Артём не отпускал её руку всю дорогу до дома. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, а взгляд — таким прямым, таким честным, что Оля тонула в нём, забывая о боли в бёдрах, о синяках, о всём том ужасе, что скрывался за дверью квартиры.

Они шли молча. Вечерний воздух был прохладен, но от прикосновения Артёма по её коже разливалось тёплое, смущающее спокойствие. Он не спрашивал лишнего. Не лез с расспросами о синяках, которые она пыталась скрыть под длинным рукавом кофты. Он просто был рядом. И этого было достаточно, чтобы внутри, в самой глубине, где клубился страх и стыд, начало теплиться что-то новое. Что-то хрупкое и пугающее — надежда.

— Заходи, — тихо сказала Оля у своей двери, ключ дрожал в её пальцах.

Квартира была пуста. Виктор, слава богу, ещё не вернулся. Алёна с Настей ушли за продуктами, судя по записке на холодильнике. Тишина обволакивала их густая, звенящая.

Артём осторожно снял куртку, повесил её на вешалку. Он осмотрелся — аккуратная прихожая, фотографии на стене, где ещё улыбался Коля, прежний Коля. Его взгляд скользнул по ним, но он ничего не сказал. Просто обернулся к Оле.

— Тебе... помочь? — он сделал неопределённый жест. — Может, чаю?

Оля кивнула, не в силах вымолвить слова. Ком в горле мешал дышать. Она повела его на кухню, включила чайник. Механические движения: достать чашки, чайник, ложки. Руки всё ещё дрожали.

Артём стоял у окна, наблюдая за ней. Молчал. И это молчание было не неловким, а наполненным. Он давал ей время. Пространство.

Когда чай был готов, они сели за стол. Оля обхватила горячую кружку ладонями, пытаясь согреть ледяные пальцы.

— Спасибо, — выдохнула она наконец. — За то, что... за то, что пришёл. За то, что так сказал.

— Я не просто так сказал, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. Он смотрел на неё поверх пара, поднимающегося от чая. — Я всё это время... я думал, что ты просто исчез. Что Коля умер. А потом увидел тебя. И всё внутри перевернулось. Я не знаю, как это объяснить. Это... не так. Это не по-дружески.

Оля опустила глаза. Щёки горели.

— Я не Коля, — прошептала она.

— Я знаю. Ты — Оля. И мне страшно от этого. Страшно и... и безумно хочется быть рядом. Защищать тебя. Даже если я не понимаю, как.

Он протянул руку через стол, осторожно коснулся её пальцев, всё ещё сжатых вокруг кружки. Прикосновение было простым, но от него по всему телу пробежали мурашки. Это был не тот властный, исследующий захват, как у Виктора или Игоря. Это было предложение. Вот моя рука. Если хочешь — возьми.

Оля медленно разжала пальцы. И положила свою ладонь в его. Его рука была большой, шершавой от тренировок, но держал он её с потрясающей нежностью.

— Меня... меня трогают, — сказала она, глядя на их сплетённые пальцы. Голос срывался. — Меня бьют. Унижают. И я... я иногда... — она не могла выговорить это. Стыд сжигал её изнутри.

— Ты чувствуешь то, что чувствуешь, — Артём сказал это так просто, как будто говорил о погоде. — Это твоё тело теперь. Оно может реагировать. Это не делает тебя плохой. Это не делает тебя согласной на ту боль, что тебе причиняют.

Он поднял её руку к своим губам и мягко, едва касаясь, поцеловал её костяшки. Губы были тёплыми, мягкими. Это было так нежно, что у Оли навернулись слёзы.

— Я не смогу тебя защитить всегда. Но я могу быть здесь. Сейчас. Если ты позволишь.

Она кивнула, не в силах говорить. Слёзы катились по щекам тихими, солёными дорожками. Артём встал, обошёл стол и присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Он не стал обнимать её, не стал притягивать к себе. Он просто вытер её слёзы большими, грубоватыми большими пальцами.

— Всё будет хорошо, — сказал он, и в его словах не было пустого утешения. Была железная решимость. — Я обещаю.

Она смотрела на него — на его честные глаза, на твёрдую линию скул, на губы, которые только что касались её руки. И что-то внутри дрогнуло, обрушилось. Все плотины, все замки. Она наклонилась и прижалась лбом к его плечу. Он осторожно обнял её, притянул к себе. Его объятия были крепкими, безопасными. В них не было похоти, не было желания взять. Было только желание держать. Оберегать.

Он гладил её по спине, по волосам. Шептал что-то бессвязное, успокаивающее. И Оля плакала. Плакала от страха, от стыда, от облегчения. От того, что кто-то видит в ней не вещь, не объект для тренировок, а человека.

Когда слёзы иссякли, она оторвалась, смущённо вытирая лицо.

— Извини, — прошептала она.

— Не извиняйся никогда, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок. — Хочешь, я останусь? Пока они не вернутся?

Оля снова кивнула. Боялась, что если он уйдёт, эта хрупкая реальность рассыплется, и снова наступит кошмар.

Они перебрались в её комнату. Вернее, в комнату, которую она теперь делила с Настей. Артём сел на краешек её кровати, а она присела рядом, сохраняя небольшую дистанцию. Но он снова взял её руку, и дистанция исчезла.

Говорили о пустяках. О том, как изменился их район, о старых друзьях — о Максе и Диме. Артём рассказывал смешные истории, стараясь её рассмешить. И она улыбалась. Сначала натянуто, а потом всё искреннее. Его присутствие было как бальзам.

Постепенно разговор затих. Вечерние тени удлинялись, заполняя комнату сиреневым сумраком. Артём смотрел на неё, и его взгляд из дружеского становился глубже, интимнее.

— Можно тебя поцеловать? — спросил он тихо. Так серьёзно, как будто задавал самый важный вопрос в мире.

Сердце Оли ёкнуло и забилось где-то в горле. Страх. Волнение. Жажда. Она кивнула, едва заметно.

Он приблизился медленно, давая ей время отстраниться. Его ладонь мягко легла ей на щёку, большие пальцы провели по скуле. Потом его губы коснулись её губ. Сначала просто, несмело. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй вопроса. Можно? Ты здесь?

Её губы ответили ему, приоткрывшись под его лаской. Он почувствовал это и углубил поцелуй. Стало теплее, увереннее. Его язык коснулся её губ, прося разрешения войти. Она позволила. Вкус его был тёплым, немного мятным от чая. Он целовал её нежно, но настойчиво, одной рукой поддерживая её за шею, другой опускаясь на её талию.

Оля погрузилась в это ощущение. В безопасность. В желание, которое было чистым, не отравленным страхом или болью. Она обвила его шею руками, прижимаясь ближе. Её грудь прижалась к его твёрдой грудной клетке, и через тонкую ткань футболки она чувствовала биение его сердца — частого, ровного.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его лоб прислонился к её лбу. Глаза в полутьме казались тёмными, бездонными.

— Ты... ты прекрасна, — прошептал он. — Я не знаю, как это... но ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.

Она закрыла глаза, чувствуя, как эти слова смывают с неё слой грязи и стыда. Он снова поцеловал её — в губы, в уголки губ, по линии челюсти, спускаясь к шее. Его губы были горячими, а язык оставлял влажные, пикантные следы на её коже. Она откинула голову, открывая ему больше места, и тихо застонала, когда он нашёл чувствительное место у ключицы.

Его рука, лежавшая на её талии, осторожно заскользила под низ её кофты. Кожа ладони была шершавой, но прикосновение — бесконечно бережным. Он гладил её бок, ребра, скользя большими пальцами по чувствительной коже прямо под грудью.

— Можно? — снова спросил он, его пальцы замерли у нижнего края её бюстгальтера.

— Да, — выдохнула Оля. Голос был хриплым от желания.

Он осторожно отстегнул застёжку спереди. Ткань расстегнулась, и её грудь, упругая и полная, высвободилась. Прохладный воздух комнаты коснулся сосков, и они тут же набухли, стали твёрдыми. Артём замер, рассматривая её в сумраке. В его взгляде был не голод, а благоговение.

— Боже, — простонал он и наклонился, чтобы принять один сосок в рот.

Оля вскрикнула. Ощущение было настолько новым, настолько отличным от всего, что она знала. Его язык был горячим, влажным, он обвил сосок, лаская и посасывая, а губы создавали нежное вакуумное давление. Волна тепла накрыла её с головой, собравшись горячим узлом внизу живота. Она вцепилась пальцами в его волосы, не отталкивая, а притягивая его ближе.

Он переключился на другую грудь, уделяя ей такое же пристальное, нежное внимание. Одной рукой он продолжал ласкать её бок, а другой опустился на её бедро, сжимая его сквозь ткань спортивных штанов. Она почувствовала его возбуждение, твёрдый бугорок, упирающийся ей в бедро, и это знание, что он хочет её, заставило её внутренности сжаться от сладкого ожидания.

— Артём... — прошептала она.

— Я здесь, — он оторвался от её груди, его губы блестели. — Всё хорошо. Мы можем остановиться в любой момент.

— Не останавливайся, — сказала Оля, и сама удивилась твёрдости в своём голосе.

Он улыбнулся — счастливой, немного дикой улыбкой. Потом аккуратно уложил её на спину на кровать и снова покрыл её лицо, шею, грудь поцелуями. Его руки скользили по её телу, снимая кофту, помогая ей скинуть спортивные штаны и трусики. Она лежала перед ним полностью обнажённой, и в его взгляде не было и тени оценки или критики. Было только восхищение.

— Ты идеальна, — сказал он хрипло и начал снимать с себя одежду.

Оля наблюдала, как он стягивает футболку, обнажая торс — мускулистый, подтянутый, с тёмными сосками и линией волос, уходящей в низ джинсов. Он расстегнул ширинку, скинул джинсы и боксеры. И его член, твёрдый и высоко стоящий, предстал перед ней во всей красе. Он был большим, но это не испугало её. Это вызвало прилив влаги между её ног.

Он опустился на кровать рядом с ней, снова целуя её, и его член упёрся ей в бедро, горячий и пульсирующий. Его рука скользнула между её ног, и он замер, почувствовав её влажность.

— Оля... — он прошептал её имя, как молитву.

Его пальцы осторожно коснулись её половых губ, раздвинули их. Он нашёл клитор и начал ласкать его медленными, круговыми движениями. Оля застонала, выгнув спину. Это было не так, как у Игоря — жёстко, целеустремлённо. Это было исследование. Он изучал её тело, её реакции, стараясь доставить ей удовольствие.

— Вот так? — спрашивал он шёпотом, когда она вздрагивала. — А здесь?

Она могла только кивать, захлёбываясь стонами. Волны удовольствия накатывали всё сильнее. Она чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются в пустоте, жаждая его.

— Артём, пожалуйста... — взмолилась она, сама не зная, о чём просит.

Он понял. Он приподнялся над ней, опираясь на локти, и направил головку своего члена к её входу.

— Медленно, — прошептал он. — Скажи, если будет больно.

Он вошёл в неё. Не резко, а медленно, сантиметр за сантиметром, давая её телу привыкнуть. Было тесно, непривычно, немного странно. Но не больно. Он заполнял её, растягивал, и это чувство полноты было ошеломляющим. Он вошёл до конца и замер, опустив голову ей на плечо, тяжело дыша.

— Боже, Оля... Ты так тугая... — прошептал он в её кожу.

Она обняла его за спину, чувствуя, как напряжены его мышцы. Потом он начал двигаться. Медленно, плавно. Каждый толчок задевал что-то глубоко внутри, посылая искры по всему телу. Она подняла бёдра навстречу ему, ища свой ритм. И скоро они нашли его — синхронное, идеальное движение.

Он целовал её в губы, шептал слова любви, восхищения. Его руки ласкали её грудь, бёдра, ягодицы. Каждое прикосновение было наполнено нежностью и страстью одновременно. Оля потеряла счёт времени. Существовало только это — тёплое, безопасное пространство между их телами, слившимися воедино, стук их сердец, прерывистое дыхание, нарастающее напряжение внизу живота.

Оно нахлынуло на неё неожиданно — мощная, долгая волна оргазма, которая заставила её закричать, впиваясь ногтями ему в спину. Её внутренности сжались вокруг его члена пульсирующими спазмами. Артём, потеряв контроль, сделал ещё несколько резких, глубоких толчков и застонал, выдыхая её имя, заполняя её тёплой, жидкой пульсацией.

Он рухнул на неё, стараясь перенести вес на локти, и они лежали так, сплетённые, покрытые тонкой плёнкой пота, слушая, как их дыхание постепенно выравнивается.

Артём первым пришёл в себя. Он осторожно выскользнул из неё и, не отдаляясь, лёг рядом, прижимая её к себе. Его рука лежала на её животе, ладонь была тёплой и тяжёлой.

— Всё в порядке? — спросил он, целуя её в висок.

— Да, — прошептала Оля, и это была правда. Впервые за долгое время всё было более чем в порядке. Она чувствовала себя чистой. Любимой. Она прижалась к нему, вдыхая его запах — мыла, пота и чего-то неуловимого, что было просто им.

Они лежали так, пока за окном не стемнело полностью. Потом Артём поднялся.

— Мне нужно идти, — сказал он с сожалением. — Но завтра... я записал вас с Настей и Катей в новый зал. «Атлант». Он ближе к центру, современный. И там... там не будет его. Игоря.

Оля села, укутываясь в простыню.

— Правда?

— Правда. Я договорился. Вы будете ходить туда. Вместе. Это будет... нормально.

Он одолжил её душ, пока она собирала его вещи. Когда он уходил, он снова поцеловал её — долго и нежно.

— Завтра у входа в «Атлант», в шесть, — напомнил он. — Я буду работать, но загляну к вам обязательно.

Дверь закрылась. Оля осталась одна в тишине, но теперь эта тишина не была враждебной. Она пахла им. И она чувствовала его тепло на своей коже.

*

«Атлант» действительно оказался другим миром. Просторный, светлый, с зеркалами во всю стену и новейшими тренажёрами. Воздух пахл не потом и страхом, а хлоркой для уборки и дорогим парфюмом. Оля, Настя и Катя столпились у входа, чувствуя себя немного потерянными.

— Ну что, красотки, новенькие? — к ним подошёл мужчина лет пятидесяти в потёртом, но чистом спортивном костюме. Его лицо было мясистым, глаза маленькими и очень внимательными. Он смотрел на них так, будто оценивал не их спортивную форму, а что-то совсем другое. — Я Петрович, дежурный тренер. Артём говорил, что вы придёте.

Они молча кивнули.

— Раздевайтесь, переодевайтесь. Девчачий зал на втором этаже. Покажу.

Раздевалка была чистой, с индивидуальными кабинками. Но Петрович не уходил. Он стоял у входа, прислонившись к косяку, и наблюдал, как они снимают куртки.

— Вы вместе заниматься будете? — спросил он, и его взгляд медленно прополз от Катиных длинных серебристых волос к её упругой заднице в обтягивающих леггинсах, потом к Насте, хрупкой и изящной, и наконец к Оле, задержавшись на её груди. — Могу составить вам программу. Индивидуальный подход, так сказать.

— Мы... мы сами, — сказала Катя своим ледяным тоном, но её щёки слегка порозовели.

— Как знаете, — Петрович усмехнулся, показывая жёлтые зубы. — Но если что — я всегда тут. Вон моя кабинка.

Он ткнул пальцем в сторону маленькой комнатки со стеклянной стеной, выходящей в зал. Из неё действительно было видно почти всё.

Зал на втором этаже был меньше, но в нём никого не было, кроме одной пожилой женщины на беговой дорожке. Они вздохнули с облегчением. Начали с разминки. Катя, как всегда, делала всё с холодной, безэмоциональной точностью. Настя повторяла за ней, но её движения были грациозными, лёгкими. Оля старалась сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к вчерашнему. К Артёму. К его рукам. К его губам. Между её ног слабо заныло приятное, тёплое воспоминание.

Они перешли к силовым тренажёрам. Катя показала Оле, как правильно делать жим ногами. Оля легла на скамью, почувствовав, как напрягаются её бёдра. И в этот момент в зал вошёл Петрович.

— Вот и молодцы, — сказал он, подходя поближе. Он остановился прямо у тренажёра, так что его брючины оказались на уровне её лица. — Технику проверю. Часто новички спину гнут неправильно.

Он наклонился, якобы чтобы проверить положение её спины. Но его рука легла не на спинку тренажёра, а на её внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена. Большой палец принялся совершать медленные, круговые движения по её коже через тонкий материал лосин.

Оля замерла. Взгляд её устремился к Кате, которая стояла рядом, наблюдая. Но Катя не сказала ни слова. Она просто смотрела, её лицо было непроницаемым, но глаза... в них мелькнуло что-то — понимание? Предостережение?

— Расслабься, — прошептал Петрович, его дыхание пахло кофе и сигаретами. — Не напрягай попу. Иначе нагрузка не та пойдёт.

Его палец пополз выше, к самому краю лосин, туда, где начиналась чувствительная кожа внутренней поверхности бедра. Оля стиснула зубы. Она сделала жим, толкнув платформу вперёд. Мышцы горели.

— Вот, видишь, — голос Петровича стал сладковатым, заискивающим. — Хорошо идёт. А теперь медленно, под контролем.

Она опускала платформу, и его рука двигалась вместе с её ногой, палец теперь настойчиво вдавливался в её плоть, почти достигая промежности. Тепло разливалось от его прикосновения, грязное, неприятное, но... её тело откликалось. К её ужасу, она почувствовала знакомое предательское сжатие внизу живота. Влажность. Нет. Не это. Не сейчас.

— Отлично, — прошептал он, и его палец на секунду нажал прямо туда, в самую интимную точку, через два слоя ткани. — Очень отзывчивая девочка.

Он выпрямился, оставив на её бедре горячее, липкое пятно от своего прикосновения. Оля резко встала, едва не споткнувшись.

— Я... я пойду к воде, — пробормотала она и поспешила к кулеру.

У кулера её уже ждала Настя. У девочки были огромные, испуганные глаза.

— Он... он тоже ко мне подходил, — прошептала она, чуть не плача. — Когда я на гиперэкстензии делала. Он... поправлял меня. И рука была... там.

Оля посмотрела через зал. Петрович теперь стоял рядом с Катей, которая делала тягу верхнего блока. Он что-то говорил ей, жестикулируя. Потом его рука легла Кате на поясницу, скользнула ниже, задержалась на ягодице, сжала её. Катя не отшатнулась. Она даже не прервала движение. Она просто продолжала тянуть рукоять к груди, её лицо было каменным. Но Оля увидела, как её пальцы сжались на рукояти белее кости. И как её бёдра, обтянутые чёрными леггинсами, слегка, едва заметно подрагивали в такт движениям.

Она... ей тоже...

Мысль была отвратительной и возбуждающей одновременно. Они все трое были здесь, на виду, и этот старый, похотливый мужчина трогал их, унижал своим вниманием. И их тела, извращённые тренировками Игоря, наказаниями Виктора, откликались. Презренным, стыдным возбуждением.

Петрович, удовлетворённый, отошёл от Кати и направился к своему кабинету, кивнув им на прощание. Они продолжили тренировку, но теперь каждое движение было окрашено этим грязным осознанием. Когда Оля наклонялась за гантелями, она ловила на себе взгляд мужчины с беговой дорожки — худого, жёлтого, с липкими глазами. Он смотрел на её задницу, на изгиб спины. И она чувствовала этот взгляд на своей коже, как физическое прикосновение.

Затем в зал зашли ещё двое. Два брата-близнеца, огромные, молчаливые, с одинаковыми каменными лицами. Кузнецовы. Они сели на соседние тренажёры для жима от груди и начали работать с тяжёлыми весами, их мышцы играли под майками. Но их глаза не следили за собственными движениями. Они наблюдали за девушками. Синхронно. Одним взглядом. Он скользил по их ногам, животам, груди. Им, казалось, даже не нужно было переговариваться. Они просто знали, на кого смотрит другой.

Настя, делая махи с гантелькой в сторону, стояла к ним спиной. Один из братьев — Оля не могла понять, какой именно — сделал паузу, взял бутылку с водой и, отпивая, наклонился так, что его лицо оказалось прямо на уровне её ягодиц. Он сделал глубокий вдох, как будто вдыхая её запах, и его губы растянулись в едва заметной, жадной ухмылке.

Настя вздрогнула, почувствовав это, и обернулась. Брат выпрямился, сделав глоток, его лицо снова стало бесстрастным. Но в глазах тлел огонёк.

Катя заметила этот взгляд. Она подошла к Насте, встала между ней и братьями, прикрывая её собой. Её осанка была прямой, вызов читался в каждом мускуле. Братья переглянулись, и в их взгляде промелькнуло что-то вроде уважительного интереса. Потом они снова погрузились в свои упражнения.

Но напряжение не спадало. Оно висело в воздухе — густое, липкое, сладковато-гнилое. Каждый взгляд, задержавшийся на них на секунду дольше положенного, каждый шорох, каждый скрип тренажёра за спиной — всё это заставляло их внутренности сжиматься. Не от страха. От чего-то другого. От ожидания. От осознания, что они здесь — три молодые, привлекательные девушки — являются объектами всеобщего, немого, похотливого внимания. И что они ничего не могут с этим поделать. Кроме как продолжать. Потеть. Изгибаться. Напрягать мышцы, выставляя напоказ изгибы своих тел.

Оля поймала себя на том, что, выполняя скручивания на наклонной скамье, она слегка выгибает спину больше, чем нужно. Чтобы её грудь сильнее выпячивалась вперёд. Чтобы лосины плотнее обтягивали её промежность. И она видела, как из своего кабинета за ней наблюдает Петрович. Он сидел, откинувшись на стуле, одна рука лежала на столе, а другая... другая была ниже, скрыта от глаз. Но по ритмичным движениям его плеча было понятно, что он делает.

Жар охватил её с головы до ног. Стыд. Отвращение. И пронзительный, острый спазм желания, который скрутил её низ живота. Она закрыла глаза, продолжая качать пресс, и представила себе, что это не взгляд постороннего мужчины будит в ней этот огонь, а руки Артёма. Его губы. Его шёпот. Но тело не обманешь. Оно реагировало на здесь и сейчас. На похабный, украдкой брошенный взгляд. На знание, что она нравится. Что её хотят. Даже так. Даже грязно.

Тренировка подошла к концу. Они, молча, потные и разгорячённые, потянулись в раздевалку. По пути их обогнал один из братьев Кузнецовых. Он прошёл так близко, что его плечо задело плечо Кати. Он не извинился. Он даже не взглянул. Но его рука, свисавшая вдоль тела, на мгновение скользнула по её бедру — быстро, намеренно. Катя замерла на месте. Её спина напряглась как струна. Она не обернулась. Только сжала кулаки так, что костяшки побелели.

В раздевалке они наконец остались одни.

— Я больше сюда не приду, — тихо, но твёрдо сказала Настя. У неё дрожали губы.

— Придёшь, — так же тихо ответила Катя, снимая топ. Её голос звучал устало. — Артём договорился. Он пытается помочь. А тут... чище, чем там.

— Чище? — фыркнула Оля, вытирая полотенцем шею. — Он трогал нас, Кать. На глазах у всех.

Катя повернулась к ней. На её обычно холодном лице была странная, почти болезненная гримаса.

— Он трогал. Он смотрел. Но он не ломает. Не насилует в углу. Это... это просто грязь. Её можно смыть.

Она сказала это, но Оля видела, как её руки дрожат, когда она расстёгивает спортивный бюстгальтер. И видела, как сосок Кати, твёрдый и набухший, выскальзывает из-под чашки. Катя резко отвернулась, прикрывая грудь.

Оля посмотрела на Настю. Та сидела на лавочке, уткнувшись лицом в полотенце. Но её плечи слегка подрагивали. И Оля знала — знала по себе — что это не только от рыданий. Это от остаточного возбуждения. От адреналина. От того самого стыдного наслаждения, что прокралось в них, как яд.

Они молча переоделись. Выходя из зала, они снова прошли мимо кабинки Петровича. Он стоял в дверях, улыбаясь своей масляной улыбкой.

— Заходите завтра, девочки. Программку для вас составлю. Индивидуальную. — Его глаза пробежали по ним всем троим, задерживаясь на груди, на бёдрах. — Обещаю, будет... интенсивно.

Они вышли на улицу, и холодный вечерний воздух обжёг их разгорячённую кожу. Никто не сказал ни слова. Они просто шли, опустив головы, чувствуя, как грязный, липкий жар отжимается из их пор, оставляя после себя только ледяной, пронизывающий стыд.

И глубоко внутри, в самой тёмной, самой потаённой части, каждая из них знала — завтра они вернутся сюда снова.