Дверь открылась с тихим скрипом, и я замерла, дыхание перехватило, слёзы снова навернулись на глаза. Шаги — тяжёлые, уверенные, с лёгким шелестом ткани — приблизились, и запах его ударил в ноздри: дорогой одеколон, смешанный с дымом сигары и свежим мужским потом, густой и подавляющий, как метка территории. Виктор остановился надо мной, его тень накрыла тело, холодная и тяжёлая, дыхание коснулось шеи горячим порывом. Рука его — большая, с жёсткими мозолями — вцепилась в ошейник, рванула вверх с такой силой, что шея хрустнула, боль прострелила по позвоночнику, заставив тело выгнуться дугой, слёзы хлынули горячими потоками.

— Вставай на четвереньки, Мышка. Ползи за мной. - Голос его прозвучал низко, с той насмешкой, которая всегда заставляла кожу покрываться мурашками, а между ног — предательски сжиматься, выдавая влагу, которая капнула на ковёр с тихим, стыдным плеском. Я опустилась на колени, платье соскользнуло с плеч, ткань холодная и пропитанная потом скользнула по коже, оставляя меня голой, соски затвердели от сквозняка, болезненно пульсируя. Ползла следом — колени тёрлись о паркет, холодный и гладкий, каждый толчок отзывался жгучей вспышкой в попе, слёзы капали на пол, оставляя мокрые следы, а страх сжимал горло: вдруг Маргарита услышит, выйдет из тени, увидит меня в этой позе и добавит своего яда.

Дверь подвала открылась с тяжёлым металлическим вздохом. Холодный воздух хлынул внутрь, сырой, пропитанный плесенью и железом, ударил в лицо, заставив кожу стянуться мурашками. Я замерла на четвереньках, колени уже онемели от долгого ползания по ступеням, ладони ощущали шершавость камня — холодного, грубого, впивающегося в кожу мелкими царапинами. Слёзы, которые я сдерживала всю дорогу вниз, наконец прорвались — горячие, густые, скатились по щекам и капнули на пол с тихим, почти неслышным стуком.

Виктор шагнул внутрь первым. Его силуэт заслонил тусклый свет лампы, тень легла на меня, как тяжёлое одеяло. Запах — его запах — заполнил пространство: дорогой одеколон, лёгкий дым сигары, свежий пот мужчины, который недавно владел моим ртом. Он не сказал ни слова. Просто подошёл ближе, наклонился, схватил меня за волосы у корней — резко, без предупреждения. Боль вспыхнула в затылке, голова дёрнулась назад, шея выгнулась, горло сжалось от неожиданного рывка. Я ахнула — коротко, сдавленно, — и тут же почувствовала, как его другая рука легла мне на затылок, прижимая лицо к полу.

— На стол. - Голос низкий, спокойный, без интонаций — как приказ, который не обсуждают.

Маргарита уже стояла у стола — я видела только её ноги в чёрных туфлях, услышала шорох верёвок. Меня подняли — грубо, без церемоний — и бросили на металлическую поверхность. Холод металла обжёг спину, попу, лопатки, заставил тело выгнуться дугой. Верёвки легли мгновенно: сначала на запястья, потом на лодыжки. Волокна грубые, колючие, впились в кожу, натянули конечности в стороны, растянули мышцы до дрожи. Я дышала быстро, прерывисто, грудь вздымалась, соски затвердели от холода и страха, между ног всё горело — влага сочилась, предательски смачивая внутреннюю сторону бёдер.

Виктор наклонился надо мной. Его лицо оказалось близко — слишком близко. Я видела каждую пору на коже, видела, как пульсирует жилка на виске, видела холодный блеск в глазах. Он не улыбался. Просто смотрел. Потом его пальцы коснулись моего лица — медленно провели по щеке, собрали слезу, поднесли к губам и заставили меня слизать. Соль смешалась с привкусом металла, который всё ещё стоял во рту.

Маргарита взяла иглу. Я услышала, как металл тихо звякнул о поднос. Сердце заколотилось так сильно, что казалось — оно сейчас разорвёт грудную клетку. Она не сказала ни слова. Просто поднесла иглу к моему носу. Острие коснулось кожи — холодное, острое, как лезвие. Я дёрнулась, верёвки впились глубже, боль прострелила по рукам. Она прижала мою голову ладонью — сильно, безжалостно. Дыхание её было горячим на моём лице.

Игла вошла.

Боль была мгновенной и ослепляющей — как будто кто-то вонзил раскалённую проволоку прямо в хрящ. Я закричала — коротко, надрывно, — но звук утонул в горле, превратился в хрип. Кровь выступила сразу — горячая, густая, потекла по губе, по подбородку. Слёзы хлынули потоком, заливая виски, волосы, уши. Металл внутри двигался — медленно, мучительно, растягивая плоть. Я чувствовала каждый миллиметр: как игла рвёт ткани, как хрящ сопротивляется, как кровь пульсирует в ране. Тело выгибалось, мышцы сводило судорогой, пот лился по бокам, по рёбрам, собирался в ложбинке живота.

Потом пришло кольцо.

Огромное, тяжёлое, холодное. Оно вошло в свежую рану с влажным, чавкающим звуком. Металл растянул кожу до предела, повис тяжёлым грузом, тянул нос вниз к подбородку где кольцо заканчивалось. Боль стала постоянной — пульсирующей, живой, как второе сердце. Каждый вдох отзывался в ней новой вспышкой. Слёзы текли не переставая, смешиваясь с кровью на губах. Вкус — солёный, металлический — заполнил рот.

Виктор наклонился ещё ближе. Его дыхание обожгло щёку.

— Красиво. - Одно слово. И от этого слова внутри всё сжалось — страхом, стыдом и чем-то горячим, что я ненавидела в себе.

Маргарита уже держала другую иглу. Она не смотрела мне в глаза. Просто взяла левый сосок — сжала пальцами, заставив затвердеть ещё сильнее. Боль от щипка была резкой, как удар. Потом игла. Холодная. Острая. Вошла медленно, сантиметр за сантиметром. Я почувствовала, как ткань рвётся, как сосок растягивается, как кровь выступает горячей каплей и стекает по груди. Боль была другой — глубокой, проникающей в саму грудь, отдающейся в позвоночнике. Тело выгнулось, верёвки скрипнули, мышцы напряглись до дрожи. Слёзы лились ручьём, дыхание стало рваным, всхлипывающим.

Кольцо вошло в сосок — меньшее, но всё равно тяжёлое. Металл повис, потянул кожу вниз. Боль пульсировала, как живое существо внутри груди. То же самое повторилось с правым соском — та же медленная, мучительная игла, та же кровь, те же слёзы, тот же металлический вкус во рту.

А потом они перешли ниже.

Ноги раздвинули ещё шире. Верёвки натянулись до предела, мышцы бёдер задрожали от напряжения. Холодный воздух коснулся влажной кожи между ног — я почувствовала, как клитор набухает сильнее, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, горячая, густая, предательская. Маргарита взяла иглу. Виктор держал мои бёдра — пальцы впились в кожу, оставляя синяки. Я видела, как игла приближается — медленно, неотвратимо. Острие коснулось клитора. Холод. Жжение. А потом — боль.

Она была ослепительной. Как будто весь мир сузился до этой крошечной точки, которая горела, рвалась, пульсировала. Я закричала — громко, надрывно, голос сорвался на хрип. Тело выгнулось так сильно, что верёвки скрипнули, грозя порваться. Кровь выступила мгновенно — горячая, густая, смешалась с влагой, потекла вниз. Игла двигалась внутри — медленно, растягивая нежную плоть. Каждый миллиметр ощущался отдельно: как металл режет, как ткани сопротивляются, как кровь пульсирует в ране. Слёзы хлынули с новой силой, заливая лицо, волосы, уши. Дыхание превратилось в короткие, судорожные всхлипы.

Кольцо вошло последним.

Огромное. Тяжёлое. Холодное. Оно растянуло клитор до предела, повисло грузом, тянуло вниз. Боль стала постоянной — живой, пульсирующей, с каждым сердцебиением отдаваясь внизу живота. Металл холодил кожу, но рана горела. Кровь и влага смешались, стекали по бёдрам, капали на стол с тихим, ритмичным стуком.

Виктор наклонился. Его пальцы коснулись нового кольца в носу — потянули слегка. Боль вспыхнула, как вспышка. Я ахнула. Он улыбнулся — медленно, уголком рта.

Потом взял стальной обруч. Холодный, тяжёлый, с гравировкой, которую я не видела, но почувствовала, когда металл лёг на шею. Защёлкнулся с тихим, окончательным щелчком. Кольцо для поводка звякнуло — коротко, как приговор. Маргарита срезала веревки фиксирующие меня на столе.

Он не сказал больше ни слова.

Просто взял поводок. Пристегнул. Потянул.

Боль разлилась по всему телу — от носа, от сосков, от клитора, от шеи. Металл тянул, растягивал, напоминал о себе в каждой клетке. Слёзы текли не переставая. Пот лился по бокам. Влага между ног сочилась сильнее — предательская, горячая, густая.

Он потянул ещё раз.

Я поползла за ним — на четвереньках, с металлическим звяканьем колец, с болью в каждом движении, с вкусом крови и слёз во рту.

*****

Я лежала в своей узкой комнате прислуги, на тонком матрасе, который пах крахмалом и старой пылью. Свет единственной лампочки под потолком давно погас, но темнота не приносила облегчения — она только усиливала ощущения. Металл колец холодил кожу даже сквозь тонкую простыню. Кольцо в носу тянуло хрящ вниз при каждом вдохе, заставляя голову чуть наклоняться вперёд, словно я всё ещё стояла на четвереньках. Соски горели — меньшие кольца висели тяжёлым грузом, оттягивали кожу при малейшем движении, каждый вздох отзывался острой вспышкой. Но хуже всего было внизу. Огромное кольцо в клиторе пульсировало в такт сердцу — тяжёлое, неумолимое, растягивающее нежную плоть. Рана ныла непрерывно, кровь давно засохла коркой, но влага всё равно сочилась — горячая, густая, предательская, пропитывая простыню между бёдер.

Я не могла уснуть.

Каждый раз, когда я пыталась перевернуться, кольца напоминали о себе — лёгким покачиванием, лёгким трением о свежие ранки, лёгкой, но невыносимой болью. Слёзы текли тихо, без всхлипов — горячие, солёные, скатывались по вискам, впитывались в подушку. Вкус крови и его спермы всё ещё стоял во рту, горький, металлический, не уходил, сколько бы я ни глотала. А в голове — только одно: завтра он увидит. Алёша увидит меня такой — помеченной, сломанной, с кольцами в самых интимных местах, с ошейником, который не снять. И что он сделает? Отвернётся? Заплачет? Или... возбуждится? От этой мысли внутри всё сжималось — стыдом, страхом и чем-то горячим, что я ненавидела в себе.

Я лежала, не шевелясь, до самого утра.

Когда первые лучи света пробились сквозь узкое окошко под потолком, дверь открылась. Маргарита. Без слов. Только кивнула — на выход. Я встала на четвереньки — рефлекторно, без приказа. Поводок уже был пристёгнут к новому ошейнику. Она потянула — коротко, резко. Боль разлилась по всему телу — от носа до клитора. Я поползла за ней.

Баня находилась в отдельном крыле. Мы прошли через холодный коридор, потом по тёплым деревянным ступеням. Запах берёзы, пара и мокрого дерева ударил в лицо, когда она открыла дверь предбанника.

— На колени. Жди.

Она оставила меня у большого полупрозрачного окна — стекло матовое, но не полностью. Сквозь него всё было видно — силуэты, движения, лица. А меня — нет. Я сидела на коленях, голая, поводок пристёгнут к кольцу в стене, кольца в теле ныли при каждом вдохе. Влага сочилась по бёдрам — медленно, густо, капала на деревянный пол.

Внутри бани они уже были все.

Виктор — мощный, голый, с полотенцем на бёдрах, сидел на лавке, пил пиво из большой кружки. Маргарита — рядом с ним, тоже голая, полотенце едва прикрывало грудь и лобок, волосы мокрые от пара. Эмма и Оливия — близняшки, светлые волосы прилипли к плечам, полотенца на бёдрах, смеялись звонко, перебрасываясь шутками. И Алёша.

Мой Алёша.

Голый, с полотенцем на бёдрах, уже раскрасневшийся от жара и пива. Глаза блестели — подпил, расслаблен. Он улыбался — неловко, но искренне — когда Виктор хлопал его по плечу.

Они смеялись.

Громко, легко, как будто это обычный вечер. Алёша пил, Маргарита подливала ему, наклоняясь так, что полотенце сползало с груди, обнажая сосок. Он отводил взгляд — смущённо, но не сразу. Потом снова смотрел. Смеялся вместе с ними.

Я сидела на коленях, не шевелясь.

Кольцо в клиторе тянуло вниз, боль пульсировала с каждым ударом сердца. Слёзы текли тихо, капали на пол. Влага между ног сочилась сильнее — от вида его, от смеха, от того, как Маргарита придвинулась ближе. Она положила руку ему на бедро — легко, как будто случайно. Он замер. Она улыбнулась — медленно, хищно. Пальцы скользнули под полотенце.

Алёша дёрнулся — коротко, попытался отстраниться.

Она не дала.

Рука двигалась — медленно, ритмично. Я видела, как полотенце шевелится, как его лицо меняется — сначала напряжение, потом блаженство. Он откинулся назад, глаза полуприкрыты, губы приоткрылись. Маргарита наклонилась — полотенце соскользнуло. Она взяла его в рот — глубоко, жадно. Алёша застонал — низко, протяжно, откинув голову к стене.

Я не могла отвести взгляд.

Слёзы текли ручьём. Боль в клиторе стала невыносимой — кольцо тянуло, рана горела, но тело предавало — влага хлынула сильнее, капала на пол, смешиваясь со слезами. Виктор смотрел — спокойно, с улыбкой. Дочери хихикали — тихо, перешёптывались, показывали пальцами. Алёша стонал — всё громче, бёдра дёргались. Маргарита отстранилась — резко, перехватила член у основания. Он дёрнулся, лицо исказилось — боль и неудовлетворённость. Он не сказал ни слова. Только выдохнул — тяжело, прерывисто.

Прошло время.

Член снова встал — твёрдый, пульсирующий. Маргарита легла на лавку — на спину, ноги раздвинула, полотенце сбросила. Она манила его пальцем — медленно, с улыбкой. Алёша забирался на неё — в миссионерской позе, вошёл одним толчком. Она застонала — громко, театрально. Он начал двигаться — ритмично, глубоко, лицо исказилось от удовольствия.

Оливия вдруг поднялась, полотенце сползло с бедра, обнажив гладкую кожу.

— Пива больше нет.

Голос её прозвучал капризно, почти детски, но в нём уже звенела та злость, которую я так хорошо знала. Она встала, босые ноги шлёпнули по мокрому дереву, и вышла — резко, толкнув дверь предбанника.

Я сидела на коленях, голая, поводок натянут к кольцу в стене, кольца в теле ныли при каждом вдохе. Слёзы текли тихо, капали на пол, смешиваясь с потом и влагой, которая сочилась по внутренней стороне бёдер. Дверь открылась. Оливия увидела меня мгновенно. Глаза её вспыхнули — яростью, презрением, возбуждением.

— Ленивая шлюха!

Ладонь ударила по щеке — резко, с хлёстом. Голова мотнулась в сторону, щека вспыхнула огнём, в ушах зазвенело. Слёзы хлынули сильнее, горячие, густые.

— Забыла служить хозяевам? Забыла своё место?

Она схватила меня за волосы — рванула вниз, заставив прогнуться ещё ниже. Боль прострелила по корням, кольцо в носу натянулось, хрящ заныл, слёзы потекли по подбородку.

— Бери поднос. Ползи в баню. На коленях. И не проливай ни капли, иначе порка будет хуже вчерашней.

Поднос был тяжёлым — холодное стекло, мокрые от конденсата кружки, пиво плескалось внутри, грозя выплеснуться. Я взяла его обеими руками — дрожащими, скользкими от пота и слёз. Поползла. Колени скользили по мокрому полу предбанника, потом по горячему дереву бани. Каждое движение отзывалось в теле — кольцо в клиторе болталось, тянуло нежную плоть вниз, рана горела, кровь и влага смешивались, капали на пол с тихим, стыдным стуком. Кольца в сосках оттягивали грудь, боль пульсировала в такт сердцебиению. Поводок волочился за мной, звякая о доски. Слёзы текли не переставая — горячие, солёные, заливали щёки, подбородок, капали на поднос, смешиваясь с пивом.

Вошла.

Они все повернулись.

Алёша — внутри Маргариты — замер. Его глаза расширились — узнавание, ужас, смущение. Лицо побледнело, потом покраснело. Он дёрнулся — коротко, пытаясь остановиться, но Маргарита сжала его бёдра, не дала выйти. Продолжала двигаться сама — медленно, с наслаждением. Алёша отвернулся. Сделал вид, что не узнал. Толчки возобновились — неуверенно, рвано, но продолжились.

Маргарита засмеялась — низко, гортанно, прерывисто.

— Как тебе наша новая псина, Алёша?

Он улыбнулся — криво, вымученно, не глядя на меня.

— Н-нормально... нормально.

Голос дрогнул. Толчки стали резче — он старался скрыть неловкость, но тело выдавало: руки дрожали, дыхание сбивалось, взгляд метался.

Я поставила поднос на пол — осторожно, чтобы не звякнули кружки. Руки дрожали так сильно, что пиво плеснуло на дерево. Слёзы капали на поднос, смешиваясь с пеной. Я взяла первую кружку — холодную, мокрую — протянула Виктору. Он взял, не глядя, отпил большой глоток, пена осталась на губах. Потом Эмме — она хихикнула, взяла, провела пальцем по моим мокрым от слёз щекам. Оливии — она ухмыльнулась, взяла, поднесла к моим губам, заставила лизнуть пену. Я лизнула — солёную и горькую.

Потом я взяла кружку для Маргариты.

Протянула — дрожащей рукой. Алёша смотрел на меня — прямо в глаза — всего секунду. Потом снова отвернулся. Продолжал двигаться — глубже, быстрее, словно пытаясь спрятаться в ней от моего взгляда.

Маргарита взяла кружку — не сразу. Сначала наклонилась к Алёше, поцеловала его в губы — жадно, с языком. Потом повернулась ко мне.

— Видишь, как твой мужик меня трахает? Видишь, как ему хорошо?

Голос её был сладким, ядовитым. Она отпила пиво — медленно, с наслаждением. Потом поставила кружку на пол.

— Лижи ему анус. Прямо сейчас. Пока он во мне.»

Я зарыдала — громко, надрывно, всхлипы вырывались из горла. Но подчинилась. Подползла ближе — колени скользили по мокрому дереву, кольца болтались, раны горели. Язык коснулся его — горячего, солёного от пота и пара. Алёша застонал — низко, протяжно, тело дёрнулось, член встал ещё сильнее. Толчки стали резче, глубже. Маргарита стонала — громко, театрально, наслаждаясь каждым движением.

Виктор встал над моей головой.

Пригнул меня к лавке — лицом вниз, щека прижалась к мокрому дереву. Его член — тяжёлый, горячий — упёрся в анус Алёши. Тот дёрнулся — сопротивляясь, пытаясь вырваться. Виктор вставил ему пальцы в рот — грубо, глубоко, зафиксировал нижнюю челюсть. Вошёл одним толчком. Алёша замычал — больно, надрывно, но возбуждённо. Виктор начал двигаться — ритмично, сильно. Два мужских тела давили на Маргариту — она извивалась, стонала, кончила — брызнула мне в лицо, горячая влага залила щёки, губы, глаза. Я продолжала лизать — слёзы, пот, соки, всё смешалось на языке.

Эмма и Оливия ласкали друг друга — пальцы скользили в вагинах, губы сливались, стоны смешивались с шлепками тел, с хлюпаньем, с тяжёлым дыханием мужчин.

Я лизала.

Плакала.

Горела от боли колец.

И чувствовала, как тело предаёт меня снова — влага текла ручьём, клитор пульсировал, несмотря на всё.

Алёша кончил — громко, протяжно, сперма хлынула в Маргариту.

Виктор кончил следом — в него.

Маргарита засмеялась — победно, хрипло.

— Хорошая псина.

Все усаживаются на лавки — тяжело, медленно, тела блестят от пота и пара, дыхание ещё прерывистое, воздух густой, пропитанный запахом секса, солёного пота и мокрого дерева. Маргарита откидывается назад, ноги раздвинуты, между бёдер блестит влага, она гладит Алёшу по голове — ласково, как собаку. Виктор сидит напротив, ноги расставлены широко, член тяжёлый, блестящий от влаги из ануса Алёши, лежит на бедре. Дочери — Эмма и Оливия — прижимаются друг к другу, пальцы лениво скользят по коже, губы влажные, глаза блестят. Алёша сидит в стороне — плечи опущены, взгляд в пол, полотенце смято, лицо красное, дыхание тяжёлое.

Виктор смотрит на меня — только на меня. Глаза спокойные, с насмешкой. Делает жест — короткий, пальцем указывает на свой член.

— Чисти.

Я замираю. В горле ком. Противно — до тошноты. Вкус всего, что было до этого, ещё стоит во рту: сперма, соки, пот, мои слёзы. Но тело знает: сопротивление — боль. Подползаю — медленно, колени скользят по мокрому дереву, кольцо в клиторе болтается, тянет плоть, рана горит. Слёзы навернулись — горячие, густые, скатываются по щекам, капают на пол.

Наклоняюсь. Язык касается члена Виктора — горячего, тяжёлого, покрытого следами от ануса Алёши, солёными, мускусными, с привкусом грязи. Противно — желудок сводит, тошнота подкатывает. Лижу — медленно, тщательно, от основания к головке, собирая всё. Слёзы текут сильнее, капают на член, смешиваются с влагой. Противно — тело дрожит, но я делаю. Потому что знаю: остановлюсь — хуже.

Алёша смотрит — сначала украдкой, потом не отрываясь. Член — полувялый после оргазма — слегка приподнимается под полотенцем. Дрожит. Смущается — щёки горят, взгляд мечется, но отвести глаза не может. Вид жены, лижущей член Виктора после ануса мужа, возбуждает его — против воли, стыда. Сглатывает. Дыхание тяжелеет. Полотенце шевелится — член встаёт заметнее.

Алеша поднимается — резко, неловко.

— Я... в туалет.

Голос хриплый. Шаг к выходу.

Виктор поднимает взгляд.

— Куда собрался?

Алёша замирает.

— После пива... хочется...

Слова тонут.

Маргарита смеётся — низко, с наслаждением.

— Это решается просто.

Похлопывает по лавке.

— Вернись.

Алёша не понимает. Возвращается — медленно. Садится между её ног — она раздвигает бёдра, полотенце сползает. Берёт его член — ещё твёрдый, горячий. Поворачивает мою голову — рывком за волосы. Кольцо в носу натягивается, боль простреливает.

— Открой рот.

Открываю — рефлекторно. Маргарита вставляет туда член Алёши — глубоко, до горла. Давлюсь — слюна течёт, слёзы хлынули. Наклоняется к уху Алёши — шепчет так чтобы все слышали:

— Ссы в рот своей шлюхе.

Алёша замер — весь, от плеч до колен.

Глаза расширились так, будто в них плеснули кипятком. Он дёрнулся назад — коротко, судорожно, мышцы живота напряглись под ладонью Маргариты, дыхание сбилось, стало рваным, как у загнанного зверя. Но она не дала отстраниться. Пальцы её — тонкие, сильные — вдавились в низ живота, нашли мочевой пузырь, надавили — медленно, уверенно, с той же хищной улыбкой на губах.

— Давай, — прошептала она ему в самое ухо, голос сладкий, как яд. — Не стесняйся. Она твоя жена. Она хочет.

Он сопротивлялся — видно было по тому, как напряглись скулы, как задрожали бёдра, как взгляд метнулся к потолку, к стенам, куда угодно, только не вниз, где я сидела на коленях с его членом во рту. Стыд душил его — я видела, как он краснеет до корней волос, как губы дрожат, пытаясь сжаться, но Маргарита держала челюсть Алёши другой рукой, не давая закрыть рот. Пальцы на животе надавили сильнее — и он сломался.

Струя ударила — горячая, резкая, почти без предупреждения.

Сначала тонкая, потом полная, солёная, металлическая, с привкусом пива и его собственного тела. Она заполнила рот мгновенно — густая, тёплая, обжигающая горло. Я давилась, глотала судорожно, слёзы хлынули с новой силой, заливая щёки, смешиваясь с мочой на подбородке. Горло сжималось спазмом, кашель рвался наружу, но Маргарита держала голову крепко, не давая отвернуться. Всё текло — по губам, по шее, по груди, капало на пол с тихим, непрерывным плеском. Вкус — горький, едкий — заполнил всё внутри, вытеснил воздух, мысли, саму меня.

Мир сузился до этого момента — до горячей струи в горле, до слёз, которые жгли глаза, до боли в кольцах, которые тянули кожу при каждом судорожном глотке. Я была уже не Алисой. Я была вещью, в которую лили, вещью, которую заставляли глотать, вещью, которую все видели — и никто не спасал.

Дочери засмеялись — звонко, злорадно.

Эмма вскочила первой. Подошла ближе, раздвинула ноги — полотенце упало на пол с мокрым шлепком.

— Моя очередь.

Струя ударила — горячая, сильная, с лёгким запахом её тела и пива. Я ловлю ртом — рефлекторно, давясь, кашляя, слёзы смешиваются с мочой, заливают лицо. Оливия следом — начинает мочиться, потом резко прекращает, смеётся, когда я тянусь за струёй, открываю рот шире, как будто умоляю.

— Лови, шлюха! Быстрее!

Они играют — включают, выключают, бьют струёй в глаза, в нос, в волосы. Влага льётся по лицу, по груди, по животу, смешивается с потом, со слюной, с остатками спермы. Я ловлю — слёзы текут ручьём, горло горит, желудок сводит от тошноты, но тело не слушается, подчиняется, открывает рот снова и снова.

Алёша отворачивается.

Лицо его искажено — смесь стыда, отвращения, боли. Он не смотрит. Руки сжимаются в кулаки на коленях, плечи дрожат. Член — всё ещё твёрдый — пульсирует под полотенцем, выдаёт его возбуждение. Маргарита гладит его по щеке — ласково, издевательски.

— Не стесняйся, милый. Она всё равно твоя. Только теперь — наша.

Я сижу на коленях — мокрая, дрожащая, кольца горят в теле, раны пульсируют от каждого движения. Вкус всего смешанного заполняет рот — моча, слёзы, пот, сперма, кровь от ран. Слёзы текут не переставая, горячие, солёные, капают на пол с тихим плеском.

Маргарита отстранилась от Алёши последней — медленно, с ленивой улыбкой.

— Хватит на сегодня — сказала она тихо.

Виктор кивнул — коротко, без слов. Дочери поднялись, потянулись, как кошки после сна. Алёша сидел, не шевелясь, взгляд в пол, руки сжаты на коленях.

Маргарита посмотрела на меня — мокрую, дрожащую, с лицом, залитым слезами, мочой и соками.

— Пойдём. Вымоешься.

Голос ровный, как будто говорила о посуде.

Она взяла поводок. Потянула — коротко, резко. Кольцо в носу натянулось, боль прострелила до глаз. Я поползла за ней — колени скользили по мокрому дереву, потом по холодному камню коридора. Кольца болтались, раны ныли, каждый шаг отзывался вспышкой в клиторе, в сосках, в носу. Слёзы текли тихо, капали на пол.

Душ был в конце коридора — тесная кабинка с ржавой лейкой. Маргарита отстегнула поводок от ошейника, но не сняла его.

— Мойся. Быстро. И без глупостей.

Вода ударила холодная — ледяная струя обожгла кожу, заставила тело сжаться. Я стояла под ней, дрожа, смывая с себя всё: мочу, сперму, слёзы, пот, кровь от ран. Вода стекала по кольцам — холодная, резкая, заставляла раны гореть сильнее. Я терла кожу ладонями — грубо, до красноты, пытаясь стереть вкус изо рта, запах с тела. Но вкус оставался. И кольца оставались. И ошейник оставался.

Маргарита смотрела — скрестив руки, не мигая.

— Хватит. Иди в комнату.

Поводок снова пристегнули. Я поползла — мокрая, дрожащая, оставляя мокрые следы на полу. Комната — узкая, холодная, матрас тонкий, простыня сырая. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Я легла — не раздеваясь, потому что одеждой меня так и не вернули. Только голая кожа, кольца и ошейник. Лежала, не шевелясь. Боль пульсировала — в клиторе, в сосках, в носу, в шее. Слёзы высохли на щеках коркой. В голове крутилось одно: Алёша. Алёша, который трахал Маргариту. Алёша, который не посмотрел на меня. Алёша, который кончил в неё, пока я лизала ему зад. Алёша, который теперь играет по их правилам.

Он предал меня.

Не Виктор. Не Маргарита.

Алёша.

И вдруг стало ясно — до боли, до ясности: мне нет смысла прикрывать предателя. Нет смысла ждать, пока он «вытащит» меня. Живой меня не отпустят. Никогда. Кольца — это не временно. Это навсегда.

Я должна бежать.

Сегодня.

Сейчас.

Ночь была густой, дождь стучал по крыше — тяжёлый, монотонный. Я встала — тихо, чтобы пружины матраса не скрипнули. Кольца звякнули — едва слышно, но мне показалось, что звук разнёсся по всему дому. Сердце колотилось так сильно, что казалось — они услышат. Я подошла к двери. Ручка холодная, мокрая от моих ладоней. Повернула — медленно, миллиметр за миллиметром. Дверь открылась без скрипа.

Коридор — тёмный, холодный. Пол ледяной под босыми ступнями. Я поползла — на четвереньках, чтобы не стучали колени, чтобы не звякали кольца слишком громко. Каждый шаг — боль: кольцо в клиторе болтается, тянет рану, соски оттягиваются, нос тянет вниз. Дыхание рваное, слёзы навернулись снова — от страха, от холода, от надежды.

Выход — в конце коридора. Дверь наружу — тяжёлая, дубовая. Я прижалась к ней ухом. Тишина. Только дождь. Повернула ручку — медленно. Дверь поддалась. Холодный воздух хлынул внутрь — мокрый, свежий, с запахом земли и листьев. Дождь лил стеной — сильный, холодный, тёмный. Я выскользнула — голая, мокрая сразу же, вода стекала по телу, по кольцам, по ранам, обжигая их ледяным холодом. Одежды нет. Её так и не вернули. Только кольца и ошейник — моя новая кожа.

Я кралась по лужам — босыми ступнями по мокрой траве, потом по гравию аллеи. Камешки впивались в подошвы, боль острая, но я не останавливалась. Дождь хлестал по лицу, по груди, по бёдрам, смывая слёзы, пот, остатки всего, что было в бане. Впереди — калитка. Полуоткрытая. Щель тёмная, манящая. Сердце заколотилось от радости — ещё пара минут, и я на дороге. Пойду в полицию. Расскажу всё. Накажу их. Всех.

Я ускорила шаг — почти побежала, кольца болтались, боль простреливала в клитор, в соски, но я бежала. Ещё шаг. Ещё. Калитка близко.

И вдруг — резкий топот лап.

Быстрый, тяжёлый, приближающийся.

Два добермана — чёрные тени в темноте. Один прыгнул — толкнул в спину передними лапами. Я упала — на четвереньки, ладони и колени в луже, грязь холодная, липкая. Второй доберман мгновенно оказался спереди — зубы впились в шею, в кожу под ошейником. Не сильно — контролирующе. Держал крепко, не давая пошевелиться.

И в этот момент почувствовала — горячий, твёрдый, тяжёлый — член у ануса.

Дыхание пса обжигало затылок, запах мокрой шерсти, злобы и мускуса душил, заполнял лёгкие. Второй доберман сзади уже вошёл — толстый, скользкий от дождя член врезался в анус одним резким толчком. Боль разорвала всё внутри — острая, жгучая, как будто меня проткнули раскалённым прутом. Я закричала — коротко, надрывно, звук утонул в шуме ливня, но пёс на шее сжал зубы сильнее, рычание низкое, вибрирующее прошло по горлу.

Он двигался — грубо, ритмично, каждый толчок глубже, растягивал, заполнял, жёг. Кольцо в клиторе раскачивалось в такт, рана пульсировала, кровь сочилась горячими каплями, смешивалась с дождём и влагой, которая предательски текла из меня самой. Тело дрожало — от боли, от холода, от ужаса, от того, что жар внизу живота всё равно нарастал, несмотря на всё. Я ненавидела себя за это — ненавидела так сильно, что слёзы хлынули с новой силой, заливали лицо, смешивались с дождём, с грязью.

Доберман спереди держал крепко — но вдруг замер.

Зубы разжались — медленно, осторожно. Он почувствовал.

Я не сопротивлялась.

Не дёргалась.

Не пыталась вырваться.

Просто замерла — на четвереньках, в луже, под дождём, с членом другого пса внутри. Слёзы текли по щекам, капали в грязь. Он отпустил шею — полностью. Отступил на шаг. Перед моими глазами оказался его член — красный, горячий, стоящий, блестящий от дождя и собственной смазки. Длинный, толстый у основания, сужающийся к головке, пульсирующий в такт его дыханию.

Я посмотрела на него.

На секунду.

Потом опустила взгляд.

И смирилась.

Открыла рот — сама.

Язык коснулся головки — горячей, солёной, с привкусом дождя и псины. Взяла в рот — медленно, глубоко, до горла. Он зарычал — низко, удовлетворённо. Член толкнулся вперёд — заполнил рот, горло, заставил давиться. Я сосала — механически, без желания, но покорно. Слёзы текли по щекам, капали на его член, смешивались со слюной. Второй пёс сзади двигался быстрее — толчки стали рваными, тяжёлыми, каждый удар отдавался в матке, в позвоночнике, в кольцах, которые раскачивались, тянули, рвали кожу. Я стонала — приглушённо, вокруг члена во рту, звук утопал в дожде.

Они кончили почти одновременно.

Первый — в рот: горячая струя ударила в горло, густая, солёная, с животным привкусом. Я глотала — судорожно, давясь, слёзы текли ручьём. Второй — в анус: жаркая пульсация, сперма заполнила, вытекла горячими каплями по бёдрам, смешалась с кровью, дождём, грязью. Тело содрогнулось — оргазм пришёл против воли, рваный, болезненный, вагина сжалась пустотой, клитор запульсировал под кольцом, влага хлынула, смешалась с их спермой.

Псы вышли — медленно, с влажным чмоканьем. Сперма вытекла горячей струёй, стекла по бёдрам, капала в лужу. Они стояли рядом — тяжело дышали, шерсть мокрая, глаза блестели в темноте.

Я попыталась встать — на ноги.

Один из доберманов тут же рыкнул — низко, угрожающе. Зубы клацнули у плеча — не укусили, но предупредили. Второй толкнул мордой в спину — сильно, грубо. Я упала обратно на четвереньки.

Они загоняли меня — как овцу.

Кусали за пятки, за бёдра, за ягодицы — не до крови, но достаточно, чтобы боль прострелила, чтобы я поняла: вставать нельзя. Только ползти. На четвереньках. Как животное.

Я ползла — обратно к дому. Дождь лил в лицо, грязь липла к коленям, к ладоням, к животу. Кольца болтались, раны горели, сперма пса вытекала из ануса, смешивалась с моей влагой, с дождём. Слёзы текли не переставая — горячие, солёные, капали в лужи. Я ползла — медленно, униженно, под их рычанием, под их зубами, под их взглядом.

На крыльце стояла Маргарита.

Сухая, в халате, волосы собраны, глаза блестят в свете лампы над дверью. Она смотрела сверху вниз — спокойно, с лёгкой улыбкой.

— Вернулась, Мышка?

Голос мягкий, почти ласковый.

Я остановилась у её ног — на четвереньках, мокрая, грязная, дрожащая. Сперма пса текла по бёдрам, кольца пульсировали болью, слёзы смешивались с дождём на лице.

Она наклонилась.

Погладив по голове — как собаку.

— Плохая девочка. Домой.

Дверь открылась.

Я поползла внутрь — на четвереньках, под её взглядом, под взглядом псов, которые шли следом, тяжело дыша.

Утро пришло серое, тяжёлое, дождь стучал по крыше — монотонно, как метроном, отсчитывающий время до конца.

Дверь открылась без стука. Маргарита стояла на пороге — спокойная, в чёрном платье, волосы собраны, глаза холодные. Она не сказала ни слова. Просто пристегнула поводок к ошейнику и потянула. Я встала на четвереньки — рефлекторно, даже не думая. Колени коснулись паркета — холодного, гладкого, отполированного до блеска. Кольца звякнули тихо — едва слышно, но мне казалось, что этот звук разносится по всему дому.

Уборка началась сразу и длилась весь день.

Обычная, изматывающая, безжалостная. Ведро с горячей водой, тряпка в руках, мыло, которое щипало свежие проколы. Я мыла полы — медленно, на четвереньках, спина ныла, руки дрожали. Протирала пыль с мебели, полировала серебро, чистила камины — сажа въедалась в кожу ладоней, под ногти, в ранки от колец. Кровь сочилась тонкими струйками, капала на пол — я вытирала её той же тряпкой. Никто не говорил о побеге. Ни слова. Ни упрёка. Ни угрозы. Только взгляды — когда кто-то проходил мимо, останавливался на секунду, смотрел сверху вниз, холодно, спокойно, как на вещь, которая должна работать. Достаточно было этих взглядов, чтобы я опускала голову ниже и двигалась быстрее.

День тянулся бесконечно.

Колени стёрлись до крови, спина горела, кольца в клиторе и сосках тянули кожу при каждом наклоне, раны открывались снова и снова. Я не ела. Не пила. Только работала. Никто не хвалил. Никто не останавливал. Только смотрели — и этого хватало, чтобы страх сжимал горло сильнее любой цепи.

Вечер пришёл тихо, почти незаметно. Дождь давно утих, но в воздухе висела тягучая влажность, смешанная с запахом мокрой земли и дыма от камина. Меня привели в центральную залу — ту самую, с высоким потолком, тёмными панелями и огромным камином, в котором всегда пылал огонь. Пол холодный, паркет отполирован до зеркального блеска, каждый мой шаг на четвереньках отдавался тихим звяканьем колец — в носу, в сосках, в клиторе. Поводок волочился за мной, слегка позвякивая о дерево.

Они уже ждали.

Виктор сидел в глубоком кожаном кресле у камина — ноги расставлены широко, локти на подлокотниках, в руках бокал с коньяком, который он медленно покачивал. Маргарита стояла рядом, опираясь на спинку кресла, в чёрном шёлковом платье, волосы собраны высоко, губы чуть подкрашены — спокойная, как будто ждала начала спектакля. Эмма и Оливия полулежали на диване напротив — одна положила ноги на колени сестре, другая лениво водила пальцем по экрану телефона, но обе подняли глаза, когда я вошла. Взгляды их были холодными, любопытными, без злобы — просто интерес, как смотрят на насекомое под стеклом.

Никто не сказал ни слова сразу.

Маргарита сделала шаг вперёд. Наклонилась ко мне — не грубо, просто достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло её тела и лёгкий запах её духов — тяжёлый, цветочный, с ноткой металла.

— Ты пыталась бежать, Мышка, — произнесла она тихо, ровно, без эмоций. — Это проступок. За побег положено наказание. Не просто порка или дополнительная ночь в подвале. Что-то... окончательное.

Она выпрямилась. Кивнула в сторону камина.

На чугунной решётке лежало клеймо — длинная стальная рукоять, на конце плоская пластина с вырезанными буквами. Я видела его раньше, в подвале, когда меня прокалывали.

Маргарита взяла клеймо за рукоять — легко, без усилий — и поднесла ближе к моему лицу, чтобы я могла разглядеть надпись. Буквы были чёткими, глубокими, перевёрнутыми для меня, но читаемыми:

СОБСТВЕННОСТЬ ВИКТОРА Л.

И ниже — ряд цифр. Номер телефона. Его номер.

— Это, — продолжила она тем же ровным тоном, — будет на твоём лбу. Навсегда. Чтобы каждый, кто увидит тебя — на улице, в магазине, в любом месте — знал, кому ты принадлежишь. Кому звонить, если ты снова потеряешься.

Слёзы хлынули мгновенно — горячие, густые, покатились по щекам, капнули на паркет. Я замотала головой — резко, отчаянно. Кольцо в носу дёрнулось, хрящ заныл болью.

— Нет... пожалуйста... нет... — голос сорвался на всхлип. — Не на лбу... я не... я не смогу... это же... навсегда...

Маргарита не улыбнулась. Не пригрозила. Просто смотрела — спокойно, сверху вниз.

— Ты сделаешь это сама, — сказала она. — Раскалишь клеймо в огне. Прижмёшь к своему лбу. Без посторонней помощи. Никто не будет тебя держать. Никто не будет прижимать твою руку. Это твой выбор. Твой путь.

Она сделала паузу. Взгляд её стал ещё холоднее.

— Ты можешь отказаться. Можешь сказать «нет». Но тогда... последствия тебе очень сильно не понравятся. Гораздо хуже, чем это. И они будут длиться гораздо дольше.

Я зарыдала громче — надрывно, всхлипы вырывались из горла, тело тряслось. Руки сами потянулись к паркету, ногти впились в дерево. Я смотрела на клеймо, потом на них — на Виктора, на Маргариту, на близняшек. Их лица были неподвижны. Никто не кричал. Никто не бил. Просто смотрели. Холодно. Терпеливо. Как будто ждали, пока я сама пойму.

Я боролась. Долго. Внутри всё кричало — это навсегда, это на лице, это не спрячешь под волосами, не закроешь макияжем, не сотрёшь лазером без шрамов. Это будет первое, что увидит любой человек. Это будет последнее, что увидит Алёша, если когда-нибудь вернётся. Это будет метка, которая скажет миру: я не человек. Я вещь.

Слёзы текли ручьём. Дыхание стало рваным, всхлипывающим. Кольца в сосках и клиторе натянулись от дрожи, раны вспыхнули новой болью. Между ног предательски сочилась влага — горячая, густая, капала на паркет с тихим, стыдным стуком. Я ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что захлебнулась рыданиями.

Но взгляды... Эти взгляды давили сильнее любых цепей. Они не угрожали. Они просто были. И под ними я ломалась. Медленно. По кусочкам.

Я поползла к камину. Колени скользили по холодному паркету. Руки дрожали так сильно, что я едва взяла рукоять. Металл был ещё холодным. Я сунула его в огонь — глубоко, в самое сердце пламени.

Жар пошёл волнами. Металл сначала покраснел, потом стал почти белым. Я держала его, не выпуская, хотя ладони уже обжигало.

Поднесла к лицу.

Жар обдал кожу мгновенно — невыносимый, сушащий слёзы на щеках. Я зарыдала в голос — коротко, надрывно.

И прижала.

Сначала был просто жар. Потом — ослепляющая, белая боль. Кожа зашипела — громко, влажно. Запах горелого мяса ударил в ноздри — мой собственный, тошнотворный, сладковатый. Я закричала — голос сорвался на хрип. Тело выгнулось дугой, кольца натянулись, раны на клиторе и сосках вспыхнули огнём. Кровь из свежих проколов потекла по бёдрам, смешиваясь с влагой.

Клеймо выпало из рук. Звонко ударилось о паркет.

Мир поплыл. Тьма накрыла мгновенно.

Когда я очнулась, щека лежала на холодном дереве. Голова гудела, лоб пульсировал — как будто туда вбили раскалённый уголь. Запах гари всё ещё висел в воздухе.

Маргарита держала меня за волосы — крепко, но не больно. Подтянула вверх, заставила сесть на колени. Передо мной стояло зеркало — высокое, в тяжёлой раме.

Она повернула мою голову.

Клеймо было идеальным. Чёткие чёрные буквы на ярко-красном, вспухшем фоне. Кожа вокруг лопнула местами, кровь сочилась тонкими струйками, стекала по переносице, по щекам, капала на грудь.

СОБСТВЕННОСТЬ ВИКТОРА Л.

Маргарита наклонилась к моему уху. Дыхание её было горячим, спокойным.

— Ты наша сучка, — прошептала она медленно, почти ласково. — Полностью. Навсегда.

Пальцы её скользнули по моему лбу — легко, кончиками, собирая кровь. Поднесла их к моим губам. Я открыла рот рефлекторно. Слизнула. Вкус — солёный, металлический, с привкусом гари.

— Но ты очень быстро бегаешь, — продолжила она тем же ровным тоном. — Хоть и недалеко.

Она отпустила волосы. Я осела на пол, дрожа. Слёзы текли не переставая, смешиваясь с кровью.

— И это мы исправим.

Она кивнула Виктору.

Он встал — медленно, без спешки. Подошёл к камину. Взял другое клеймо — меньшее, аккуратное. На нём была всего одна буква и стрелка.

R

Он сунул его в огонь.

Я зарыдала снова — тихо, без сил, только всхлипы. Знала, куда оно пойдёт. На пятки. Чтобы каждый шаг напоминал: бежать нельзя. Только ползти.

Огонь потрескивал в камине.

И моё дыхание — рваное, всхлипывающее, с привкусом крови и слёз во рту.

*****

Месяц прошёл как в тумане — серый, тяжёлый, без счёта дней. Клеймо на лбу зажило коркой, потом корка отпала, оставив блестящий розовый шрам с чёткими чёрными буквами. Каждый раз, когда я случайно касалась его пальцами или видела отражение в полированном металле ведра, внутри всё сжималось — коротко, болезненно, как от старой раны, которую трогают слишком часто. Но привыкла. К боли привыкаешь быстрее, чем к надежде.

Ночь была душной. Я проснулась внезапно — сердце колотилось, будто во сне кто-то снова прижал клеймо к лицу. Матрас подо мной пах пылью и моим собственным потом. Кольца в теле ныли привычно: нос тянуло вниз, соски оттягивало при каждом вздохе, клитор пульсировал под тяжёлым грузом, рана давно затянулась рубцом, но металл всё равно тёрся, напоминая о себе с каждым движением.

Я встала на четвереньки — рефлекторно, без мысли. Колени уже не болели так сильно, как в первые недели; кожа огрубела, покрылась мозолями. Поводок остался в кольце у стены — сегодня его не пристёгивали на ночь. Я осторожно поползла к двери. Дверь моей каморки открывалась без скрипа — я давно научилась смазывать петли собственной слюной, когда никто не видел.

Холл был тёмным, только слабый свет луны пробивался сквозь высокое окно под потолком. Пол холодный, паркет гладкий, отполированный моими же ладонями и коленями за эти недели. Я подползла к выходной двери — массивной, дубовой, лакированной до блеска. Протянула руку. Пальцы коснулись прохладной поверхности. Дерево было гладким, почти живым под ладонью. Я провела по нему медленно, словно гладила лицо старого друга.

За дверью — ночь. Дождь. Свобода. Или псы. Или ещё что-то хуже.

Я вздохнула — тихо, надрывно. Слёзы навернулись, но не пролились. Развернулась. Поползла дальше.

Передо мной — дверь в спальню Маргариты. Тяжёлая, резная, с бронзовой ручкой. Я приподнялась на коленях, взялась за ручку обеими руками — дрожащими, холодными. Повернула медленно, миллиметр за миллиметром. Дверь поддалась без звука.

Внутри было темно, только лунный свет полосой падал через неплотно задёрнутые шторы. Запах — её запах: тяжёлые духи, смешанные с теплом тела, лёгкой испариной и чем-то сладковатым, женским. Маргарита спала на боку, лицом к стене. Простыня сползла, обнажив спину, бедро, ногу. Одна ступня свисала с края кровати — пальцы расслабленные, ногти аккуратно подкрашены тёмно-бордовым.

Я легла на пол — животом вниз, щека прижата к холодному паркету. Подползла ближе. Наклонилась. Язык коснулся её ступни — осторожно, едва касаясь. Кожа была тёплой, чуть солоноватой от ночного пота. Я лизала медленно — от пятки к пальцам, потом обратно, обводя каждый изгиб. Маргарита не просыпалась сразу. Только тихо, во сне, урчала — низко, удовлетворённо, как большая кошка.

Потом она шевельнулась. Ногу медленно подняла, поставила обратно на кровать. Простыня соскользнула ещё ниже. Она отвернулась к стене полностью, приподняла одну ягодицу — не резко, лениво, словно во сне. Открылся вид на её анус — тёмный, чуть влажный, расслабленный.

Я поняла.

Подползла выше. Припала губами. Язык коснулся складок — осторожно, кругами, мягко обводя кольцо мышц. Вкус — солоноватый, мускусный, с лёгкой горечью. Я ласкала медленно, старательно, проникая кончиком языка внутрь — неглубоко, но настойчиво. Маргарита начала увлажняться — сначала чуть-чуть, потом сильнее. Её дыхание стало глубже, прерывистым. Бёдра слегка подмахивали — толчками, навстречу моему языку.

Вдруг её рука метнулась назад. Пальцы вцепились в кольцо в моём носу — резко, боль прострелила до глаз, хрящ заныл. Она потянула — сильно, без предупреждения. Я ахнула, но не сопротивлялась. Меня затянуло на кровать — лицом вниз, между её ног. Она прижала мою голову к своему влагалищу — крепко, ладонью на затылке. Влага уже текла обильно, горячая, густая, солоноватая.

Я лизала — жадно, глубоко, стараясь угодить. Язык скользил по складкам, находил клитор, обводил кругами, потом проникал внутрь. Маргарита стонала — тихо, во сне, но всё громче. Бёдра сжимались вокруг моей головы, пальцы в кольце тянули сильнее — боль пульсировала в такт её движениям. Она кончила — резко, судорожно, тело выгнулось, влага хлынула мне на лицо, в рот, по подбородку. Я глотала — рефлекторно, давясь, слёзы текли по щекам, смешиваясь с её соками.

Маргарита расслабилась. Дыхание выровнялось. Потом — ступня. Твёрдая пятка упёрлась мне в лицо — сильно, безжалостно. Толкнула. Я слетела с кровати, упала на пол — на колени, потом на четвереньки. Щека горела от удара. Слёзы текли тише, но не останавливались.

Она отвернулась к стене. Простыня натянула на себя. Заснула снова — ровно, спокойно, как будто ничего не было.

Я сидела на полу несколько секунд — мокрая, дрожащая, с привкусом её во рту. Кольцо в носу ныло, клитор пульсировал под металлом, между ног всё горело от стыда и предательского жара.

Потом поползла обратно.

Дверь спальни закрылась за мной без звука. Холл. Моя каморка. Матрас. Я легла — свернувшись, лицом вниз, щека прижата к тонкой простыне. Слёзы впитывались в ткань. Вкус её всё ещё стоял во рту — солёный, густой, чужой.

Я не спала до утра.

Только лежала и думала: если я буду достаточно старательной... если буду достаточно покорной... может, однажды она позволит мне спать в нормальной кровати. Может, однажды перестанет звать меня «Мышкой» с такой насмешкой.

Может.

Но клеймо на лбу всё равно будет гореть.

И кольца — тоже.