Все в этом рассказе выдумка, любые совпадения случайны, строго для лиц 21+, не читать слабонервным.

В маленькой хрущёвке на окраине города была одна семья. Двадцатилетний Дима учился на третьем курсе в политехе, жил в своей комнате размером с кухню, спал на старом диване, который скрипел при каждом движении. Мать, Светлана Петровна, сорок два года, преподавала литературу в школе. Приятной внешности, с мягкими женскими формами, которые не особо прятались под простым домашним халатом. Отец, Сергей Иванович, был начальником в дорожной службе — крепкий мужик, часто возвращался поздно, пахнущий асфальтом и усталостью.

По вечерам в квартире было тесно. Дима сидел за компьютером, делал рефераты, а из кухни доносился голос матери — она мыла посуду или готовила. Иногда она выходила в коридор в одном халате, который слегка расходился на груди. Дима случайно ловил взглядом белую кожу, глубокую ложбинку между грудями, мягкую округлость, которая колыхалась при ходьбе. Сердце у него сразу стучало сильнее. Он отводил глаза, но потом в темноте своей комнаты не мог заснуть. Ему хотелось увидеть больше. Не просто мельком, а по-настоящему — как она наклоняется, как халат сползает с плеча, как она выходит из душа с мокрыми волосами и каплями воды на коже. Эти мысли были стыдными, но горячими. Он лежал и представлял, как заходит к ней в спальню, когда отец на ночной смене, и просто смотрит... или даже трогает.

Однажды ночью, уже после двух часов, Дима проснулся от странного тихого гудения. В комнате было темно, только свет от уличного фонаря пробивался сквозь старые шторы. Он повернул голову и замер.

На столе, прямо рядом с его ноутбуком, стояла маленькая летающая тарелка.

Не игрушечная. Настоящая. Размером с блюдце, серебристая, с ровным голубоватым свечением по краю. Она висела в десяти сантиметрах над столом, слегка покачиваясь, как будто дышала. Из неё не доносилось ни звука, только лёгкое, почти неслышное гудение, которое он почувствовал кожей.

Дима сел на диване, сердце колотилось. Он протёр глаза — тарелка не исчезла.

— Что за херня... — прошептал он.

Тарелка медленно повернулась вокруг своей оси. На её поверхности замигали крошечные огоньки, как будто она сканировала комнату. Дима осторожно встал, подошёл ближе. От неё пахло озоном, как после грозы.

Вдруг из центра тарелки вырвался тонкий луч света. Он ударил Диме в лоб, и на секунду в голове вспыхнули картинки — яркие, живые. Он увидел свою мать: она стоит в ванной, только что вышла из душа, волосы мокрые, капли стекают по шее, по груди, по животу. Халат висит на крючке, она голая. Грудь тяжёлая, соски тёмные, блестящие от воды, бёдра мягкие, между ног — аккуратный треугольник тёмных волос. Она поворачивается боком, и Дима ясно видит округлую попу, линию талии. Картинка была такой чёткой, будто он стоял в двух шагах.

Луч погас. Тарелка тихо опустилась на стол и замерла.

Дима стоял, тяжело дыша. Член в трусах мгновенно встал, твёрдый до боли. Он оглянулся на дверь — в квартире было тихо, все спали. Мать в своей комнате, отец ушёл на смену. Только вот Дима не спал.

Тарелка снова слегка засветилась, как будто ждала.

Парень протянул руку и осторожно коснулся её края. Металл был тёплым, живым. В голове снова мелькнула мысль, но уже его собственная, усиленная: «Хочешь увидеть больше?»

Он кивнул, хотя никто не спрашивал вслух.

Тарелка поднялась на пару сантиметров и медленно поплыла к двери комнаты. Дима, как загипнотизированный, пошёл следом. Тарелка вылетела в коридор, повернула к спальне родителей. Дверь была приоткрыта — мать часто оставляла щель, потому что ей было жарко.

Дима остановился у двери, сердце стучало в ушах. Тарелка зависла над кроватью. Мать спала на боку, лицом к стене. Лёгкое одеяло сбилось, и белье, которое она всегда надевала на ночь, задралось выше колен. Одна нога была согнута, и в тусклом свете от тарелки Дима увидел гладкую кожу бедра, а выше — край трусиков, обтягивающих мягкую попу.

Тарелка тихо пискнула. Одеяло само собой слегка сползло, как будто невидимая рука потянула его. Теперь Дима видел почти всю спину матери, изгиб талии, как вырез расстегнулся и открыл бок груди. Сосок был виден очень отчётливо — тёмный, расслабленный.

Дима стоял в дверях, рука сама собой легла на член через трусы. Он сжал его, чувствуя, как он пульсирует. Мать во сне тихо вздохнула, повернулась на спину. Вырез ночнушки окончательно разошёлся. Грудь вывалилась наружу — полная, тяжёлая, с крупными сосками. Живот мягкий, трусики сидели низко, и Дима увидел полоску тёмных волос, выбивающихся из-под ткани.

Тарелка медленно двигалась над ней, подсвечивая тело мягким голубым светом. Дима не мог отвести взгляд. Он видел то, о чём фантазировал месяцами: как грудь матери поднимается и опускается при дыхании, как соски слегка затвердели от прохладного воздуха, как между ног ткань трусиков чуть намокла во сне.

Он стоял и дрочил медленно, тихо, боясь даже дышать громко. Тарелка повернулась к нему, словно спрашивая: «Ещё?»

Дима кивнул.

Тарелка опустилась ниже, и ночная рубашка матери окончательно раскрылась. Теперь она лежала почти голая, только тонкие трусики остались. Дима видел всё — полные груди, розоватые соски, мягкий живот, линии бёдер. Он кончил резко, без предупреждения, прямо в трусы, тихо закусывая губу, чтобы не застонать.

Тарелка медленно поднялась, погасила свечение и тихо вернулась в его комнату. Дима, дрожа, пошёл следом. Он сел на диван, тяжело дыша. Член всё ещё стоял, мокрый от спермы.

Маленькая летающая тарелка спокойно лежала на столе, как будто ничего не произошло.

Дима посмотрел на неё и прошептал:

— Спасибо...

Тарелка мигнула один раз, словно ответила.

За окном начинало светать. В квартире было тихо. Мать, наверное, скоро проснётся, наденет халат и пойдёт на кухню варить кофе.

Серебристая штука висела над столом и светилась мягким голубым светом. Вдруг из центра вырвался тонкий луч и упёрся в стену, за которой распологалась спальня родителей.

В воздухе прямо перед Димой начала формироваться фигура. Сначала прозрачная, потом всё плотнее и плотнее. Через несколько секунд перед ним стояла крошечная копия его матери — ростом всего сантиметров двадцать пять, как хорошая кукла, но живая.

Маленькая Светлана Петровна смотрела на него большими глазами, точь-в-точь как настоящая мать, только в миниатюре. Та же причёска, те же мягкие черты лица, та же ночнушка, только крошечная. Грудь, бёдра, даже маленькие соски под тканью — всё было идеально скопировано.

Дима сидел на диване с открытым ртом. Член ломило, натянув трусы.

Тарелка мигнула, словно говорила: «Бери. Это для тебя».

Маленькая копия сделала шаг вперёд по столу, улыбнулась чуть застенчиво, как иногда улыбалась мама, когда он хвалил её ужин. Потом медленно сняла белье и сбросила его. Совсем голая.

Дима резко стянул трусы. Член выскочил — толстый, венозный, уже мокрый от предспермы. По сравнению с крошечной женщиной он выглядел настоящим монстром.

Она посмотрела на огромный член сына и облизнула губы.

Дима схватил её двумя пальцами за талию, как куклу, и поднёс к головке. Копия сама раздвинула ножки и прижалась своей крошечной киской к его горячему члену.

— Давай, мамочка... — хрипло выдохнул он.

Он начал натягивать её на себя. Головка с усилием раздвинула тугие губки и вошла внутрь. Маленькая Светлана громко застонала — тонко, но по-настоящему, точно маминым голосом. Её стенки были невероятно тесными, горячими и уже мокрыми. Дима толкнул сильнее. Половина члена исчезла в её теле, животик заметно выпирал.

Копия задергалась, пальчики вцепились в его кожу.

— Аааах... Димочка... слишком большой... — пискнула она, но сама начала двигать бёдрами, насаживаясь глубже.

Дима рыкнул и начал жёстко насаживать её на свой член. Вверх-вниз, всё быстрее. Её маленькое тело растягивалось до предела. Он видел, как её киска обхватывает его толстый ствол, как губки выворачиваются наружу при каждом выходе. Грудки болтались, соски тёрлись о его кожу. Из крошечной пиздёнки летели брызги её соков.

Он вошёл почти полностью — только яйца оставались снаружи. Животик копии сильно выпирал, словно внутри у неё был пожарный шланг под напором.

— Блядь... какая тугая... — стонал Дима, ускоряясь.

Маленькая копия уже не говорила — только кричала тонким голоском, захлёбываясь:

— Сыночка... глубже... разъеби меня... аааа!

Дима трахал её как бешеный. Держал за талию двумя пальцами и долбил, будто хотел разорвать. Её тело хлюпало и чавкало, крошечные ножки болтались в воздухе. Она кончила первой — сильно, брызнув ему на живот горячим соком, тело её свело судорогой.

Но Дима не остановился. Он насадил её ещё глубже, почти до самого основания. Копия хрипела, глаза закатились, изо рта текла слюна.

Вдруг раздался влажный, громкий треск.

Её тело не выдержало. Крошечный животик лопнул посередине, и Дима почувствовал, как его член прорвался сквозь неё. Горячая слизь и куски тёплой плоти брызнули во все стороны. Голова и грудь копии ещё секунду дёргались на его члене, потом упали на стол.

Дима зарычал и кончил мощно, длинными густыми струями. Сперма залила остатки миниатюрной матери, смешалась с её соками и разлетелась по столу.

За стенкой раздался странный звук.

Он сидел, тяжело дыша, член всё ещё дёргался, покрытый прозрачной слизью и белыми каплями.

В этот самый момент в спальне настоящая Светлана Петровна резко выгнулась на кровати.

Она спала, но сон был невероятно ярким. Во сне Дима поставил её раком на кухонном столе, задрал ночную рубашку и долбил сзади жёстко, грубо, держа за волосы. «Мамка, блядь, какая ты мокрая», — рычал он ей в ухо. Она кончала во сне один за другим, крича его имя, и её настоящая киска текла ручьём. Трусики промокли насквозь, простыня под попой была мокрой.

Светлана Петровна проснулась с громким стоном, сжала бёдра и почувствовала, как из неё вытекает новая порция горячей влаги.

— Дима... — прошептала она в темноту дрожащим голосом, ещё не понимая, почему именно это имя сорвалось с губ.

А в комнате сына Дима смотрел на мокрое месиво на столе и тихо сказал тарелке:

— Сделай следующую... покрепче. Я хочу подольше.

Тарелка мигнула два раза, будто согласилась. Он выдохнул.

После того, как маленькая копия лопнула и разлетелась по столу мокрой слизью, Дима вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сидел голый на диване, член ещё подёргивался, а на столе лежали остатки того, что только что было миниатюрной копией его матери.

Страх накрыл внезапно и сильно.

«Что это вообще было? — подумал он, тяжело дыша. — Кто они такие? Зачем им это? Может, они меня изучают? Или мать? А если это какая-то ловушка? Вдруг они хотят забрать нас или...»

Он посмотрел на тарелку. Она спокойно висела в воздухе, слегка покачиваясь, и светилась мягким голубым светом.

— Что вам нужно? — тихо спросил Дима дрожащим голосом. — Кто вы? И что это за копия была?

Тарелка не ответила словами. Вместо этого в его голове возник спокойный, ровный голос — не мужской и не женский, просто чистый и уверенный:

«Не бойся, Дима. Мы не причиним вреда. Мы наблюдаем. Изучаем желания. Твои и её. Копия — это подарок. Материал временный, создан из твоей энергии и её образа. Она чувствовала то же, что чувствовала бы настоящая. Мы просто дали тебе то, о чём ты думал ночами».

Дима сглотнул.

— А мать... она тоже это чувствовала?

«Да. Сон был настоящим. Мы усилили связь. Она видела тебя. Чувствовала тебя. Ей было хорошо».

Страх начал отступать. Голос звучал так спокойно и убедительно, что тело расслабилось само собой. Тарелка мягко опустилась на стол и погасла почти полностью, оставив только слабое свечение.

«Отдыхай. Мы не торопим. Когда захочешь — позови».

Дима кивнул, внезапно почувствовав сильную усталость. Он лёг на диван, накрылся одеялом и почти сразу провалился в глубокий сон без снов.

А за стенкой, в спальне, настоящая Светлана Петровна не могла заснуть.

Она лежала на спине, ноги широко раздвинуты, рука уже давно была в трусиках. Пальцы быстро и жадно тёрли набухший клитор. Она была мокрая так, что слышались тихие чавкающие звуки. Во рту пересохло, дыхание сбивалось.

В голове крутился тот странный, невероятно пошлый сон: Дима трахает её жёстко, называет «мамка», входит глубоко, держит за бёдра. Каждый раз, когда она вспоминала его голос в том сне, пальцы двигались быстрее.

Она кончила уже третий раз за ночь — тихо, закусывая губу, чтобы не застонать громко. Тело выгнулось, соски стояли твёрдыми камешками, грудь тяжело поднималась. Но облегчения не приходило. Хотелось ещё. Хотелось настоящего.

Когда под утро в замке щёлкнул ключ и вернулся с ночной смены Сергей Иванович, Светлана быстро перевернулась на бок, закрыла глаза и сделала вид, что крепко спит. Муж тихо разделся, лёг рядом и почти сразу захрапел.

А она лежала с открытыми глазами, чувствуя, как соски горят и болезненно торчат под ночной рубашкой. Трусики были совершенно мокрые. Она думала только о сыне. О том, как он смотрел на неё иногда. О том сне. О том, что ей сейчас хочется пойти к нему в комнату и...

Она сжала бёдра и тихо выдохнула. До будильника так и не сомкнув глаз.

Утром всё было как обычно, только напряженнее и понадобилась двойная порция кофе.

Светлана Петровна встала рано, сделала завтрак — яичницу с колбасой. С сыном она была нарочно холодной и строгой: говорила коротко, не улыбалась, почти не смотрела на Диму. Когда он спросил что-то про университет, ответила сухо: «Учись нормально, не отвлекайся».

Дима сидел напротив, ел и старался не краснеть. Он помнил всё, что было ночью, и боялся, что мать как-то почувствует о том, что он делал и какая фантастическая встреча произошла у него с неземной цивилизацией.

После завтрака мать переоделась в свой деловой стиль: белая блузка, которая все же не совсем профессионально обтягивала грудь, прямая юбка-карандаш до колен, чёрные колготки и классические туфли на невысоких каблуках. Волосы собрала в аккуратный пучок. Выглядела строго и красиво, как настоящая учительница литературы.

— Я в школу, — бросила она и вышла, цокая каблуками по коридору.

Дима тоже собрался на пары.

Когда он уже был в коридоре, Светлана вдруг вернулась — якобы забыла телефон. Она быстро заглянула в его комнату, пробежалась глазами по столу, будто чувствуя что-то. .. и не заметила маленькую серебристую тарелку, которая спокойно лежала рядом с ноутбуком. Хотя та была на самом видном месте.

Она вышла, не сказав ни слова.

Дима закрыл дверь и пошёл на учёбу, а в голове всё крутилось: «Она правда не видела пришельцев? Или делает вид?»

А тарелка на столе тихо мигнула один раз, когда за ним закрылась дверь.

Днём Дима вернулся домой раньше обычного — пара отменилась из-за какой-то конференции. Отец ещё с утра уехал по делам и должен был вернуться только вечером. В квартире было тихо и пусто.

Он прямиком зашёл в свою комнату и сразу увидел: тарелка уже светилась. Она медленно поднялась над столом и выпустила тонкий луч прямо в воздух. Перед Димой начала формироваться новая копия.

На этот раз она была одета точно так же, как мать утром: белая блузка, узкая чёрная юбка, колготки, туфли на каблуках. Волосы собраны в аккуратный пучок. Маленькая учительница литературы — идеальная копия Светланы Петровны ростом всего в двадцать пять сантиметров.

Копия поправила причёску маминым жестом и спокойно сказала тоненьким, но очень знакомым голосом:

— Итак, Дима, сегодня мы разберём «Преступление и наказание». Садись.

Дима невольно улыбнулся, но возбуждение уже накрывало. Он сел на край дивана и спустил штаны с трусами по ногам вниз к полу.

Маленькая учительница не глядя на него продолжала урок, стоя на столе:

— Раскольников считал себя вправе... — она запнулась, увидев огромный член перед собой.

Дима протянул руку, взял копию двумя пальцами за талию и поднял. Она болталась в воздухе, ножки в колготках и туфельках смешно дрыгались.

— Дима, что ты делаешь? Это неподобающе! — строго сказала она маминым учительским тоном.

— Урок отменяется, — хрипло бросил он.

Одной рукой он продолжал держать крошечную учительницу за талию. Ножки в туфельках и колготках беспомощно задёргались в воздухе.

— Дима! Что ты себе позволяешь?! Это недопустимо! — возмущённо пискнула копия маминым строгим тоном.

Он не ответил. Просто прижал её лицом к своей горячей, мокрой головке. Член был в разы толще её головы. Он начал жадно елозить набухшей головкой по её лицу: по щекам, по губам, по носу, по лбу. Густая прозрачная смазка щедро размазывалась по коже, пачкая аккуратный пучок, стекая на белую блузку, оставляя мокрые пятна.

— Открой рот, — рыкнул Дима.

Копия попыталась сделать, что сказал парень. Её маленький ротик растянулся до предела, но смог обхватить только самый кончик головки. Дима нажал сильнее. Головка плотно прижалась к губам, и в тот же момент из члена вытекла большая густая капля — прямо ей в горло.

Маленькая учительница захлебнулась, глаза расширились, она начала сильно давиться и кашлять.

— Глх!.. М-м-м!.. Слишком много... я не могу... — хрипела она, слёзы текли по щекам, смешиваясь с его смазкой. Густая жидкость текла у неё изо рта, капала на подбородок, на шею, на грудь под блузкой.

Дима держал её крепко в кулаке и продолжал грубо водить лицом по гладкой, набухшей головке, размазывая слизь по всему лицу, пока оно не стало блестящим и мокрым.

— Хорошая мамочка-учительница... — тяжело дыша, сказал он.

Возбуждение уже зашкаливало. Он стянул с копии юбку, разорвал колготки на промежности, сдвинул в сторону крошечные трусики. Потом снова взял её в кулак и резко насадил на свой толстый член.

— Аааааа! — громко и тонко закричала копия, когда огромная головка грубо раздвинула её тугие губки и ворвалась внутрь.

Дима начал жёстко долбить — вверх-вниз рукой, насаживая миниатюрную мать на свой ствол как тесный мокрый носок. Её тело сильно растягивалось, маленький животик заметно выпирал каждый раз, когда он входил почти до половины. Чавкающие, влажные звуки заполнили комнату. Из её киски летели брызги.

— Блядь... какая тугая... — рычал Дима, ускоряясь.

Копия уже не говорила про литературу. Она хрипела, захлёбывалась стонами и криками:

— Димочка!.. Слишком глубоко!.. Ты меня разорвёшь!.. Аааах!.. Глубже!..

Она кончила первой — сильно, тело свело судорогой, из крошечной пиздёнки фонтаном брызнула горячая жидкость, заливая его член и руку.

Но Дима не останавливался. Он трахал её ещё быстрее, ещё жёстче, держа в кулаке и долбя без жалости. Её ножки в порванных колготках и туфельках болтались, как у тряпичной куклы. Грудь в расстёгнутой блузке прыгала, соски тёрлись о его пальцы.

В этот момент в школе, на уроке в 10 «Б», настоящая Светлана Петровна внезапно замерла у доски.

Во рту резко появился густой, солоновато-сладкий вкус — сильный и навязчивый. Она запнулась на полуслове, сглотнула, но вкус остался, заполняя весь рот. Щёки вспыхнули.

А между ног стало невыносимо: киска мгновенно намокла, горячая влага хлынула так сильно, что трусики промокли за секунды, и она почувствовала, как сок течёт по внутренней стороне бедра прямо под юбкой.

Соски набухли до боли и теперь сильно торчали через тонкую блузку и бюстгальтер — два отчётливых бугорка, которые были хорошо видны всем ученикам.

— Светлана Петровна, вам плохо? — спросил кто-то из заднего ряда.

Она с трудом после паузы выдавила:

— Жарко... просто очень жарко... Продолжим позже.

Быстро села за стол, пряча грудь за журналом, и сжала бёдра, но это только усилило сладкую пульсацию. Она сидела красная, тяжело дыша, и думала только о сыне.

А дома Дима уже рычал, насаживая крошечную копию-учительницу на свой член всё глубже и быстрее, готовясь кончить.

Дима не останавливался. Новая копия действительно оказалась крепче предыдущей — тело растягивалось, но держалось. Он держал её в кулаке и яростно насаживал на свой толстый, пульсирующий член.

Маленькая учительница уже не пыталась читать лекцию. Она надсадно кричала тонким, срывающимся голосом:

— Ааааа! Димочка!.. Слишком грубо!.. Я не выдержу!.. Оооох!..

Строгий пучок давно развалился. Волосы мокрой, спутанной шевелюрой прилипли к лицу, шее и плечам. Белая блузка была полностью расстёгнута и залита его смазкой и её соками. Порванные колготки висели клочьями на бёдрах.

Дима рычал от удовольствия. Он схватил её маленькие грудки двумя пальцами и сильно сжал. Мягкая плоть выпирала между ними. Он сдавил ещё сильнее — копия закричала высоким, отчаянным криком. Грудь не выдержала: две полные сиськи лопнули, как спелые виноградины. Горячая сладковатая жидкость брызнула ему на пальцы и на живот.

— Аааааааа! — завизжала копия, тело её забилось в судорогах.

Дима, не давая ей опомниться, резко насадил её до самого основания. Толстый член проткнул её насквозь. Головка вышла из спины миниатюрной женщины, блестящая от её внутренних соков. Копия хрипела, глаза закатились, рот широко открыт в беззвучном крике. Её тело дёргалось, ноги в остатках колготок и туфельках судорожно подрагивали.

Дима зарычал и начал долбить её как сломанную игрушку — вверх-вниз по всей длине члена, протыкая насквозь каждый раз. Из крошечного тела летели брызги, чавканье стало громким и мокрым. Копия уже почти не кричала — только хрипела и дрожала.

Наконец он насадил её максимально глубоко и кончил мощно, длинными густыми струями. Сперма заполнила её изнутри и хлынула обратно, вытекая изо рта, из носа. Остатки копии обмякли на его члене, превращаясь в горячую, липкую слизь.

Дима тяжело дышал, глядя на мокрое месиво в своей руке.

В это же время в школе, в учительской, настоящая Светлана Петровна обсуждала с молодым коллегой-историком проведение ВКР.

—. ..поэтому я предлагаю совместить темы по литературе и истории XIX века, чтобы ученики лучше понимали контекст, — говорила она, стараясь сохранять спокойный тон при нарастающем зуде между бёдер.

Вдруг её грудь стала невероятно чувствительной. Соски мгновенно набухли до предела — твёрдые, горячие, болезненно напряжённые, словно готовы были разорвать ткань бюстгальтера и блузки. Каждый вдох вызывал острое, сладкое покалывание, которое отдавалось прямо внизу живота.

Молодой историк, парень лет двадцати восьми, внезапно замолчал. Его взгляд прилип к её груди. Два отчётливых, крупных бугорка торчали через белую блузку так явно, что казались неприличными. Он пытался смотреть ей в глаза, но глаза сами косили вниз, на эти торчащие соски.

Светлана почувствовала его взгляд и покраснела. Она быстро скрестила руки на груди, но это только сильнее прижало ткань, сделав соски ещё заметнее.

— Извините, Максим Александрович... мне нужно срочно домой, — резко сказала она, прерывая разговор на полуслове. — Продолжим завтра.

Она развернулась и быстро пошла по коридору, цокая каблуками. Под ярким весенним солнцем, когда она вышла из школы, всё стало ещё хуже. Тени от её оттопыренных сосков отчётливо падали на блузку. Каждый шаг вызывал хлюпанье в намокшей промежности — трусики были полностью пропитаны, горячая влага стекала по бёдрам под юбкой.

Светлана шла домой в полном смятении. Мысли путались: «Что со мной происходит?.. Почему я так теку?.. Почему думаю о Диме?.. Это ненормально... но как же это все ненормально. ..»

Она сжимала бёдра на каждом шагу, чувствуя, как киска пульсирует и истекает соками, а соски горят огнём. Прохожие иногда бросали взгляды на её грудь, но она уже почти ничего не замечала — только желание поскорее добраться до дома и странное, стыдное предчувствие, что сегодня всё может зайти слишком далеко.

Когда Светлана Петровна наконец открыла дверь квартиры, её встретил запах подгоревших макарон и голос мужа:

— Свет, ты уже? Я пораньше вернулся, решил тебя порадовать ужином.

К её собственному разочарованию и одновременно огромному облегчению Сергей Иванович был дома. Он стоял на кухне в своей старой футболке, помешивая что-то странное на сковородке. Дима сидел в своей комнате за компьютером — оттуда доносилось тихое клацанье клавиш.

— А... хорошо, — ответила она разочарованно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас переоденусь.

Весь вечер прошёл как обычно. Она была обычной мамой и женой: помогла накрыть на стол, спросила у Димы, как прошёл день в универе (он ответил коротко, не поднимая глаз), посмеялась над шуткой мужа про пробки на дороге. Но внутри всё зудело. Между ног постоянно было мокро и горячо, соски до сих пор стояли твёрдыми и болезненно чувствительными. Каждый раз, когда она случайно встречалась взглядом с сыном, по телу пробегала сладкая дрожь.

После ужина она села проверять тетради учеников. Сидела за кухонным столом в домашнем халате, но даже лёгкая ткань раздражала набухшие соски. Пока красным карандашом исправляла ошибки в сочинениях, мысли то и дело уплывали к Диме. Она вспоминала странные сны последних ночей и тут же сжимала бёдра, чувствуя, как свежая порция влаги пропитывает трусики.

Когда тетради были проверены, часы показывали уже пол-одиннадцатого. Сергей смотрел телевизор в зале, Дима всё ещё сидел у себя.

Светлана приняла душ, вытерлась и специально достала из дальнего ящика своё самое красивое кружевное бельё — чёрный полупрозрачный комплект. Лифчик едва удерживал тяжёлые груди, тонкое кружево почти ничего не скрывал, а стринги спереди были украшены маленькой кружевной вставкой, которая уже через минуту промокла.

Она накинула лёгкий халатик и вошла в спальню.

Сергей лежал на кровати и листал телефон. Увидев жену в таком виде, он сразу отложил его в сторону.

— Ого... ты сегодня в настроении? — усмехнулся он.

Светлана не ответила. Она сбросила халатик, забралась на мужа сверху и сразу жадно поцеловала его в губы. Руки Сергея легли ей на попу, сжали крепко. Она сама стянула с него трусы, взяла его уже твёрдый член и быстро насела сверху.

— Ох, Свет... — выдохнул он.

Она начала двигаться резко, глубоко, почти грубо для себя. Грудь в кружевном лифчике тяжело подпрыгивала. Сергей стянул лифчик вниз, освободив обе груди, и сильно сжал их руками. Светлана громко застонала — соски были такими чувствительными, что каждое прикосновение отдавалось прямо в клиторе.

Но в голове у неё крутился совсем другой образ.

Каждый раз, когда муж толкался вверх, она представляла, что это Дима входит в неё. Когда Сергей щипал и тянул её соски, она мысленно видела, как сын грубо мнёт её сиськи пальцами. Она закрыла глаза и начала двигаться быстрее, почти яростно, насаживаясь на член мужа так глубоко, что слышались громкие влажные шлепки.

— Сильнее... — хрипло прошептала она. — Ещё сильнее...

Сергей удивился, но подчинился. Он перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи и начал долбить жёстко, по-настоящему. Кровать скрипела. Светлана уже не сдерживала стоны — громкие, протяжные.

В её голове Дима трахал её грубо, держа за бёдра, называя «мамка» и «блядь». Она представляла его молодой толстый член, как он растягивает её изнутри, как бьёт головкой в самую глубину.

От этих мыслей она кончила первой — сильно, резко. Тело выгнулось дугой, киска сильно сжалась вокруг члена мужа, и из неё хлынула горячая влага. Она зажала себе рот рукой, чтобы не закричать слишком громко, но всё равно вырвался хриплый, длинный стон:

— Ааааа... дааа...

Сергей продолжал долбить её ещё быстрее, чувствуя, как она течёт вокруг него. Через минуту он тоже кончил — зарычал и залил её спермой глубоко внутри.

Они оба тяжело дышали. Сергей поцеловал её в шею и почти сразу перевернулся на бок, довольный и уставший. Через пару минут он уже тихо похрапывал.

А Светлана лежала на спине, ноги всё ещё раздвинуты, из киски медленно вытекала смесь их соков. Сердце колотилось. Зуд никуда не делся — даже после такого яркого оргазма тело продолжало гореть. Соски всё ещё стояли твёрдыми и болезненно чувствительными.

Она повернула голову и посмотрела в сторону стены, за которой была комната Димы.

«Что со мной творится...» — подумала она, но рука сама собой уже скользнула вниз, между мокрых бёдер. Пальцы мягко коснулись набухшего клитора.

Она лежала в темноте и тихо, почти беззвучно, продолжала ласкать себя, думая только о сыне.

Ночью Дима не спал. Он лежал в темноте и слушал знакомые звуки из спальни родителей: тихий скрип кровати, тяжёлое дыхание отца и приглушённые стоны матери. Сердце сразу заколотилось. Он встал, тихо подошёл к стене и прижался ухом.

Тарелка, словно почувствовав его желание, мягко поднялась и выпустила рассеянный голубоватый свет. Свет этот прошёл сквозь стену, как сквозь тонкую бумагу. Вместо старых обоев и выцветших плакатов Дима вдруг увидел чёткую, живую картинку спальни родителей.

Мать была сверху.

Светлана Петровна полностью голая сидела на члене мужа, сильно откинувшись назад. Её тяжёлые груди прыгали вверх-вниз при каждом движении. Соски твёрдые, лицо раскрасневшееся, рот приоткрыт. Она насаживалась глубоко, почти до самого основания, и при этом тихо, но страстно постанывала. Попа шлёпала по бёдрам отца, между ног всё блестело от её соков.

Дима стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Член у него встал мгновенно. Он обхватил его рукой и начал медленно дрочить, глядя, как мать прыгает на отцовском члене, как её сиськи тяжело колышутся, как она иногда кусает губу, чтобы не застонать громче.

Но вместе с возбуждением пришла острая, колющая злость. «Почему она так стонет для него? Почему отдаётся ему так жадно? Это же моя мама...» — думал он, дроча всё быстрее. Злость смешивалась с желанием, делая всё ещё горячее.

Тарелка тихо мигнула, понимая его настроение.

Через несколько секунд на столе материализовалась третья копия. На этот раз — полностью голая мини-Светлана, ростом двадцать пять сантиметров, с теми же мягкими формами, полной грудью и округлой попой.

Дима схватил её без слов. Он был уже слишком возбуждён и зол. Положил слабо протестующую копию лицом вниз на стол, раздвинул ей маленькие ягодицы и резко плюнул на тугую дырочку. Потом приставил головку своего толстого члена и одним сильным толчком вошёл в её разом надорвавшуюся задницу.

— Аааааа! — тонко и надсадно закричала копия.

Дима не жалел её. Он держал миниатюрную мать за талию двумя пальцами и жёстко долбил в попу, каждый раз вгоняя почти весь член. Маленькая задница растягивалась до предела и дальше, копия кричала и дёргалась, но он продолжал яростно трахать её, представляя, что это настоящая мать получает за то, что только что прыгала на отце.

— Получай... сука... — тихо рычал он сквозь зубы, ускоряясь.

Копия хрипела, её маленькие сиськи стёрлись темными сосками о поверхность стола, ножки судорожно тряслись в блестящих чулочках. Дима трахал её всё грубее, злость и возбуждение смешивались в одно острое чувство.

В это же время в спальне настоящая Светлана Петровна, только что кончившая с мужем, лежала на боку и уже почти засыпала. Но сон пришёл мгновенно и очень яркий.

Ей снилось, что она — ученица в своём же школьном классе. Она сидит за партой в короткой школьной юбке, а за учительским столом — Дима. Он строго смотрит на неё и говорит: «Света, ты плохо выучила урок. Наказание».

Он вызывает её к доске, задирает юбку, стягивает трусики и ставит раком прямо перед всем классом. Потом медленно, но очень глубоко входит в её задний проход. Больно и сладко одновременно. Каждый толчок заставляет её громко стонать. Грудь выпадает из расстёгнутой блузки, голые сиськи болтаются в воздухе, соски твёрдые. Все ученики смотрят на неё — на её голую грудь, на то, как сын трахает её в попу.

— Смотрите, какая шлюха наша учительница-мама... — говорит Дима громко, и класс смеётся.

Светлана во сне стонет громко, течёт так сильно, что по бёдрам тянутся струйки. Боль в заднице смешивается с острым удовольствием, и она кончает прямо во сне — сильно, судорожно, тихо всхлипывая в подушку.

Рядом спокойно спал муж.

А в комнате Димы он уже яростно кончал, заливая спермой маленькую копию, проткнутую насквозь в задницу. Остатки миниатюрной матери превращались в горячую слизь на столе.

Тарелка спокойно светилась рядом, наблюдая.

Дима тяжело дышал и думал только об одном: скоро ему будет мало копий.

После пережитого Дима уже не мог просто пользоваться тарелкой как волшебной игрушкой. Он сидел на диване, вытирая руку о край одеяла, и смотрел на серебристый диск, который спокойно лежал на столе. Остатки третьей копии медленно растворялись в прозрачную слизь и исчезали без следа.

— Расскажи о себе, — тихо сказал Дима. — Кто вы такие? Зачем вам это всё?

Тарелка не ответила сразу. Она медленно поднялась на десять сантиметров, засветилась мягким голубым светом и в голове у Димы снова появился тот спокойный, безэмоциональный голос — словно кто-то говорил прямо в мозгу, без слов, но очень ясно.

«Мы — наблюдатели. Не захватчики. Не боги. Просто... коллекционеры желаний. Наша цивилизация давно вышла за пределы тел. Мы существуем как чистая информация, рассеянная в космосе. Эта тарелка — маленький зонд. Автономный. Он прилетел на вашу планету случайно, во время одного из наших сканирований. Мы ищем самые сильные, самые запретные эмоции разумных существ. Желание. Стыд. Злость. Любовь, смешанная с похотью. Всё это — чистая энергия. Мы её собираем, изучаем, иногда... усиливаем.»

Дима сглотнул.

— Значит, ты просто... питаешься этим?

«Не питаемся. Изучаем. Ваши виды очень интересны. У вас желания прячутся глубоко, под слоем морали, страха, семьи. Когда мы находим такое сильное желание, как твоё к матери, мы можем материализовать его. Создавать временные копии из твоей энергии и её образа. Копии чувствуют всё, как настоящие. А настоящая Светлана... мы просто усиливаем связь. Делаем её сны ярче. Её тело чувствительнее. Она уже начинает думать о тебе даже наяву.»

Тарелка чуть повернулась, и по её поверхности пробежали крошечные огоньки.

«Мы не заставляем. Мы только даём то, о чём вы уже мечтаете ночами. Чем сильнее твоё желание и чем сильнее её ответная реакция — тем больше энергии мы получаем. Чем грубее, чем стыднее, чем запретнее — тем вкуснее для нас. Злость, которую ты почувствовал сегодня, глядя, как она прыгает на отце... это тоже ценная эмоция. Мы можем усиливать и её.»

Дима почувствовал, как по спине пробежал холодок, смешанный с возбуждением.

— А если я захочу... настоящую мать? Не копию.

Голос в голове стал чуть мягче, почти ласково:

«Это возможно. Постепенно. Мы уже работаем над этим. Каждый сон делает её слабее перед тобой. Каждый раз, когда она течёт на уроке или кончает с мужем, думая о сыне, связь крепнет. Скоро она сама начнёт искать повод зайти к тебе в комнату. Смотреть на тебя дольше. Касаться «случайно». Мы можем сделать так, что она будет видеть тебя даже когда ты рядом с ней наяву.»

Тарелка опустилась обратно на стол и слегка потускнела, но не погасла полностью.

«Пока мы даём тебе копии любой крепости, любого вида. Хочешь — учительницу в строгой блузке. Хочешь — маму в душе, мокрую и покорную. Хочешь — её в школьной форме, стоящую раком перед всем классом. Мы создадим. Только продолжай желать. Чем сильнее ты будешь трахать копии, тем ярче будут её сны. Чем больше злости и похоти в тебе — тем быстрее она сломается и придёт к тебе сама.»

Дима долго молчал, глядя на маленький серебристый диск. Он выглядел так безобидно — размером с блюдце, гладкий, тёплый на ощупь. Но внутри него, судя по всему, пряталась целая чужая цивилизация, которая подсматривала за самыми грязными секретами людей и тихо подталкивала их к краю.

— А если я захочу остановиться? — спросил он вдруг.

Тарелка мигнула один раз — медленно, почти насмешливо.

«Ты уже не захочешь. И она — тоже.»

В ту ночь Дима лёг спать с тяжёлым, но сладким чувством. Тарелка тихо светилась в темноте, словно маленький ночник.

А за стенкой Светлана Петровна снова ворочалась в постели. Сон уже подкрадывался — новый, ещё более стыдный и яркий. В нём она снова была ученицей, а Дима... Дима наказывал её по-настоящему больно и сладко.

Тарелка работала.

Утром Светлана Петровна проснулась с тяжёлым ощущением между ног и в заднем проходе. Простыня под ней была слегка влажной. Она быстро встала, пока муж ещё спал, и пошла в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Она намылила руку и, сама не понимая зачем, медленно провела мыльным пальцем между ягодиц и осторожно вошла внутрь попы.

Ощущение было странным — тесным, немного болезненным, но очень приятным. Палец скользнул глубже, и по телу пробежала острая волна возбуждения. Она закусила губу, чтобы не застонать, и ещё пару раз медленно пошевелила пальцем внутри. Попа сжималась вокруг пальца, а киска сразу стала мокрой. Ей понравилось. Очень понравилось.

«Что со мной...» — подумала она, но не остановилась, пока не почувствовала, как сильно течёт.

После душа она достала из шкафа прокладки — те самые, которые обычно использовала в дни месячных — и приклеила одну к трусикам. Между ног всё ещё пульсировало, и она боялась, что влага будет слишком заметна. Надела обычные домашние шорты и лёгкую майку без лифчика.

За завтраком она старалась вести себя как всегда. Сергей быстро поел и уехал — сказал, что нужно купить запчасти для машины. Дима сидел напротив, молча ел яичницу. Светлана наливала себе чай, когда наклонилась чуть ниже обычного, чтобы достать сахар. Майка слегка сползла, и на секунду Дима ясно увидел полную белую грудь и тёмную ареолу соска — большую, красивую, слегка сморщенную.

Он замер с вилкой в руке.

Светлана заметила его взгляд. Сердце у неё мгновенно заколотилось так сильно, что стало слышно в ушах. Колени предательски задрожали. Она быстро выпрямилась, поправляя майку, но щёки уже горели.

— Ешь нормально, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получилось хрипло и мягко.

Дима опустил глаза, но уже поздно — картинка крепко отпечаталась в голове. Весь день он сидел дома один и вспоминал только это: мягкую тяжёлую грудь матери, тёмный кружок ареолы, который выглядел таким соблазнительным и запретным. Член стоял почти постоянно. Он несколько раз дрочил, представляя, как сосёт этот сосок, как мнёт всю грудь, как мать стонет от его прикосновений.

А Светлана на работе чувствовала себя странно весь день.

На большой перемене к ней подошёл тот же математик — молодой, высокий, разведённый, всегда вежливый и немного застенчивый. Сегодня он был особенно внимателен. Принёс ей кофе из автомата, сказал пару комплиментов про то, как ей идёт новая причёска, и долго не уходил, глядя ей в глаза чуть дольше обычного. Светлана улыбалась, отвечала Максиму вежливо, но внутри всё кипело. Она чувствовала, как прокладка между ног постепенно промокает. Каждый раз, когда математик смотрел на её грудь (а он смотрел), соски снова твердели и проступали через блузку.

Она поймала себя на мысли, что сравнивает его с Димой. «Он старше сына. .. спокойнее... но у Димы глаза другие. Голодные.»

После работы она вернулась домой уставшая, но возбуждённая. Отец ещё не приехал с рынка. Дима был в своей комнате. Когда она проходила мимо его двери, та была слегка приоткрыта. Она на секунду остановилась, прислушалась — внутри тихо играла музыка. Ей очень захотелось зайти, просто так, «проверить, как он». Но она сдержалась и прошла дальше.

Вечером, когда все собрались ужинать, Светлана снова поймала себя на том, что сама смотрит на сына чуть дольше обычного. А когда Дима потянулся за хлебом и их руки случайно коснулись, она почувствовала, как по телу пробежала горячая волна, и прокладка снова стала мокрой.

Она сидела за столом, улыбалась мужу, отвечала на вопросы, а сама думала только об одном: как утром Дима смотрел на её голую грудь. И как ей это безумно понравилось.

Тарелка в комнате Димы тихо светилась голубым, наблюдая и собирая новую порцию сладкой, запретной энергии.

Весь вечер Светлану Петровна все же мучила совесть. Она ходила по квартире как на иголках: мыла посуду, улыбалась мужу, отвечала Диме, когда он что-то спрашивал, но внутри всё металось и рвалось.

«Это приятно и ненормально... Я же его мать. Ему двадцать лет, а я... я теку от одного его взгляда. Это больно, стыдно, неправильно. Так нельзя. Дальше будет только хуже.»

Она уже решила про себя твёрдо: завтра же начнёт искать сыну квартиру рядом с университетом. Небольшую, недорогую, пусть даже в общежитии живёт. Главное — чтобы он переехал. Чтобы не было этих случайных взглядов, этих случайных касаний, этих ночей, когда она лежит рядом с мужем и думает только о Диме. Пусть будет подальше. Пусть будет безопасно. Для всех.

Она легла спать рано, обняла Сергея за плечо, поцеловала его в щёку и закрыла глаза. Муж уже храпел.

А ночью ей приснился сон — такой реалистичный, что она чувствовала каждую деталь.

Она лежит в своей постели, в той же спальне. Рядом мирно спит Сергей, повернувшись к стене. В комнате темно, только слабый свет от уличного фонаря пробивается сквозь шторы. И вдруг тихо открывается дверь.

В комнату один за другим заходят двенадцать маленьких Дим — каждый ростом сантиметров двадцать пять. Точные копии её сына: те же волосы, те же молодые крепкие тела, те же голодные глаза. Все голые. Все с уже стоящими, толстыми, мокрыми членами.

Они не говорят ни слова. Просто подходят к кровати.

Первый маленький Дима сразу забирается ей под одеяло, стягивает ночную рубашку вверх и грубо раздвигает ей ноги. Светлана хочет закричать, но изо рта вырывается только тихий стон. Второй лилипут забирается ей на грудь, хватает обе сиськи за соски как за вожжи руками и начинает жадно тянуть — сильно, почти больно. Третий и четвёртый хватают её за руки и прижимают их к кровати.

— Тихо, мамочка... — шепчет один из них прямо в ухо голосом Димы. — Папа спит. Не разбуди.

Она чувствует, как первый маленький член резко входит в её мокрую киску — сразу до самого конца.Удар лобком. Он начинает долбить быстро и жёстко, как настоящий взрослый. Её тело трясётся от каждого толчка. Другой Дима тем временем пристраивается сзади, плюёт ей на попу и одним движением вгоняет свой кулак в задницу. Больно и невыносимо сладко одновременно. Два маленьких работают в ней одновременно — в киске и в попе, растягивая её, чавкая, заполняя полностью.

Ещё двое забираются ей на лицо. Один грубо суёт член в рот, другой трётся мокрой головкой по щекам и глазам. Она давится, слюни текут по подбородку, но не может остановиться — сосёт, глотает, стонет.

Остальные маленькие копии окружают её со всех сторон: кто-то мнёт и щипает груди, кто-то шлёпает по бёдрам, кто-то просто дрочит и брызжет горячей спермой ей на живот, на лицо, на волосы. Кровать тихо скрипит. Рядом спокойно храпит Сергей, ничего не замечая.

Светлана кончает снова и снова — тело выгибается, киска и попа сжимаются вокруг маленьких членов, из неё хлещет сок, пачкая простыню. Она пытается шептать «Димочка... нельзя...», но вместо этого только громче стонет и раздвигает ноги ещё шире.

Маленькие Димы меняются местами, не давая ей передышки. Один кончает ей в рот, другой — прямо в попу, третий заливает грудь густой горячей спермой. Она вся в их сперме — мокрая, липкая, дрожащая.

И в этот момент в комнате появляется маленькая серебристая тарелка.

Она тихо влетает через приоткрытую дверь, зависает прямо над лицом Светланы и направляет ей в лоб тонкий, ярко-красный луч. Луч входит в голову, как раскалённая игла. В мозгу вспыхивает острая, сладкая боль, смешанная с невыносимым удовольствием.

Голос в голове — спокойный, чужой — произносит тихо и чётко:

«Теперь ты знаешь, чего хочешь на самом деле. Мы только помогаем.»

Светлана резко открыла глаза в темноте. Сердце колотилось как бешеное. Трусики были полностью мокрые, простыня под попой — тоже. Соски стояли каменными, между ног пульсировало так сильно, что она сжала бёдра и тихо застонала в подушку.

Рядом мирно храпел муж.

Утром всё началось с того, что Светлана Петровна специально ждала момента, когда Сергей уйдёт в ванную бриться. Она стояла у плиты в одной лёгкой майке без лифчика и коротких домашних шортах. Когда Дима вошёл на кухню, она нарочно наклонилась вперёд, будто проверяя что-то на столе. Майка сползла вниз, и Дима увидел сразу обе её полные груди — тяжёлые, мягкие, с тёмными ареолами и уже твёрдыми сосками. Она не спешила поправлять ткань. Стояла так несколько долгих секунд, чувствуя, как его взгляд жжёт кожу.

Сердце у неё колотилось.

Когда Сергей вышел из ванной, она быстро выпрямилась и сделала вид, что ничего не было. Но Дима уже всё заметил. Он сидел за столом красный и молчал.

Перед выходом она подошла к сыну, чтобы поцеловать на прощание, как всегда. Но вместо щеки подставила губы. С замиранием сердца, с дрожью в коленях. Поцелуй получился не быстрым и материнским, а чуть дольше, чуть мягче. Губы прижались плотно, почти влажные. Дима замер. Она тоже. Отдернула голову первой, но уже знала: сегодня всё изменится. Сергей сегодня уходил на суточную смену и вернётся только завтра вечером. Квартира будет только их двоих.

— Удачного дня, — хрипло сказала она и быстро вышла.

На работе она первым делом нашла математика в коридоре. Тот снова улыбнулся ей, явно собираясь сказать что-то тёплое. Светлана остановила его жёстко и прямо:

— Максим, послушай меня внимательно. Я замужем. У меня взрослый сын, которому уже двадцать. Я старше тебя на четверть века наверное. То, что ты делаешь — это неуместно. Комплименты, кофе, взгляды... пожалуйста, прекрати. Я не ищу никаких отношений. Никогда.

Математик покраснел, пробормотал извинения и ушёл. Светлана почувствовала облегчение... и странную пустоту.

Урок она вела еле-еле. Голос дрожал, мысли путались. Ученики пару раз переспрашивали. Как только звонок прозвенел, она почти бегом пошла в учительский туалет в конце коридора.

Заперлась в крайней кабинке. Руки тряслись. Она быстро задрала юбку, стянула мокрые трусики вместе с прокладкой и села на унитаз, широко раздвинув ноги. Пальцы сразу нашли набухший клитор — он был горячим и скользким. Она начала тереть быстро, жадно, почти грубо. Другой рукой залезла под блузку, сжала грудь и сильно потянула сосок.

За тонкой дверцей кабинки слышались голоса коллег. Две учительницы мыли руки и болтали о планах на выходные.

—. ..а я говорю, в этот раз поедем в Турцию, там хоть сервис нормальный...

Светлана прикусила губу, чтобы не застонать. Пальцы двигались всё быстрее, кругами по клитору, потом два пальца резко вошли внутрь. Киска чавкнула громко, но она уже не могла остановиться. Она представила, как Дима смотрит на её голые сиськи утром. Как он целует её в губы. Как он сейчас, наверное, думает о ней.

— Ох... — тихо вырвалось у неё.

За дверью продолжали болтать:

— Светлана Петровна сегодня какая-то рассеянная, заметила?

Она зажала себе рот ладонью и начала долбить себя пальцами глубоко и быстро. Сок тек по руке, капал в унитаз. Она тёрла клитор второй рукой, сильно, почти больно. Тело уже дрожало. В голове крутилось только одно: «Димочка... трахни меня... пожалуйста...»

Она кончила резко, почти беззвучно — тело выгнулось, киска сильно сжалась вокруг пальцев, из неё хлынула горячая влага. Ноги задрожали, глаза закатились. Она сидела так почти минуту, тяжело дыша, пока коллеги за дверью наконец не ушли.

Сгорая от стыда, она вытерлась, привела себя в порядок и вышла, красная, с мокрыми глазами.

А дома Дима прогулял универ.

Он сидел за столом и смотрел на новую копию, которую создала тарелка по его желанию. На этот раз мини-Светлана была одета как дешёвая шлюха: крошечная кожаная юбка, которая едва прикрывала попу, чёрный топ с глубоким вырезом, ярко-красная помада и растрёпанные волосы. Она стояла на столе, покачивала бёдрами и улыбалась похотливо.

Дима схватил её без церемоний. Он сорвал топик и жадно впился пальцами в маленькие упругие сиськи. Мял их грубо, сильно, щипал и тянул соски, крутил их между пальцами. Копия громко стонала, выгибалась в его руке:

— Аааах... Димочка... сильнее... мне нравится, когда больно...

Он продолжал мучить её грудь, пока сиськи не покраснели и не набухли. Потом перевернул копию лицом вниз, задрал юбку, плюнул на тугую розовую дырочку и одним резким толчком вошёл в её задницу.

— Аааааа! — надсадно закричала копия.

Дима начал долбить её жёстко, безжалостно, держа за талию двумя пальцами и вгоняя член почти полностью. Маленькая попа растягивалась, чавкала, краснела от ударов. Он трахал её злобно, быстро, представляя настоящую мать, и рычал сквозь зубы:

— Получай, мамка... шлюха...

В этот самый момент в учительской настоящая Светлана Петровна внезапно покраснела и резко села за стол. Анус горел огнём — сладко, горячо, глубоко внутри. Она ерзала на стуле, сжимая бёдра, чувствуя, как задница пульсирует и сжимается, словно в неё действительно что-то входит. Лицо пылало. Коллеги спрашивали, всё ли в порядке. Она только кивала и пыталась улыбаться, а сама едва сдерживалась, чтобы не застонать.

Она знала: сегодня вечером они останутся одни в квартире.

И сегодня действительно всё может измениться.

Светлана Петровна открыла дверь квартиры и ещё с порога почувствовала, как воздух между ними мгновенно загустел. Дима стоял в коридоре, будто ждал её. Глаза у него были тёмные, голодные.

Она даже не успела снять туфли.

— Димочка... — только и выдохнула она, и в следующую секунду их рты врезались друг в друга.

Поцелуй был жадным, мокрым, животным. Языки переплелись, она застонала ему в рот, а он уже срывал с неё блузку, пуговицы разлетались по полу. Светлана сама стянула с него футболку, вцепилась ногтями в его молодую спину и потянула вниз.

Они рухнули на пол прямо в прихожей.

— Мамка... блядь... наконец-то... — хрипло рыкнул Дима, расстёгивая её юбку.

Она лежала на спине на холодном линолеуме, юбка задрана до талии, трусики уже сорваны и валяются в стороне. После целого дня на ногах у доски её пизда была горячей, потной, слегка припухшей и невероятно мокрой. Густой женский запах сразу заполнил тесный коридор.

Дима рывком расстегнул ширинку, член выскочил — толстый, венозный, с набухшей головкой, уже весь в предсперме. Он схватил мать за бёдра, развёл их шире и одним мощным толчком вошёл в неё по самые яйца.

— Аааааааа! — громко и протяжно застонала Светлана, выгнувшись дугой.

Её потная, горячая пизда приняла сына целиком, обхватив его член туго и влажно. Дима сразу начал долбить — жёстко, глубоко, по-животному. Каждый толчок шлёпал его яйцами по её мокрой промежности.

— Мамка-блядь... какая ты мокрая... вся течёшь... — рычал он, глядя ей в глаза. — Всю жизнь прятала от меня эту пизду, да?

— Да... дааа... Димочка... сильнее... — стонала она, обхватывая его ногами за поясницу и впиваясь каблуками ему в спину.

Пакет с тетрадями, который она держала в руке, упал и раскрылся. Все проверенные и непроверенные сочинения рассыпались по полу вокруг них. Белые листы разлетелись под их телами.

Дима не остановился ни на секунду. Он резко перевернул мать на живот, поставил раком прямо на разбросанные тетради и снова вошёл в неё сзади — ещё глубже, ещё грубее.

— Ооооох, блядь! — заорала Светлана, когда он вонзился по самые яйца.

Теперь он трахал её по-настоящему жёстко. Руки крепко держали её за бёдра, пальцы впивались в мягкую кожу. Каждый мощный толчок заставлял её сиськи шлёпаться о рассыпанные тетради, а лицо почти тереться о бумагу. Листы мялись и пачкались её потом и соками.

— Мамка-блядь... смотри, на чьих тетрадях я тебя ебу... — рычал Дима, шлёпая её по попе ладонью. — Ученики завтра будут читать, а ты будешь течь, вспоминая, как сын тебя раком на их работах драл...

Светлана уже не могла говорить — только громко стонала и кричала, толкаясь назад попой, насаживаясь на его толстый член. Её пизда чавкала так громко, что звук разносился по всей квартире. Сок тек по её бёдрам, капал на тетради, размазываясь по красным оценкам и аккуратным почеркам учеников.

Дима наклонился вперёд, одной рукой схватил её за волосы, оттянул голову назад и зарычал ей прямо в ухо:

— Говори, чья ты пизда теперь?

— Твоя... твоя, Димочка... мамкина пизда твоя... еби меня... сильнее... я твоя блядь... аааааа!

Он долбил её всё быстрее, всё жёстче. Тетради хрустели под коленями и локтями. Светлана кончила первой — резко, громко, тело забилось в судорогах, пизда сильно сжалась вокруг сына, и из неё хлынул горячий фонтан. Она кричала так, что голос сорвался.

Дима не выдержал. Он вонзился в неё до упора и начал кончать длинными, густыми струями прямо внутрь материнской пизды.

— Получай... мамка... всю сперму... блядь...

Они замерли, тяжело дыша, потные, соединённые. Под ними — мятые, мокрые тетради. В прихожей пахло сексом, потом и бумагой.

Светлана повернула голову, посмотрела на сына мутными от удовольствия глазами и тихо, хрипло прошептала:

— Ещё... пожалуйста... я ещё не натрахалась...

Дима только хищно улыбнулся и снова начал медленно двигать бёдрами, не вынимая член.

Дима тяжело дышал, всё ещё находясь глубоко внутри матери. Его член пульсировал, медленно вытекая остатками спермы в её переполненную пизду. Светлана лежала раком на мятых тетрадях, вся потная, красная, с широко раздвинутыми ногами. Из её киски уже начинала вытекать густая белая смесь.

— Вставай, — хрипло приказал он.

Он не дал ей подняться нормально. Схватил её сзади за обе груди, сильно сжал полные сиськи пальцами и потянул вверх, как за ручки. Светлана вскрикнула от резкой боли и удовольствия одновременно — соски растянулись, грудь болезненно вывернулась.

— Аааай!.. Димочка... больно...

— Терпи, мамка-блядь, — рыкнул он и начал тянуть её за сиськи через всю прихожую в сторону спальни родителей.

Светлана ползла на четвереньках следом за ним, спотыкаясь, как собака на поводке. Её колени скользили по линолеуму, сиськи сильно растянуты вперёд, соски горели. Каждый шаг отдавался острой сладкой болью в груди. Она стонала и тихо всхлипывала, но послушно ползла за сыном в спальню, где ещё недавно спала с мужем.

Дойдя до кровати, Дима резко толкнул её вперёд. Светлана упала лицом вниз на супружескую кровать, попа задралась вверх. Он мгновенно оказался сзади, схватил её за бёдра и одним мощным ударом снова вогнал свой всё ещё твёрдый член в её мокрую, спермо-мокрую пизду.

— Оооооох, бляяядь! — громко заорала она, вцепившись пальцами в простыню.

Дима начал трахать её жёстко и глубоко, каждым толчком вбивая мать в кровать. Кровать скрипела и билась о стену. Он долбил её сильно, злобно, шлёпая яйцами по клитору.

— Вот так... на папиной кровати... ебу свою мамку... — рычал он сквозь зубы. — Чувствуешь, как глубоко? Это теперь моя пизда.

Светлана только стонала в ответ, толкаясь назад попой, принимая каждый толчок всем телом. Её сиськи тяжело шлёпались о матрас.

Дима вдруг вытащил член, перевернул мать на спину и сел ей на живот. Его мокрый, блестящий от их соков член лёг между её грудей. Но он не стал трахать сиськи. Вместо этого он сильно схватил обе груди руками, сжал их до боли и начал грубо мучить.

Он мял их, как тесто, щипал соски, сильно тянул их вверх, крутил между пальцами, шлёпал по ним ладонями. Светлана выгибалась и кричала — смесь боли и дикого удовольствия.

— Ааааа! Димочка... мои сиськи... оййй... сильнее... щипай их... они твои...

Он наклонился ниже, взял в рот один сосок и сильно укусил его зубами. Светлана взвизгнула и кончила от одной только этой боли — тело забилось, киска сжалась, новая порция сока вытекла на простыню.

Дима оторвался от груди, полез в карман своих спущенных штанов и достал обычную синюю шариковую ручку, которую всегда носил с собой.

Он наклонился над лицом матери, прижал её голову к подушке одной рукой и начал писать прямо у неё на лбу большими, сильными буквами.

Светлана почувствовала, как стержень ручки давит на кожу, царапает её.

Буква за буквой он вывел крупно и чётко:

БЛЯДЬ

Когда закончил, он откинулся назад и посмотрел на свою работу. На лбу его матери ярко синело грубое слово «БЛЯДЬ».

— Вот теперь всё по-честному, — тяжело дыша, сказал он. — Моя личная мамка-блядь.

Светлана лежала под ним, вся красная, потная, с надписью на лбу, с разведёнными ногами и текущей пиздой. Она посмотрела ему в глаза, облизнула губы и тихо, хрипло прошептала:

— Тогда трахай свою блядь дальше... сынок...

Дима сидел на ней верхом и смотрел на свою работу — крупное синее «БЛЯДЬ» на лбу матери. Светлана лежала под ним, тяжело дыша, глаза мутные от похоти, губы приоткрыты. Он резко встал, схватил её за волосы и рывком поставил на четвереньки.

— На колени, шлюха, — рыкнул он.

Сначала он занялся её сиськами. Размахнулся и с силой ударил ладонью по левой груди. Громкий шлепок разнёсся по спальне. Полная тяжёлая грудь качнулась, на белой коже мгновенно вспыхнул красный отпечаток ладони.

— Аааааа! — громко вскрикнула Светлана.

Он ударил снова — по правой, ещё сильнее. Потом начал чередовать: шлёп, шлёп, шлёп. Сиськи мотались из стороны в сторону, краснели, набухали. Соски стояли каменными, каждый удар заставлял её выгибаться и громко стонать. Он бил не жалея — сильно, звонко, оставляя яркие красные пятна на нежной коже.

— Мои сиськи... твои сиськи, мамка... — рычал он, продолжая шлёпать.

Потом перешёл к жопе. Развернул её спиной к себе, поставил раком и начал хлестать по мягким ягодицам. Каждый удар был мощным, ладонь полностью покрывала половинку попы. Шлёпки звучали громко и мокро — кожа уже горела, краснела, на ней проступали отпечатки его пальцев.

— Ооооох... Димочка... жжжжёт... — стонала она, толкаясь задницей назад, будто просила ещё.

Когда обе половинки жопы стали ярко-красными и горячими, Дима схватил её за бёдра, притянул к себе и резко вогнал член в её текущую пизду.

— Ааааааааа! — заорала Светлана, когда он вошёл по самые яйца.

Он начал драть её раком жёстко и глубоко. Каждый толчок был сильным, злым, животным. Кровать скрипела и билась о стену. Его яйца громко шлёпали по её мокрой промежности. Из киски летели брызги — она текла ручьём, простыня под ней уже промокла.

— Слышишь, мамка-блядь? — рычал он, не сбавляя темп. — Я тебя сейчас обрюхатю. Залью спермой по самые матки. Сделаю тебе большого пузатого животика. Будешь ходить с моим ребёнком внутри, сиськи нальются молоком, станешь настоящей дойной коровой. Буду доить тебя каждый день, сосать твои титьки, пока ты будешь стонать и течь подо мной.

Светлана уже полностью пала.

Она стояла раком на супружеской кровати, лицо прижато к подушке, задница высоко задрана, ноги широко раздвинуты. Надпись «БЛЯДЬ» на лбу ярко синела. Грудь вся в красных отпечатках ладоней, соски тёмные и распухшие. Жопа тоже горела красным, по бёдрам текли густые струйки её соков и его предспермы. Волосы растрёпаны, макияж размазан, изо рта текла слюна. Глаза полуприкрыты, взгляд совершенно голодный, шлюший. Она уже не была строгой учительницей литературы и заботливой мамой. Она была использованной, грязной, голодной сукой, которая сама толкалась назад на член сына и громко, хрипло стонала:

— Даааа... обрюхай меня... сделай дойной коровой... я твоя блядь... еби мамку сильнее... заливай меня спермой... ааааааа!

Дима долбил её всё быстрее, держа за красную жопу и вгоняя член так глубоко, что головка билась в самую матку.

Над ними медленно вращалась маленькая серебристая тарелка. Она крутилась плавно, почти лениво, голубое свечение мягко освещало потные, сплетённые тела. Тарелка наблюдала. Собирала каждую каплю их стыда, похоти, животной страсти. Она кружила над кроватью, будто одобряла то, во что превратилась строгая Светлана Петровна.

А мать уже кончала — сильно, громко, с криком, сжимая пизду вокруг члена сына. Тело билось в судорогах, из неё хлестал сок, заливая и без того мокрую простыню.

Дима зарычал, вонзился до упора и начал заливать её горячим, густым семенем, выполняя своё обещание.

— Получай... дойная корова... мамка-блядь...

Тарелка продолжала медленно вращаться над ними, собирая всё до последней капли.