельнулся, будто по нему пропустили ток, и выпрямился.

Баба отдернула руку и быстро огляделась: кроме вороны, сидящей на ветке и смотрящей чёрным глазом в никуда, вокруг все было тихо и мертво. Дуня торопливо осмотрела лежащий перед ней подарок судьбы. Что-то в нем было не так, но что именно, она никак не могла сообразить: в голове мутило и постоянно вспыхивали зелёные звезды.

– Эй, э-э-э, мужик! – она позвала хозяина лежащего достоинства, но получилось сиплым шепотом. Ответа не последовало.

«Спит, что ли?» – Дуня всматривалась в лежащие перед ней комья грязной одежды, силясь разглядеть лицо мужчины, беспардонно вывалившего своё хозяйство.

– Не иначе, как упился совсем, – сообщила Дуня вороне, с трудом подняв голову. Её качнуло. Она так и не смогла ничего разглядеть: глаза щипало, голова была как в тумане.

– Эх – была, не была! – решилась Евдокия наверстать упущенное, и подползла совсем близко. Сев на колени, она обтерла вторую руку, и осторожно взялась за коричневатую сардельку, лежащую перед ней.

Орган дернулся, и как будто ввинтился в сомкнутые пальцы женщины. «Ишь ты, какой прыткий», – усмехнулась Дуня, и обхватила его плотнее. Он был холодный на ощупь, и какой-то неживой. Пристроив вторую конечность, она привычно задвигала рукой.

Это упражнение она частенько проделывала с председателем совхоза, который по вечерам забредал к ней, чтобы выкурить последнюю папироску перед сном – их дома были рядом. Произошло это первый раз совершенно случайно.

Михалыч стоял у Дуниного забора в семейных трусах, как водится, выпивши, курил «Лаферм»[1] – эти папиросы ему привозили по спецзаказу, – и о чём-то балагурил. Евдокия из-за забора игриво отвечала ему, без всяких там задних мыслей – ей просто было хорошо этим тёплым летним вечером.

Михалыч неловко повернулся, и трусы, зацепившись за какую-то щепку в доске, съехали набок, выставив его орудие между досок на всеобщее Дунькино обозрение. Евдокия вытаращила глаза, прикрыла рот рукой и залилась румянцем.

– Убери его, охальник, – прыснула она, и в шутку тюкнула в член пальцем.

– А вот, не уберу! – озорно откликнулся Михалыч. – Сама убери!

– Я все Петровне твоей расскажу, – сказала Дуня, включаясь в игру, – будешь знать, как елдаком налево размахивать! – говоря это, она рукой старалась заправить набухающую плоть обратно в трусы.

Председатель вдруг плотно прижал толстый живот к забору, просунув хозяйство между досками на Дунькину территорию.

– Спасай красавца, – сказал он.

– Гриша, прекрати, – тихо сказала Дуня, не выпуская председателя из рук, – тоже мне, красавец, нашелся!

Она крепко сжала руку, и Михалыч блаженно зажмурился. Недокуренная и потухшая папироса свисала из уголка его рта. Дуня потупилась и стала «спасать красавца». Когда Григорий уже напрягся и захрипел, их окликнул звонкий голос:

– Гриня! Ты чего там застрял? Иди домой, баня уже протоплена, париться сейчас будем! – Гришина жена свесилась из окна, и её тяжелые груди заколыхались в вырезе льняной рубахи, накинутой на голое тело.

– Добрый вечер, Дарья Петровна! Желаю вам хорошо с Гришей попариться! – фальшиво воскликнула Дуня, продолжая спасательную работу. В сумерках не было видно происходящего.

– Уже все готово? – бессмысленно переспросил Григорий, глядя невидящим взором на жену, непроизвольно двигаясь навстречу Дуниным стараниям, – иду, Дарьюшка, родная-а-аа... Моя-а-а-аа...

Дуня схватила второй рукой волосатые яйца Григория, и несильно сжала. Председатель протяжно кончал, не замечая, что пропел последнюю фразу.

– Вот, дурень, опять набрался, – пробормотала жена, – иди уже, Вертинский, местного уезда!

– Вот и все, Григорий Михайлович, – почему-то официально сказала Дуня, с сожалением выпуская его из рук.

– Ты, это... Никому, поняла? – сказал председатель, – и. .. Спасибо, – буркнул он.

– Никому, Гришенька, только с Дарьей Петровной поделюсь, – Дуня показала забрызганную ладонь. Потом устало вытерла её об листья лопуха, росшие неподалеку.

В этот вечер у Евдокии так ныло внизу живота, что она даже расплакалась.

Потом председатель частенько стал приходить «на перекур», и Дуня делала всё, что было возможно – по какой-то молчаливой договоренности это стало само собой разумеющимся.

У него это называлось «повышение удоев мужского хозяйства для нужд сельского».

Сейчас вспомнился именно тот случай, пока Дуня ритмично двигала рукой, перебирая мошонку пальцами. Она была совсем другая, ни как у Гриши: небольшая и лысая, покрытая редкими тёмными волосками, похожими на ресницы.

«Бреется, что ли, франт», – подумала Евдокия. Под пальцами отчетливо прощупывались яйца, большие, и довольно твёрдые. «Давно, видать, не кончал», – деловито подумала она, и недовольно посмотрела на творение рук своих: особого прогресса не наблюдалось. Орган двигался в её руке, как живой, но твердеть не собирался.

Ей вдруг захотелось сделать то, что она не осуществила в первый раз у забора – помешал окрик Гришиной жены. Правда, в её жизни давно этого не было – бывший муж отбил у неё всякую охоту: его «богатство» было не богато, да и пахло от него часто селедкой – интимная гигиена не входила в круг его забот, да и мылом он не злоупотреблял. Но желание иногда у неё возникало, в основном, когда она выпивала.

Вот, как сейчас.

Дуня решительно наклонилась, её слегка качнуло, и она осторожно его лизнула. На вкус было не очень: землистый привкус, и пахло болотом. Он вдруг напрягся, и Дуня, приободренная успехом, неуклюже вставила его в рот. Он легко проскользнул вовнутрь – у Евдокии передних зубов не было совсем. Они были потеряны в неравном бою с Колькой, её бывшим мужем, за бутылку первача – тогда он еще не спился окончательно.

Поправив языком, она засунула его глубже и, с непривычки, чуть не подавилась. Потом стала осторожно сосать, перебирая рукой. Удивительное дело, очень быстро плоть стала твердой, но, в то же время – эластичной. Какие-то волны стали ритмично пробегать у него внутри. Во рту было кисло, но она уже не обращала на это внимания – её полностью захватило происходящее.

От её движений он продвинулся ещё глубже, и Дуня почувствовала в горле холодок, как от мяты. Дышать было почему-то легко, хотя не покидало ощущение, что он вошёл в горло, плотно втиснувшись до самого конца. О том, что она проглотила его весь целиком, Евдокия поняла только тогда, когда губами почувствовала пальцы, сжимающие мошонку.

Он пульсировал в горле, по нему пробегали легкие судороги каждый раз, когда она ее сдавливала, – ей показалось, что яйца стали значительно мягче и, словно, расплылись. ..

Что-то было не так, что-то совсем неправильное.

Евдокия смутно понимала происходящее, находясь в каком-то экстатическом оцепенении ритмично всасывая плоть, ладонями вдавливая мошонку в разбухшие губы. Невероятное блаженство стало подниматься снизу, отчего волосы на всем теле Евдокии встали дыбом.

Внезапно каркнула ворона – то ли её заинтересовало происходящее внизу, то ли это было предупреждение о чем-то свыше.

Евдокия вздрогнула и разлепила, мокрые от слёз, глаза – она даже не заметила, когда начала плакать, – и увидела перед собой ту же кучу грязного тряпья, лежащую на влажной траве. Только теперь на куче лежало еще два члена, калибром поменьше. Один из них приподнялся, и стал похож на сюрреалистическую «двойку».

Сознание на секунду прояснилось: она стояла перед ними на коленях, зажав рот двумя руками: внутри её пульсировала плоть.

С другой стороны плоти никого не было.

Не до конца понимая, что происходит, Дуня внезапно содрогнулась от немыслимого оргазма, которого отродясь не испытывала, и повалилась на траву. Внутри её горла пробежали последние волны-судороги, она стала захлебываться, её тошнило, и было трудно дышать.

С отвращением вытащив то, чем она задохнулась, Евдокия бросила его на землю. Закашлявшись, Дуня успела заметить, как сплющилась плоть, и куда-то исчезли вздутия, которые она приняла за мошонку. Потом её вырвало.

Из неё вышла густая чёрно-коричневая маслянистая слизь, и её было много. Отплевываясь, она тяжело дышала, испытывая брезгливость, ужас и наслаждение одновременно. Потом Евдокия ткнулась заблеванным лицом в траву и потеряла сознание.

[1] Известная с 1869 года фабрика табачных изделий товарищества «Лаферм»; ныне – Табачная фабрика имени Урицкого, Санкт-Петербург.