Глава 1.

Жара стояла ужасная. Было начало лета - тот самый период, когда конец мая, теплый и приятный, перешел в невыносимо жаркий июнь. Этот «переход», если можно вообще так сказать, всегда был внезапным. В сущности, это было характерно для южных городов.

В руке у меня был потертый рюкзак, в котором лежало все необходимое на три летних месяца: несколько шорт, футболок, трусы, зарядка от телефона и, конечно же, заветная коробка с дисками для PlayStation.

Я ждал дядю Толика и его сына, моего двоюродного брата Юру. Наше маленькое ежегодное приключение.

Скрип тормозов вырвал меня из задумчивости. Знакомая серебристая «Лада-Приора» подкатила к тротуару. За рулем — дядя Толя, улыбающийся своей обычной, чуть усталой улыбкой. Он махнул рукой. На заднем сиденье, пригнувшись к экрану, сидел Юра. Я открыл дверь, и волна горячего, спертого воздуха, пахнущего пластиком и старыми сиденьями, ударила мне в лицо.

— Кидай рюкзак, Серег, — крикнул дядя Толя, — багажник полный, на заднее сиденье к Юрке куда нибудь кинь.

Я так и сделал. Рюкзак мягко шлепнулся рядом с братом. Юра лишь на секунду оторвался от своего PSP, кивнул мне, и его пальцы снова забегали по кнопкам. Я сел на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь.

— Пристегнись, — автоматически сказал дядя Толя. Двигатель заурчал, кондиционер, после нескольких хриплых выдохов, начал выдавать струю прохладного воздуха. Дядя покрутил кнопку радио. Из динамиков полилась какая-то попсовая песня, но он не стал переключать и просто убавил громкость. — Ну что, пацаны, соскучились по бабушке?

Мы с Юрой переглянулись. У меня на лице расплылась ухмылка. У него — такая же. Мы вспомнили одно и то же. Бабушка Таня. Ее немыслимые, на наш юношеский взгляд, объятия, от которых трещали ребра. Ее пироги, которые она заставляла есть, даже когда ты был сыт по горло. Ее привычку целовать прямо в губы, влажными, мягкими губами( я бы даже сказал пухлыми), пахнущими домашним вареньем и чем-то еще.

— Соскучились, — хором ответили мы, и дядя Толя засмеялся.

— Эх, — он потянулся к пачке сигарет на торпеде, но взглянув на нас, передумал и просто постучал пальцами по рулю. — Где мои шестнадцать-то... Сейчас бы тоже в деревню, на все лето. Свежий воздух. Своя картошечка, огурчики с грядки... Речка. — Он мечтательно замолчал, глядя на убегающую вперед дорогу. А потом добавил, с какой-то лукавой интонацией: — Девчонки деревенские... Вот это было время.

Я снова посмотрел на Юру. Он ухмыльнулся, не отрываясь от экрана. На маленьком дисплее его PSP мелькали яркие вспышки, и слышался яростный рев Кратоса. God of War...наша с ним любимая игра. Сколько мы времени провели за первой частью - одному богу известно.

— Тебе, Юрец, как раз врач прописал — отдых и воздух, — продолжил дядя Толя, его голос стал более серьезным, отцовским. — Отдохнешь, оклемаешься.

Мое любопытство проснулось. — А что у тебя, Юрок? — спросил я, поворачиваясь к брату.

Юра наконец поставил игру на паузу. Он выглядел чуть бледнее обычного, под глазами легкие тени. Но улыбка была все той же, немного ленивой и доброй. — Да так, — пожал он плечами, откидываясь на спинку сиденья. — Мелочи. Как сказал врач просто из за возраста. Какой то там пубертат, гиперспермия...что то в этом роде. Свежий воздух, как папа сказал.

— Гиперспермия...— рассмеялся дядя Толя. — баба тебе нужна, или дрочить надо больше! А так да, в деревне наберешься сил. А то в городе одна гарь да стресс.

Разговор на этом заглох. Я откинул сиденье пониже, глядя в окно на мелькающие поля, редкие перелески, придорожные кафешки. Дорога была гипнотической и монотонной — лишь радио бубнило что-то под нос. Через некоторое время я почувствовал легкий толчок в плечо. Юра протягивал мне PSP.

— Твой черед, — сказал он. — Я на Горгоне сгорел.

Я взял в руки еще теплую от его пальцев псп-шку. Я запустил сохранение. На экране возник могучий спартанец с окровавленными клинками. Играли мы по простому, братскому правилу: кто умер — передает эстафету. Это растягивало удовольствие и добавляло азарта. И давало повод для бесконечных подначек и споров о тактике.

— Смотри, тут на платформы прыгать надо быстро, а ты в прошлый раз как слон топал, — пробурчал Юра, засовывая руки за голову и наблюдая за моими действиями.

— Молчи, стратег диванный, — огрызнулся я, сосредоточенно водя пальцем по стику. — Я прошел этот уровень на «Боге войны», когда ты еще под стол ходил.

Мы спорили, смеялись, делились впечатлениями. Дядя Толя изредка вставлял свои комментарии, вспоминая, как в их молодость были аркадные автоматы, и чтобы поиграть, нужно было идти в парк и отстаивать очередь.

Время текло незаметно, растворяясь в кликах кнопок, музыке из динамиков и равномерном гуле двигателя.

Я умер, пойманный гарпией в самом эпичном моменте, и с неохотой передал PS0 обратно Юре. Он торжествующе хмыкнул и погрузился в игру снова. Я же уставился в окно. Мы уже сворачивали с федеральной трассы на проселочную дорогу. Асфальт сменился разбитой бетонкой, а потом и просто укатанной глиной с колеями. По бокам замелькали знакомые пейзажи: покосившиеся заборы, огороды с яркой зеленью, стайки кур, лениво разбегающиеся от колес машины. Воздух, врывающийся в приоткрытое окно, уже пах иначе — пылью, полынью, навозом и влагой откуда-то из-за леса. Одним словом деревня.

Я был рад от предвкушения чего-то... другого. Иного ритма жизни. И, конечно, от мысли о бабушке. Ее образ всплыл в памяти во всех подробностях, и я невольно улыбнулся. Бабушка Таня в шестьдесят два года была женщиной, которую невозможно было не заметить. Не из-за возраста, а из-за той мощной, почти первобытной жизненной силы, что исходила от нее. И из-за ее... форм. Мы с Юрой, конечно, обсуждали это шепотом, с глупым мальчишеским смущением и любопытством. Она была пышной, очень пышной. И ее грудь, которую она совершенно не стеснялась и не прятала, была предметом наших тихих восторгов и смущения. «Восьмой размер», — как-то обмолвилась мама, с легкой завистью в голосе. А мы с Юрой тогда переглянулись, не зная, как реагировать.

Машина замедлила ход, подпрыгивая на кочках, и свернула на знакомую улицу, упирающуюся в наш старый деревянный дом под синей крышей. Огород, малина буйной стеной по забору, и на крыльце, прикрыв глаза ладонью от низкого вечернего солнца, стояла она.

Бабушка Таня.

Она была в простом, ситцевом домашнем платье с мелким цветочным рисунком. Платье было легким, летним, и оно облегало ее тело, не стесняя, а скорее подчеркивая каждую выпуклость, каждую мягкую округлость. Платье было расстегнуто на пару пуговиц ниже шеи, и из-под ее выреза виднелось начало глубокой, загорелой ложбинки между грудями. Сама ткань на груди была натянута плотно, обрисовывая два массивных, тяжелых шара. Ее большие соски четко проступали сквозь тонкую ткань, образуя две явственные, выступающие точки. Я на мгновение задержал на них взгляд, прежде чем заставить себя посмотреть ей в лицо.

Она улыбалась, и от этой улыбки светлело вокруг.

— Приехали, родные мои! — прозвучал ее голос, низкий и нежный, даже ласковый

Машина заглохла. Мы вылезали. Дядя Толя первым пошел к бабушке, обнял ее, чмокнул в щеку. — Здравствуй, мам. Все в порядке?

— Все, все, Толечка, жива-здорова, — отмахнулась она, но глаза ее уже бегали между мной и Юрой, стоявшими чуть поодаль, не решаясь подойти.

А потом она двинулась к нам. Сначала ко мне. Ее запах накрыл меня с головой еще до того, как она обняла. Теплый, густой, сладковатый запах свежего хлеба, ванили, домашнего мыла и чего-то глубоко женского, молочного, что ли. Она прижала меня к себе. И это было не просто объятие. Это было погружение. Мои руки автоматически обхватили ее мягкую спину. Мое лицо уткнулось в ее шею, и я почувствовал теплую, нежную кожу. Ее грудь, эти две огромные, невероятно мягкие и упругие подушки, вдавились в мою грудную клетку. Я почувствовал их вес, их тепло, даже через одежду. Они сдавили меня, и дыхание на миг перехватило. Не от дискомфорта, а от шока, от интенсивности ощущений. Мои собственные, юношеские, уже пробудившиеся инстинкты отозвались где-то глубоко внизу живота смутной, горячей волной. Я замер, боясь пошевелиться.

— Внучек мой любимый, — прошептала она прямо в ухо, и ее губы, влажные и мягкие, коснулись моей мочки, посылая по спине разряд. — Как я по тебе соскучилась.

Она отстранилась, держа меня за плечи, окинула взглядом с головы до ног. Ее глаза, голубые, с мелкими лучиками морщинок в уголках, светились неподдельной нежностью. А потом она притянула меня снова и поцеловала. Не в щеку. Прямо в губы. Крепко, влажно, с легким причмокиванием. Ее губы были полными, очень мягкими. Я почувствовал на своих губах легкую шершавость от ветра и солнца, вкус чая с чем-то сладким. Длилось это недолго, секунды две, но для меня это растянулось в вечность. Мой разум застыл. Все мое тело застыло, за исключением одной точки, которая, к моему ужасу, начала наливаться кровью, плотно прижимаясь к шву джинсов. Я отпрянул, чувствуя, как горит лицо.

Бабушка только засмеялась, довольная. — Вот, поцеловала, теперь мой, — сказала она игриво, и повернулась к Юре.

Он стоял, засунув руки в карманы, с глупой, смущенной ухмылкой. Бабушка проделала с ним тот же ритуал. Обняла так, что он на миг исчез в ее объятиях, его лицо утонуло в ее груди. Я видел, как его глаза широко распахнулись от неожиданности, когда эти две мягкие горы прижались к нему. Потом был поцелуй. Та же история. Она притянула его за голову и вплотную прижалась губами к его губам. Юра замер, его уши покраснели, как раскаленные угли. Но его руки, в отличии от моих, были не на ее спине, а на заднице. То самой большой, толстенькой попке. Он просто положил свои руки на эти две пышные аппетитные булочки. Когда она отпустила его, он откашлялся и потер губы тыльной стороной ладони, избегая мой взгляд.

— Ну вот и хорошо, все в сборе, — весело объявила бабушка, как будто только что не устроила нам небольшой эмоциональный переворот. — Заходите в дом, чего на улице стоять. Вещи потом разберем.

Мы, как завороженные, потопали за ней на крыльцо. Я украдкой посмотрел на Юру. Он поймал мой взгляд, и в его глазах читалось то же самое: легкий шок, смущение и... возбужденное любопытство. Мы оба молчали.

Дом встретил нас знакомым запахом старого дерева, сушеных трав, висящих пучками у печки, и пирогов. Все было так, как и год назад: кружевные занавески на окнах, икона в красном углу, массивный стол, покрытый клеенкой с выцветшим рисунком.

— Ставьте вещи пока тут, в прихожей, — сказала бабушка, указывая на свободный угол. — Потом разнесете по комнатам. Толя, ты надолго?

Дядя Толя, который занес наш общий чемодан и портфели, поставил его и вытер лоб. — Нет, мам, я чутка посижу, чаю попью с тобой, и назад. Завтра на работу. Оставлю вам, дикарям, полную свободу.

— Как всегда, — вздохнула бабушка, но в ее голосе не было упрека, только привычная покорность судьбе. — Ну ладно. А вы, орлы голодные? Пирожков с капустой только что из печи вынула. И борщ стоит, наваристый.

Мы с Юрой переглянулись. Голод, заглушенный дорожными впечатлениями и... последними событиями, дал о себе знать урчанием в животе.

— Пирожков можно, — сказал я.

— И я, — кивнул Юра.

— Садитесь за стол, мигом, — засуетилась бабушка и скрылась на кухне, за занавеской, отделяющей ее от основной комнаты.

Мы остались втроем с дядей. Он снял кепку, провел рукой по залысинам. — Ну вот, доставил в целости и сохранности. Отдыхайте, пацаны. Набирайтесь сил. — Он посмотрел на нас, и в его взгляде промелькнуло что-то... отеческое, заботливое, но и немного отстраненное. Он был здесь гостем, связующим звеном между городом и этим миром, в который мы погружались.

С кухни донесся звон посуды, запах свежей выпечки стал еще гуще. Я смотрел на ту дверь, за которой скрылась бабушка, и чувствовал, как по телу разливается странное, томное тепло. Воспоминание о ее объятии, о том влажном, мягком поцелуе, жгло губы. А образ ее тела в тонком платье, этих двух тяжелых, зрелых грудей, так явственно проступающих сквозь ткань, стоял перед глазами, не желая исчезать. Я украдкой поправил джинсы, стараясь сделать это незаметно. Юра, сидя напротив, смотрел в стол, но я видел, как он тоже нервно перебирает пальцами по краю клеенки.

Дядя Толя разливал заваренный в чайнике чай по стаканам, которые принесла бабушка. Она появилась с огромным деревянным подносом, уставленным тарелками с дымящимися, румяными пирожками. Платье на ней колыхалось при каждом движении, обтягивая ее бедра и ее полный, мягкий живот. Когда она наклонялась, чтобы поставить поднос на стол, вырез платья отвис, и я на долю секунды увидел больше, чем ожидал: глубокую, темную тень между грудями, верхнюю часть лифчика, простого, хлопкового, бежевого цвета, едва сдерживающего массивную грудь. От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Я быстро опустил глаза, чувствуя, как кровь бросается в лицо и... в другое место.

— Кушайте на здоровье, родные, — сказала она, садясь за стол рядом с дядей. Ее бедро, широкое и мягкое, заняло половину лавки. Она наблюдала за нами, и ее взгляд, теплый и ласковый, скользил по моему лицу, по моим рукам, ловящим пирожок. Я чувствовал этот взгляд почти физически, как легкое поглаживание.

Пирожки были невероятно вкусными, с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Но я ел почти машинально, весь мой фокус был прикован к женщине, сидящей напротив. К каждому ее движению. К тому, как ее грудь колышется, когда она подносит стакан к губам. К тому, как ткань платья трется о ее соски, заставляя их еще явственнее выступать под тканью. Я всегда удивлялся - насколько же огромным должны быть ее соски, раз их видно через материал лифчика и домашнего платья! И, по всей видимости, они твердые! Я пытался вспомнить все те моменты, когда мы с Юрой еще будучи мелкими сидели в бане с бабушкой. Она, без всяких проблем, сидела рядом с нами голышом. Я лишь помнил эти огромные сиськи, мясистую жопу, и боже - ее пухленькую киску! Но соски...словно провалились из памяти.

Мое воображение, разбуженное долгой дорогой, неожиданной физической близостью и этим откровенным, почти первобытным видом, начало рисовать картины. Картины, от которых становилось жарко. Я представлял, каково это — прикоснуться к этой груди. Не через одежду, а кожей к коже. Ощутить ее вес в ладонях, провести большими пальцами по этим огромным, темным ареолам, сжать...

Я резко отпил чаю, почти обжигаясь. Нужно было взять себя в руки. Это же бабушка. Но мое тело, молодое, гормонально заряженное, не хотело слушать доводы разума. Оно реагировало на стимул. На мощный, женственный, плодородный стимул, который она собой представляла. Все те походы в баню были перед моими глазами. Сиськи, жопа, киска.

— Ну что, как дорога? Не устали? — спросила бабушка, обводя нас обоих взглядом.

— Нормально дорога, — пробормотал я. — Играли в PSP.

— Ага, — добавил Юра. — Он все время проигрывал.

— Сам ты проигрывал! — автоматически огрызнулся я, и это вернуло нас на секунду в привычное русло братской перепалки.

Бабушка засмеялась. Ее смех был громким, раскатистым, от него дрожали ее плечи и, что самое отвлекающее - грудь. Это было гипнотизирующее зрелище. — Ох, пацаны, пацаны... Все как раньше. Ладно, доедите — пойдете вещи разбирать. Спать будете в своей комнатке, на второй кровати я постелила свежее белье.

— Мамуль, ты уж пойми правильно, но Юрику бы отдельную комнатку - обратился Дядь Толя к бабушке — Ему, видите ли, врач прописал по чаше со своим «дружком играться»

— Каким еще дружком?

— Который ниже пояса — со смехом пояснил он — гиперспермия, кажется, у него. Уж нельзя позволить, что бы застаивалось там все. Три-четыре раза пацану придется заниматься своим «здоровьем». Сперма производится слишком быстро, слишком много. Если не... не выпускать регулярно, может застояться. Воспаление, боли.

— Ой, глупости то какие! Вот в наше время такого не было! Ему нужно чаще дрочить, что бы сперма не застоялась — сказала она просто, без всякого смущения. В ее голосе была грубая, деревенская прямота, которая могла бы шокировать в другом контексте, но здесь это было просто частью ее природы.

-И зачем ему комната для этого? Не переживай, уж я позабочусь об этом! — бабушка подмигнула Юре и как то странно улыбнулась — потом расскажешь у бабушки что там у тебя, а сейчас давайте доедайте.

— Глупости или нет, но врач дал ясно понять - лучше не шутить с этим. Так что особо не ругай его, если вдруг поймаешь за «кулачком»

— Парень молодой, я все понимаю — бабушка все так же улыбалась, смотря на Юру — да и ему тут есть на что засмотреться, что б полегче было — бабушка покачала торсом, а за ним покачались и ее огромные сиськи — правда ведь, Юрочка? Уж бабушка не даст ничему накопиться у тебя там снизу — она кивнула в сторону паха Юры, и улыбнувшись еще сильнее, направилась в другую комнату.

Через час Дядя Толя уехал. И вот мы остались. Вдвоем с Юрой. И с ней.

Бабушка вернулась в комнату, задернула занавеску на двери. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь кружева, рисовало на полу причудливые узоры. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающей печки и нашим дыханием.

Она стояла посреди комнаты, глядя на нас. Ее руки были на бедрах. Платье, в лучах закатного света, казалось еще тоньше - почти прозрачным. Силуэт ее мощного, зрелого привлекательно тела был виден как на ладони: широкие бедра, мягкая выпуклость живота, и эти две величественные, тяжелые груди, чьи соски теперь, кажется, даже через ткань словно ждали, что бы их высвободили и присосались к ним как следует.

Глава 2.

Вечер был тихим - настолько тихим, что звук кипящего чайника казался единственным событием в мире. Мы сидели на кухне, я, Юра и бабушка Таня, вокруг старого деревянного стола, покрытого выцветшей скатертью. Воздух был плотным, наполненным запахом свежего чая, варенья и того особенного деревенского запаха — смеси дерева, земли и старости. Бабушка наливала чай в большие чашки, ее движения были медленными, почти ритуальными. Она сидела прямо напротив Юры, ее огромная грудь под легким платьем была как две мягкие горы, обвисшие, но внушительные, соски четко видны через ткань — крупные точки, которые казались центром всей этой комнаты.

Я пил чай, стараясь не смотреть на них слишком пристально, но мои глаза постоянно возвращались к этой картине. Юра был расслабленным, в отличие от меня. Он сидел, развалившись на стуле, одна рука на колене, другая покручивала чашку. Его лицо было спокойным, даже немного уставшим, но в его позе было что-то раскрепощенное, что меня поражало. После того разговора с дядей Толей, после той странной, напряженной сцены приезда, он казался освобожденным. Не стеснялся. Не прятался. Он был здесь, полностью присутствовал, и в его взгляде на бабушку было не смущение, а какой-то... интерес.

Бабушка положила ложку варенья в свою чашку, перемешала и взглянула на Юру.

—Юрочка, а скажи мне, как ты себя чувствуешь сейчас? — ее голос был мягким, как мед, но в нем была прямая, почти клиническая интонация —С этим... твоим состоянием.

Юра не покраснел. Он просто взглянул на нее, его глаза встретились с ее глазами, и он улыбнулся — легкой, почти шутливой улыбкой.

—Нормально, бабушка — сказал он — Но действительно приходится много дрочить, чтобы избавляться от спермы. Он произнес это так просто, так естественно, как будто говорил о том, что нужно часто пить воду. Я почувствовал, как воздух в кухне загустел. Слова были грубыми, прямыми, но они были произнесены с такой непринужденностью, что казались просто частью разговора.

Бабушка Таня засмеялась. Не тихим смехом, а густым, грудным смехом, который заполнил всю кухню.

—Вижу, вон руки какие сильные, наверняка от дрочки — сказала она, указывая на его руки, лежащие на столе. Юра действительно был крепким, его руки были с четкими мышцами, с сильными пальцами. Он покрутил одну руку, как будто проверяя ее, и улыбка на его лице стала немного шире.

—Да, руки работают, — произнес он, и в его голосе было легкое бахвальство, мужское и уверенное.

Бабушка Таня наклонилась немного вперед, ее грудь почти касалась стола.

—И много ты кончаешь? — спросила она, ее глаза были яркими, исследующими, как будто она задавала вопрос о урожае картошки.

Юра взглянул на пустую банку сгущенки, стоящую на краю стола — стеклянная, с металлической крышкой, около полулитра объемом. Он поднял глаза на бабушку, и в его взгляде появилась искорка пошлого веселья.

—Ну, за целый день такую банку точно заполню, — сказал он, его голос был низким, почти грубым.

Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее. Это было откровенно. Это было пошло, почти грубо, но в этом месте, в этой атмосфере, это казалось... естественным. Бабушка Таня засмеялась еще громче, ее тело качалось от смеха, грудь двигалась под платьем волнообразно, и я видел, как ткань натягивается на ее соски, делая их еще более четкими.

—Ой, Юрочка, ты меня смешишь! — сказала она, но в ее глазах не было просто веселья. Было интерес. Было внимание, которое было почти материнским, но также и... практическим. —Такому красивому пацану нехер дрочить самому, — продолжила она, ее голос стал более серьезным, но в нем оставалась эта шутливая, грубая нотка.

Я сидел, застывший. Мои пальцы сжимали чашку так, что она могла треснуть. Я слушал этот разговор, этот диалог, который был настолько прямым, настолько сексуальным, что казался почти сценой из какого-то странного, интимного спектакля. Юра и бабушка обсуждали его сексуальное здоровье, его потребности, как будто это было просто вопросом гигиены, как будто это было частью ежедневного распорядка.

—А ты что, бабуль, хочешь помочь? — Юра спросил, и в его голосе было не просто вопрос, а предложение. Он наклонился немного вперед, его глаза были прикованы к ее.

Бабушка Таня взглянула на него, ее губы растянулись в широкую, мягкую улыбку.

—Бабушка на то и есть бабушка — чтобы хорошенько отминетить родному и любимому внуку — сказала она, и слова были пошлыми, безгранично пошлыми, но сказанными с такой теплотой, с такой материнской простотой, что они не казались оскорбительными. Они казались... природными. Как будто это было просто частью ее роли, частью ее обязанности.

Юра засмеялся, его смех был низким, мужским.

—Ого, бабуль, здорово! — сказал он, его глаза теперь скользили по ее лицу, затем опустились на ее грудь, на то место, где платье облегало ее тело — У тебя как раз губки пухленькие.

Я задохнулся. Мое сердце остановилось на секунду. Я смотрел на Юру, на его лицо, которое было открытым, почти радостным от этой пошлости. Он говорил о ее губах, о ее пухлых губах, как о инструменте, как о чем-то, что может быть использовано. И бабушка Таня не отступала. Она сидела, принимая этот комментарий, как будто это было просто наблюдение о ее внешности.

—Пухленькие, да, — сказала она, ее голос стал более низким, более интимным —И опытные. Много чего знают.

Юра наклонился еще ближе, его руки теперь были на столе, пальцы растянуты.

—И много спермы смогут обработать? — спросил он, и в его голосе была не просто шутка, а проверка. Проверка ее реакции, проверка ее готовности.

Бабушка Таня взглянула на него, ее глаза стали почти сосредоточенными.

—Ну это ты перед сном узнаешь, малыш — сказала она, ее голос был теперь не шутливым, но практическим —Так что буду опустошать твои яички. Регулярно. Чтобы здоровье было.

Я сидел не двигаясь. Моя чашка была в моих руках, но я не чувствовал ее. Я чувствовал только воздух, который стал густым, стал заряженным сексуальным напряжением. Я чувствовал тепло в своем паху, легкое напряжение, которое было не просто реакцией на ситуацию, но участием в ней. Я был здесь, я был частью этого, даже если я просто слушатель.

— Регулярно.... — Юра произнес, его голос был теперь почти мечтательным. Он взглянул на банку сгущенки, затем на бабушку — Значит, каждый день?

Бабушка Таня подняла свою чашку и отпила медленно, ее глаза были на Юре.

— Если нужно, могу и каждый день — сказала она —Может, и несколько раз в день. Чтобы не застаивалось.

—Ты... ты не против, бабушка? Тебе не сложно будет помогать мне? — его голос был теперь мягким, почти нежным.

Бабушка Таня положила чашку на стол.

— Не против — голос бабушки был твердым — Я забочусь о своих внуках. О их здоровье. Это моя обязанность — Она произнесла это с такой уверенностью, с такой простой, почти религиозной верой в свои слова, что они казались не пошлыми, но почти священными. Забота о сексуальном здоровье внука была частью ее обязанности как бабушки.

Глава 3.

Мы с Юрой сидели на старой кровати в нашей комнате, под светом единственной лампы с тусклым желтым абажуром. Юра играл в PSP, его пальцы быстро перебирали кнопки, глаза были прикованы к маленькому экрану. Я лежал рядом, пытаясь читать книгу, но слова сливались в бессмысленные строки. В голове было одно воспоминание: тот разговор на кухне.

Я смотрел на Юру. Он казался совершенно расслабленным. Его лицо было сосредоточенным на экране, но в уголках губ играла легкая, почти самодовольная улыбка.

Стук в дверь был мягким, но отчетливым, и мы оба вздрогнули.

— Можно? — прозвучал низкий, ласковый голос бабушки.

— Да, — ответил Юра, не отрываясь от игры.

Дверь открылась, и в комнату вошла бабушка Таня. И мое дыхание остановилось.

Она была в ночнушке. Короткой, крошечной, из тонкого, почти прозрачного ситца. Ночнушка заканчивалась чуть ниже ее мягких, широких бедер, обтягивая их, как вторую кожу. Она была без лифчика. И ее грудь... Грудь была полностью обнажена под этой тонкой материей. Два огромных, тяжелых, обвисших, но все еще упругих шара свободно двигались под тканью, их форма была видна абсолютно четко — округлая, мясистая, с явными, темными ареолами и крупными, напряженными сосками, которые торчали вперед, будто пытаясь проткнуть тонкую ткань.

Юра наконец оторвал глаза от PSP. Он посмотрел на бабушку, и его лицо не выразило ни удивления, ни смущения. Только ожидание. И возбуждение. Его глаза медленно прошли по ее телу, от напряженных сосков, выступающих под тонкой тканью, до мягкого живота и до короткого края ночнушки.

Бабушка улыбнулась, ее губы, пухлые и мягкие, растянулись в теплой, знакомой улыбке. Но в ее глазах был новый огонь — огонь практической решимости, смешанный с темным, женским интересом.

— Юрочка, пора, — сказала она просто. — Нельзя откладывать. Сгущенку надо выпускать регулярно, помнишь? Застоя быть не должно.

Юра медленно отложил PSP. Он не бросил ее, а аккуратно положил на тумбочку рядом с кроватью. Затем он повернулся к бабушке полностью, сидя на краю кровати. Его шорты были простыми, домашними, и я видел, как уже через несколько секунд в них начала формироваться явная выпуклость.

Бабушка шагнула ближе к кровати, и ее грудь под ночнушкой колыхнулась, соски явно прочертили две точки на тонкой ткани. — Уже чувствуется, что накопилось?

Юра кивнул. Он не смотрел на меня. Его весь фокус был на ней. Он расстегнул одну пуговицу на шортах, потом другую. Звук расстегивания был тихим, но в комнате он звучал как выстрел. Она потянула шорты вниз вместе с трусами, и его член, уже наполненный кровью, вывалился наружу. Он был большим. Но сейчас я увидел не только его - я увидел яйца.

Мои глаза расширились. Его яйца свисающие низко между ног, были не просто большими. Они были огромными. Набухшими, тяжелыми, как два спелых плода. Они казались почти непропорциональными его телу, настолько массивными, что отвисали, создавая явную, выпуклую тень. Кожа на них была слегка темной( по сравнению с самим членом) напряженной, и они явно были полны. Нет...даже переполнены!

Бабушка Таня ахнула. Но не ахнула от смущения или страха. Она ахнула с чистым, почти профессиональным интересом.

— Ох блять...— вырвалось у нее, грубо, по-деревенски, без всяких прикрас. — Юра, внучек, у тебя там...корзина полная! Яица — просто ахуеть какие огромные! — Она приблизилась еще, наклонилась, и ее глаза изучали его гениталии с интенсивностью врача. — Видно, правда, гиперспермия. Набухли, налились. Надо срочно разряжать, а то застой, воспаление...

Юра сидел, позволяя ей рассматривать себя. Его член был полностью вставшим. Толстый, с темно-красной головкой, уже влажной от предспермы. Но его яйца были настоящим центром внимания. Они свисали, тяжелые, почти болезненно полные.

— Болит? — спросила бабушка, ее голос стал мягким, заботливым.

— Давит, — ответил Юра просто. — Как будто два мешка с камнями.

Бабушка медленно опустилась на колени перед ним. Пол скрипнул под ее весом. Она была так близко, что ее лицо оказалось на уровне его члена и этих огромных, набухших яиц. От ее близости, от этого вида — пожилая женщина в почти прозрачной ночнушке перед полностью обнаженным внуком — мое собственное тело ответило мгновенно. Я почувствовал, как кровь приливает к моему члену, напрягая его в моих штанах. Я сидел на кровати, в нескольких шагах, и я был не просто наблюдателем - я был участником, захваченным этим зрелищем, этим грубым, пошлым, но невероятно возбуждающим актом заботы.

Бабушка протянула руку. Не к члену сразу. Она сначала обхватила его яички. Обеими руками. Она взяла эти два огромных, тяжелых шара в свои большие, теплые ладони. Она сжала их слегка, оценивая вес, размер.

— Тяжелые, — прошептала она, и ее голос был полон почти материнского восхищения. — Полные спермой. Надо выкачать все, выкачать хорошенько.

Юра застонал. Низкий, глубокий стон вырвался из его груди, когда ее пальцы сжали его яйца. Это был стон смеси боли и удовольствия. Его тело напряглось, член дернулся, выпустив новую каплю прозрачной жидкости.

— Бабушка... — простонал он.

— Тихо, внучек, — сказала она, ее голос стал нежным, но в нем была железная решимость. — Сейчас бабушка все сделает. Выпустит все, что накопилось. Нельзя молодой сперме стариться в яйцах. Вредно.

Одна ее рука осталась на его яйцах, мягко массируя их, сжимая, оценивая их вес. Другой рукой она обхватила основание его члена. Пальцы сомкнулись вокруг толстого ствола, не полностью, но достаточно плотно. Она начала двигать рукой вверх-вниз, медленно, изучая реакцию.

Юра закрыл глаза. Его лицо выражало чистую, нефильтрованную эйфорию. Его грудь вздымалась, а дыхание стало неровным.

Бабушка наблюдала за его лицом, ее глаза были внимательными, изучающими. Затем она наклонилась ближе. Она поднесла свои губы к его члену. И не просто поднесла. Она открыла рот - ее губы, пухлые и влажные, растянулись, и она взяла головку его члена внутрь.

Прямо внутрь.

Мой собственный член дернулся в штанах в ответ на это зрелище. Я видел, как ее губы обхватили темно-красную, влажную головку. Видел, как ее язык — я мог только предполагать — коснулся верхушки. Видел, как ее щеки словно надулись, принимая его внутрь.

Юра вскрикнул. Короткий, резкий звук, полный неожиданного удовольствия.

Бабушка начала двигаться. Она не просто держала его во рту. Она начала сосать. Движения ее головы были медленными, ритмичными. Она оттягивала головку внутрь, затем отпускала, затем снова оттягивала. Звуки заполнили комнату — мягкие, влажные, пошлые звуки сосания. Чмоканье. Чавканье. Рот бабушки работал активно, губы плотно обхватывали член, создавая влажную, теплую пещеру.

И ее грудь... ее грудь под тонкой ночнушкой колыхалась в ритме ее движений. Каждый раз, когда она двигала головой вперед-назад, ее тяжелые, мясистые груди двигались вместе с ней, создавая волнообразное движение под тканью. Соски, огромные и напряженные, явно проступали под тканьью, будто пытаясь вырваться на свободу. Я мог видеть их форму, их темные круги, даже контуры их выпуклости.

Это было гипнотизирующее зрелище. Бабушка, женщина в возрасте, с ее мощным, зрелым телом, сосала член своего внука с такой практической, почти медицинской интенсивностью, но в каждом движении была не только забота, но и явное, темное удовольствие. Она делала это не как механическую процедуру. Она словно делала это с чувством.

Юра стонал непрерывно. Его руки сжались в кулаки на коленях. Его тело было напряжено, как струна. Его глаза были закрыты, но лицо выражало экстаз. Он был полностью погружен в ощущения — в тепло ее рта, в движение ее губ, в влажность, в давление.

— Бабушка... — он выдохнул, его голос был разбитым, полным страсти. — Так хорошо...

Бабушка оторвалась на секунду. Член Юры выскользнул из ее рта, блестящий, покрытый ее слюной. Она взглянула на него, ее глаза были яркими, почти влажными от возбуждения.

— Нравится, внучек? — спросила она, ее голос был густым, полным слюны и пошлого удовольствия. — Нравится, как бабуля насасывает ротиком?

Юра открыл глаза. Они были темными, почти черными от желания.

— Очень, — выдохнул он. — Очень нравится.

— Тогда расслабься, — сказала она, и ее голос стал почти командным. — Дай бабушке сделать свою работу. Выпусти все. Выпусти всю эту молодую, здоровую сперму.

И она вернулась к его члену. Но теперь не только к члену. Одной рукой она продолжала массировать его огромные, набухшие яйца, сжимая их мягко, но уверенно. Другой рукой она взялась за основание его члена, помогая движениям своего рта. Она сосала теперь более интенсивно, более быстро. Звуки стали громче, более влажными. Чмоканье стало почти ритмичным, как биение сердца. Чавканье было явным, пошлым и отчетливым.

Юра запрокинул голову. Его тело начало дрожать. Он, по всей видимости, был близок.

— Бабушка... — он выдохнул, его голос был полон предчувствия. — Я... скоро...

Бабушка не остановилась. Она сосала еще быстрее, ее движения головы стали почти жадными. Она поглощала его член, глубже, быстрее, ее губы плотно обхватывали ствол, ее язык( я теперь мог видеть) работал активно, облизывая головку, стимулируя самые чувствительные места.

Юра внезапно открыл глаза. Он взглянул на бабушку, на ее грудь, которая так явственно колыхалась под ночнушкой. И в его взгляде появилась не просто страсть, но и просьба.

— Бабуль... — сказал он, его голос был почти хриплым от напряжения. — Можно... потрогать сиськи?

Бабушка остановилась на секунду. Член Юры остался в ее рту, но она перестала двигаться. Она взглянула на него, и в ее глазах появилась улыбка. Улыбка не смущения, а одобрения. Как будто он просил не что-то запретное, а просто продолжение процедуры.

— Можно, внучек, — сказала она, ее голос был густым, полным согласия. — Трогай. Бабушка не против.

Юра протянул руки. Он не просто потрогал. Он обхватил ее грудь обеими руками. Его пальцы сомкнулись вокруг этих двух огромных, мягких шаров под тонкой ситцевой ночнушкой. Он ощупал их, оценивая вес, мягкость, упругость. Он нашел ее соски — эти огромные, напряженные точки под тканьью — и начал теребить их через материю, крутить и сжимать.

Бабушка застонала. Низкий, грудной стон вырвался из ее рта, смешавшись со звуками сосания. Это был стон удовольствия. Она явно получала удовольствие от его прикосновений. Она двигала головой, продолжая сосать его член, теперь с еще большей интенсивностью, словно его прикосновения к ее груди стимулировали ее еще больше.

Юра мнет ее грудь, его пальцы работают активно, сжимают, массируют. Он не просто трогает. Он владеет ими. Он использует их, как часть этого акта, как часть своего удовольствия. Он толкает, крутит, стимулирует ее соски через тонкую ткань, и бабушка отвечает на это, стонами, более быстрыми движениями головы.

— Нравится? — спросила она, отрываясь на секунду, ее губы были влажными, блестящими от слюны.

— Очень, — ответил Юра, его голос был разбитым, полным экстаза. — Они... огромные. И соски... твердые.

— От возбуждения, внучек, — сказала бабушка просто, как будто объясняя медицинский факт. — Бабушка тоже возбудилась. От твоей молодости. От твоей силы.

И она вернулась к его члену. Но теперь она сосала не просто активно. Она сосала жадно. Она поглощала его член глубоко, почти до основания, ее губы обхватывали его полностью, ее язык работал как инструмент стимуляции. Звуки стали громче, более влажными. Чмоканье было теперь почти непрерывным, ритмичным аккомпанементом к ее движениям. Чавканье было явным, грубым, деревенским, но в этом было что-то невероятно возбуждающее.

Юра дрожал. Его тело было напряжено до предела. Его руки продолжали мять ее грудь, но теперь движения стали почти автоматическими, как будто он был близок к потере контроля.

— Бабушка... — он выдохнул, его голос был полон предупреждения. — Я...ох...кончаю...

Бабушка не оторвалась. Она сосала еще быстрее, еще глубже. Она двигала головой в быстром, ритмичном темпе, ее губы плотно обхватывали член, создавая давление, стимуляцию. Она массировала его яйца одной рукой, сжимала их, помогая процессу. Другой рукой она держала основание члена, направляя его в свой рот.

Юра внезапно вскрикнул. Это был не стон, а резкий, почти животный крик удовольствия. Его тело напряглось, его спина выгнулась, его руки вцепились в ее грудь так сильно, что ткань ночнушки натянулась, и соски стали еще более явными под материей.

Бабушка почуяла это. Она не отпустила. Она продолжала сосать, теперь с такой интенсивностью, что казалось, она пытается вытянуть из него все - до последней капли.

И он кончил.

Это не было просто выбросом. Это был поток. Плотный, густой, белый поток спермы вырвался из его члена прямо в рот бабушки. Я видел, как его член дернулся, как головка выпустила первый, мощный выстрел. Бабушка не отстранилась. Она приняла его. Она приняла все!

Первый выстрел попал прямо в ее рот. Она сделала глотательное движение, приняв его внутрь. Но поток был слишком сильным - слишком обильным. Следующие выстрелы вышли уже за пределы ее рта. Они попали на ее лицо — на щеки, на подбородок, на губы. Они попали на ее грудь, на тонкую ситцевую ночнушку, на те огромные, мягкие шары, которые Юра продолжал мять даже в момент экстаза.

Белые, густые струи покрыли ее лицо. Они покрыли ее грудь, проникая через тонкую ткань, создавая видимые пятна на ночнушке и на ее сосках.

Юра кончал долго. Его яйца, которые бабушка массировала все это время, теперь выпускали все свое содержимое, и поток казался почти бесконечным. Он стонал, кричал, его тело дрожало в последних спазмах удовольствия.

Когда поток закончился, бабушка отстранилась. Член Юры, теперь уже мягкий, но еще влажный, выскользнул из ее рта. Она взглянула на него, ее лицо было покрыто его спермой — белыми, густыми каплями на щечках и губах. На ее груди были явные пятна, белые пятна на розовом ситце - прямо на месте ее сосков.

Бабушка не пыталась вытереть это сразу. Она сидела на коленях, глядя на Юру, и ее лицо выражало не смущение, а чистую, практическую удовлетворенность.

— Вот и выпустил, внучек, — сказала она, ее голос был густым, полным спермы и удовольствия. — Все выкачала. Яица теперь легкие, пустые. Застоя не будет.

Юра сидел, дыхание еще неровное, тело расслабленное после экстаза. Он взглянул на ее лицо, покрытое его спермой, и на ее грудь, с пятнами на ночнушке. И он улыблся. Улыбка была почти благодарной.

— Спасибо, бабуль, — сказал он просто.

Бабушка медленно поднялась с колен. Она подошла к маленькому зеркалу на стене, взглянула на свое лицо. Затем она обернулась к Юре, и ее глаза были яркими, почти игривыми.

— Вкусная сперма, — сказала она, и ее голос был пошлым, деревенским, без всяких прикрас. — И в правду — хоть на блины вместо сгущенки.

Юра засмеялся. Его смех был низким, довольным.

— На блины? — спросил он, его голос был полон шутки.

— Ага, — ответила бабушка, и она начала вытирать лицо краем ночнушки, но не полностью, как будто оставляя некоторые пятна как свидетельство. — Молодая сперма — самая полезная. Питательная.

Я сидел на кровати, все еще застывший, все еще возбужденный до предела. Я видел, как бабушка сосала его член, как он кончил на ее лицо и грудь, как она говорила об этом с такой простотой, с такой практической прямолинейностью. Это было не просто сексуальное действие. Это была... процедура. Процедура заботы, здоровья, но выполненная с такой пошлой, темной интенсивностью, что это сводило с ума.

Бабушка вытерла лицо немного, затем повернулась к Юре снова. Она стояла перед ним, ее грудь под ночнушкой была все еще влажной от его спермы.

— Теперь отдыхай, внучек, — сказала она мягко. — Спи сладко, мой хороший.

Юра медленно подтянул шорты, укрывая свой теперь уже мягкий член. Он выглядел расслабленным, почти умиротворенным.

— А ты?

— Я тоже спать, — сказала бабушка. Но перед тем как уйти, она взглянула на него, и в ее глазах появилось новое, почти обещающее выражение. — Но завтра, Юрочка, я сделаю тебе утренний минетик. Чтобы снова не накапливалось. Регулярность — главное. Нельзя пропускать.

Юра кивнул. Его лицо выражало согласие — даже предвкушение.

Бабушка улыбнулась. Затем она взглянула на меня. На меня, который лежал на кровати, все еще застывший, все еще возбужденный. Ее глаза встретились с моими, и в них было не смущение. В них не было абсолютно ничего....

*****

Послесловие: публикация была выполнена на заказ относительно давно, но лишь сейчас я решил поделиться ею с вами. В сущности, это моя самая крупная работа, с продолжением которой вы может ознакомиться в моем телеграм канале( я уже выложил рассказ целиком файлом) — https://t.me/momsluty.

Если канал недоступен — https://t.me/+4tiyyxei8V85YTQy — закрытый, без блокировки.

Всем спасибо за поддержку, комментарии и оценки! Пишите в личные сообщения, если хотите воплотить свои фантазии в рамках рассказа!