Глава 3 Теплоход

Светлана придумала всё. Вечером, развалясь на койке, она бросила как бы невзначай:

— Знаешь, Георгий пригласил нас на теплоход, — сказала Света, будто делясь приятной новостью. — Он такой гостеприимный. Говорит: «Не дам таким красавицам скучать». — Она взглянула на Валю, и в её глазах мелькнуло что-то вроде сомнения. — Ты, конечно, можешь отказаться, если не хочешь. Но мне кажется, тебе полезно развеяться. Посмотреть на море с воды... Без этой курортной суеты. Как думаешь?

В её голосе звучала не шутка, а что-то другое. Валя не могла понять, что именно — то ли приказ, то ли угроза. Или и то и другое сразу.

— Мы идём с ним, — констатировала она, подводя глаза. — А ты — со мной. И не кисни. Он это не любит.

Теплоход был старым, гулким, пропахшим мазутом и дешёвым вином. Народу набилось, как сельдей в бочке. Гремела музыка, смех был слишком громким, а жесты — слишком размашистыми. Валя прижалась к леерам, стараясь стать как можно уже, смотреть на удаляющийся огненный пояс берега. Там оставалась тишина, порядок, её несостоявшаяся, честная тоска по дому.

Он появился внезапно. Не спереди, а сзади. Валя почувствовала тепло мощного тела, вставшего вплотную к её спине, и тот самый запах, теперь смешанный с морским ветром.

— Не нравится тебе наша грузинская романтика? — его низкий голос прорвался прямо в ухо.

Валя вздрогнула и попыталась отстраниться, но леер упирался в рёбра.

— Мне... просто дует.

— А я согрею, — сказал он просто, как констатацию факта. И его руки легли ей на бока, чуть выше талии. Через тонкую ткань самого простого платья его ладони были шершавыми и невероятно горячими. Валя замерла, парализованная. Это был не случайный толчок в толпе. Это было владение.

*«Оттолкни его. Скажи "уберите руки". Сейчас же», * — кричал где-то внутри разум. Но тело не слушалось. Оно анализировало эти прикосновения. Как большой палец его правой руки лежал чуть под грудью, почти касаясь нижней границы рёбер. Как тепло от его ладоней растекалось, проникало под кожу, плыло вниз, к животу, вызывая там странное, тревожное тепло.

— Ты пахнешь... как дикий цветок, — прошептал он, и его губы коснулись её уха. Не поцелуй. Касание. Влажное, быстрое. — Скромный такой цветочек. Который хочет, чтобы его сорвали.

От этого прикосновения всё внутри ёкнуло и поплыло. В глазах потемнело. Валя сделала слабую попытку вывернуться, но он лишь притянул её ближе, и она всей спиной ощутила плотную, жёсткую мускулатуру его груди и живота. И ещё кое-что. Твёрдый, недвусмысленный выступ в районе его паха, упёршийся в поясницу. Ужас и любопытство смешались в один ядовитый коктейль.

— Пустите, — выдавила Валя, но это прозвучало как детский лепет.

В этот момент подскочила Светлана с двумя бокалами пенистой, желтоватой жидкости.

— Вот вы где! Валя, держи! Шампанское!

Валя машинально взяла бокал, видя в нём спасательный круг. Выпила большими, жадными глотками. Газированная кислятина ударила в нос, но следом разлилось обманчивое, согревающее тепло. Георгий наконец отпустил её, взял свой бокал, чокнулся со Светланой, но глаза всё время были прикованы к Вале. Они говорили: *«Ты уже моя. Ты просто ещё не знаешь об этом»*.

Шампанское сделало своё дело. Мир стал мягче, границы — размытее. Страх не ушёл, но приобрёл странную, почти сладкую окраску. Когда Георгий снова взял её за руку, чтобы пройти внутрь салона, она не сопротивлялась. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья, как браслет. Он вёл её через толпу, и она шла, как во сне.

В тамбуре, ведущем в машинное отделение, было темно, душно и громко гудело. Он резко развернул Валю к себе и прижал к вибрирующей металлической стене. Холод железа проник сквозь тонкое платье, пробежал по лопаткам, но спереди уже жгло жаром его тела. Вибрация от двигателя отдавалась в позвоночнике, поднималась к затылку, и сквозь этот гул она слышала только его дыхание.

Она не успела вскрикнуть. Его губы нашли её в полутьме. Это не был поцелуй. Это было взятие крепости. Его язык, грубый и влажный, проник внутрь, сметая последние преграды. Валя стояла, а во рту разворачивалась своя, постыдная жизнь: вкус чужого табака, вина, солёной кожи. Её язык, предатель, сам потянулся ему навстречу, обвил, втянул глубже.

И в тот же миг, сквозь пелену ужаса, она услышала себя. Услышала, как её язык работает — жадно, умело, будто всю жизнь только этим и занимался. Она могла остановиться. Могла сомкнуть зубы, оттолкнуть, закричать. Вместо этого она приоткрыла рот шире. Сама. Сознательно. Чтобы ему было удобнее войти. Чтобы глубже. Чтобы больше.

И пока разум кричал, язык уже пробовал, запоминал, глотал.

И прежде чем она успела сглотнуть отвращение — там, внизу, дёрнулось. Дёрнулось сильно, жадно, вынуждая податься бёдрами вперёд, прижаться к его животу, к этой твёрдой, пульсирующей выпуклости. Не боль. Не щекотка. Вздох из глубины. Влажный, тёплый, непрошеный. Как если бы какая-то спящая там тварь внезапно перевернулась во сне и обнажила мокрое брюхо.

Испугалась Валя не его. Не этой грубой, чужой плоти, что сейчас хозяйничала у неё во рту. Испугалась она того, что эта волна — поднявшись из ниоткуда, из той самой тёмной глубины — плеснула в низ живота чем-то тяжёлым и влажным. Тем, чего она не знала за собой. И оттуда, снизу, шептало: *«Вот. Наконец-то. Да»*.

Её бёдра сами подались вперёд, навстречу его животу — предательский, крадущийся жест. Воздух из лёгких вырвался ему прямо в рот хриплым, захлёбывающимся звуком. Не крик. Признание.

А потом пошла волна. Не сверху вниз, как обычно идёт страх. Снизу вверх. Из той самой проснувшейся дыры, которую Валя сама боялась называть. Она поползла густым, стыдным сиропом: разлилась жаром по внутренней стороне бёдер, добралась до живота, заставила сжаться мышцы, дёрнула за соски — они затвердели, будто от прикосновения льда, а не от этой поганой внутренней жары.

Всё это заняло время одного его выдоха. Тело ответило раньше, чем Валя успела испугаться.

И только тогда, на гребне этой волны, она поняла: это оно. То самое, о чём шептала Света. Не чувство. Не любовь. Голод. Простой, животный. И этот голод был сильнее её. Сильнее стыда. Он был уже здесь, в этом хлюпающем, тёплом спазме, который выжимал из неё короткие, беззвучные стоны прямо в его жадно работающий рот.

Он оторвался. Его губы блестели. Он смотрел на неё не с насмешкой. С удовлетворённым знанием.

— Видишь? — прошептал он хрипло. — Ты уже мокрая. Моя.

Валя оттолкнула его, на этот раз с дикой, животной силой отчаяния, вырвалась из тамбура и побежала, задыхаясь, не от нехватки воздуха, а от ужаса. Не от него. От себя. От этого дикого, влажного, позорного ответа собственного тела на насилие. Оно не сопротивлялось. Оно — откликалось.

Она добежала до кормы, схватилась за холодный металл и стояла, дрожа, с опухшими, чужими губами, с пылающими щеками, а внутри всё пело и гудело от того самого, предательского спазма, который медленно, нехотя, расходился тёплыми кругами по всему низу живота. Между ног, там, где ткань трусов намокла и прилипла к коже, всё ещё пульсировало в такт сердцу. Каждый удар отдавался в этой точке сладкой, тянущей болью.

— Ты как? — раздался рядом знакомый, сипловатый от вечернего воздуха голос. Света прислонилась к поручню, но не закуривала. Она смотрела на Валю не с любопытством, а с мягкой, уставшей озабоченностью. — Видно, что тебя потрясло. Я тебя видела. Когда он тебя увёл, и когда ты выбежала...

— Оставь меня, — прошипела Валя, не в силах вымолвить больше.

— Ладно, — Света вздохнула, и в этом вздохе была странная смесь усталости и... гордости? — Не буду спрашивать. Только одно запомни: сильные чувства всегда сначала похожи на катастрофу. В этом их главный признак. А всё привычное и безопасное... оно просто привычное. И безопасное. Ты теперь знаешь разницу. Держись за это знание, а не за стыд.

Её слова падали в этот гул, как камни в воду, и от каждого круги расходились по телу — щекотка пробегала по внутренней стороне бёдер, соски снова твердели под тонкой тканью платья.

Валя сжала перила так, что пальцы забелели. Света видела. Она всё видела и теперь выворачивала её наизнанку своим спокойным, гнусным любопытством.

— Молчи, — сказала Света вдруг негромко, но так, что Валя вздрогнула. — Не надо сейчас ни отрицать, ни оправдываться. Просто запомни, что ты сейчас чувствуешь. Вот этот... бардак внутри. Этот страх и эту сладость. Это и есть оно. Чувство. Самое настоящее. Гораздо настоящей, чем всё, что ты чувствовала последние десять лет. Моя часть «подарка» выполнена. Дальше — твоя очередь брать.

Её шаги затихли в шуме волн. Валя оторвалась от поручня и зашла в туалетную кабинку. Жёлтый свет, запах хлорки и качки. Она подняла глаза на мутное зеркало над раковиной. На неё смотрела незнакомка: губы распухшие, припухшие, блестящие, щёки горят алым, в глазах — лихорадочный, мокрый блеск. Она провела рукой по животу — плоскому, поджарому после долгой диеты перед отпуском. Кожа под пальцами была гладкой, тёплой, живой.

Света права — на отдыхе можно всё. А дома... дома будет диета.

Валя провела пальцами по губам — они были горячими, чужими. *Это мои губы? Это моё лицо?* Из зеркала на неё смотрело воплощение того, что только что случилось. Чудовище. Или она сама, наконец-то настоящая.

Через пару минут Валя услышала шаги Светы. Та вернулась, держа в руках две жестяные кружки с чем-то дымящимся.

— На, — сказала она просто, протягивая одну. — Чай. Крепкий, сладкий. После адреналина всегда трясёт. Нужно согреться изнутри, чтобы не простудиться и... чтобы мысли не разбегались.

Валя машинально взяла кружку. Обжигающий металл обжёг пальцы, но она не отпустила. Этот простой, почти материнский жест — чай в ночи после кошмара — был страшнее любой колкости. Он означал, что Света знает ВСЁ. Не только что случилось, но и что будет происходить дальше: тряска, холод, разбегающиеся мысли. И она уже здесь, с лекарством. Со своей версией правды в жестяной кружке.

— Пей, пока горячий, — мягко настояла Света и сделала глоток из своей кружки, глядя поверх Вали на тёмное море. — Завтра всё будет казаться иначе. Проснётся не только голова, но и тело. Оно всё запомнит. И тебе нужно будет решить: испугаться его памяти... или прислушаться к ней. Первый раз — самый страшный. Потом станет... понятнее.

Она оттолкнулась от поручня и ушла, растворившись в толпе. Валя осталась одна. Внизу живота всё ещё тлел тот самый, предательский жар. Она прижала ладонь к этому месту, через ткань платья, и почувствовала, как под пальцами пульсирует живое, тёплое. Оно не утихало. Оно ждало. И она знала — оно дождётся.

Она смотрела на тёмное море, и в груди, и внизу живота был только хаос.

Только тогда до неё стали доходить Светины слова. *«Моя часть подарка выполнена»*. Будто они заключали сделку. Будто Света была курьером, доставившим её в нужные руки.

Валя целовалась с чужим мужчиной. Грубо, по-свински. И ей... понравилось. Чудовище не просто проснулось. Оно впервые показало свою силу. И кто-то другой не просто наблюдал за этим пробуждением — он его спланировал.