Она стояла на коленях на холодном бетоне, опустошённая. Воздух в подвале пахнет сыростью, пылью и им — едким потом, металлом и чем-то животным. Хозяин сидит на краю кровати, его грубая рука сжимает её тонкое запястье, повёрнутое так, чтобы свет от газовой горелки падал на экран браслета.

Цифры пляшут. 79%.

«Смотри, » — его голос низкий, довольный. Он не отпускает её руку. — «Видишь? Моё выигрывает. Твоё нутро умное. Знает, чьё семя сильнее.»

Настя видит. И чувствует. С каждым процентом, что сменяется на дисплее, глубоко внутри, в самой гуще той тёплой, липкой тьмы, где идёт тихая война, сжимается что-то тёплое и влажное. Предательская волна. Не боль. Не отвращение. Сжатие, похожее на... признание. Её живот, всё ещё плоский и детский под рваной тканью, будто излучает тихий жар.

Он внезапно хватает её за светлые волосы у виска, резко тянет голову ближе к экрану. Боль острая, яркая. Она вскрикивает — короткий, писклявый звук, который ненавидит.

«Глаза не отводи. Смотри. Запомни эту цифру. Это твоя новая правда, сука. Ты моя. Даже твоя кровь это знает. Даже эта... дрянь внутри тебя это знает.»

И она видит. 80%. И чувствует, как её нутро, вопреки яростному, рвущемуся наружу крику Виктора Громова, ликует. Это ликование физично. Оно пульсирует где-то ниже живота, заставляет мышцы бёдер слабо дрогнуть. Стыд обжигает её щёки жарче любого удара.

Он отпускает её. Она падает на ладони, отползает на метр, спина прижимается к холодной стене. Дышит ртом, коротко, прерывисто. В глазах стоит туман ярости и унижения.

«Полковник... — шепчет она себе, сжимая кулаки. Ногти впиваются в ладони. — Соберись, чёрт возьми. Ты офицер. Не тварь дрожащая.»

Хозяин наблюдает за ней, откинувшись. Его взгляд тяжёлый, оценивающий. «Ну что, Насть? Осознала?»

Она поднимает голову. Глаза, огромные и серые, теперь сухие. В них нет детского испуга. Там холод. Расчёт. Виктор прорывается сквозь панику, как танк через заросли. Он смотрит на свои руки — тонкие, с голубыми прожилками. На ноги — худые, в синяках. Это оружие. Хреновое, непривычное, предательское, но единственное.

«Осознала, — говорит она голосом, который старается быть низким, но ломается на середине. — Я — актив. Инструмент. Ты указал функцию: выжить и быть полезной. Для выполнения функции инструмент должен быть... исправен.»

Хозяин медленно кивает, уголок рта подрагивает. «Умная девочка. Продолжай.»

«Моё физическое состояние — отстой. Выносливость нулевая. Координация — говно. Реакции замедлены гормональным... фоном.» Она выжимает слова сквозь зубы. Говорить о этом вслух — пытка. Но анализ ситуации — его родная стихия. «Это угроза эффективности. Угроза выполнению задачи. Угроза... твоей собственности.»

Последнее слово висит в воздухе, горькое и металлическое на языке.

Он хмыкает. «И?»

«Требуется тренировка. Силовая. Базовая. Чтобы носить больше воды. Чтобы убивать эффективнее. Чтобы не быть обузой.» Она поднимается с пола. Её движения резкие, отрывистые, как у робота с плохой смазкой. «Также требуется информация. О географии сектора. О типах мутантов. Об их поведении, слабых местах. О других... людях. Без данных — стратегия невозможна.»

Хозяин молча смотрит на неё долгую минуту. Потом медленно встаёт. Он на голову выше, шире в плечах в три раза. Он подходит, и она заставляет себя не отступать. Не отводить взгляд. Дышит ровно, хотя сердце колотится где-то в горле.

Он обходит её кругом, как бы осматривая товар. Его взгляд ползает по её шее, тонким плечам, рёбрам, проступающим под кожей, бёдрам.

«Тренироваться хочешь. Информации просишь.» Он останавливается перед ней. От него пахнет опасностью и властью. «А что ты дашь взамен, Насть? Всё имеет свою цену. Особенно здесь.»

Она знала, что этот вопрос придёт. Готовила ответ. Но когда он звучит, холодная логика Виктора сталкивается с чем-то другим внутри неё. С инстинктивным, девчачьим страхом. Со стыдом.

«Я... буду выполнять задачи. Эффективнее.»

«Это уже входит в цену твоего существования, — отрезает он. — Это база. Я спрашиваю про надбавку. За дополнительные... услуги.»

Его рука поднимается, не касаясь её. Палец проводит по воздуху в сантиметре от её щеки. Она чувствует мурашки по коже.

«Информация — это сила, девочка. Силу я просто так не раздаю. Ты должна её заслужить. Или купить.» Его глаза темнеют. «У тебя нет крышек. Нет оружия. Есть только то, что ты есть.»

Настя глотает. Горло сухое. «Что ты хочешь.»

Это не вопрос. Это констатация.

Он ухмыляется. Широко, показывая жёлтые зубы. «Всё просто. Каждый день, после того как сделаешь основную работу, будешь приходить ко мне. И спрашивать. Каждый вопрос — твоя цена. А цена...» Он наконец касается её. Кончиком грубого пальца проводит по её нижней губе. Она вздрагивает. «Цена — твоё тело. На десять минут. Делаю что хочу. Как хочу. Ты не сопротивляешься. Ты даже... стараешься.»

Внутри всё обрывается. Ярость Виктора бьётся о стенки её черепа, немое, бессильное рычание. Это неприкрытое унижение. Сведение её к функции в другом, отвратительном ключе. Не солдата. Не инструмента. А игрушки. Удовольствия.

Но прагматик в нём уже считает. Информация равна выживанию. Десять минут в день против знаний, которые могут спасти жизнь. Тактика. Стратегия. Цена высока, но...

Её тело реагирует раньше сознания. Между ног пробегает тот самый предательский, тёплый спазм. Тот же, что и при смене цифр на браслете. Стыд заливает её лицо огнём.

Хозяин видит это. Видит вспыхнувшие щёки, чуть расширившиеся зрачки. Его усмешка становится шире. «Твоё тело уже соглашается. Оно умнее твоего упрямого башки. Ну что, Насть? Договорились?»

Она закрывает глаза. На секунду. Видит не подвал, а карту. Тактическую карту неизвестной территории. Белые пятна. Белые пятна убьют её. Убьют этот хрупкий сосуд, в котором он застрял.

Она открывает глаза. Смотрит ему прямо в лицо. В её взгляде — ледяная пустота, под которой клокочет вулкан.

«Договорились.»

Слово падает между ними как приговор.

«Умница, — он бьёт её по щеке, не сильно, почти ласково. От этого ещё противнее. — Тогда начинаем. Первый урок. Сила.»

Он указывает на пустой угол подвала, где валяется ржавая железная балка. «Подними. Десять раз. От груди.»

Настя подходит. Оценивает вес глазами. Для Виктора Громова — ерунда. Для этих тонких костей и девичьих мышц... Она наклоняется, хватает. Холодная, шершавая ржавчина впивается в ладони. Она напрягается, пытается поднять чистым усилием спины.

Не тут-то было. Мышцы дрожат, балка срывается, с грохотом падая на пол. Она отскакивает, задыхаясь. Унижение жжёт сильнее, чем напряжение в пояснице.

«Спина прямая, ноги согни, — командует он, не вставая. — Поднимай ногами, а не хребтом. Хочешь стать калекой?»

Она стискивает зубы. Пробует снова. Дрожит всем телом, но на этот раз балка отрывается от пола. Она поднимает её до пояса, потом, с рыком, выжимает над головой. Руки трясутся как в лихорадке. Один. Опускает. Два.

К пятому разу всё плывёт перед глазами. В мышцах — жгучая боль. Внизу живота — тупая, странная тяжесть. Браслет на запястье мерцает: 81%.

«Что за мутанты самые опасные в радиусе дня?» — выдыхает она на седьмом подъёме.

Хозяин смеётся. «Ага, сразу к главному. Цена, Насть. Сначала цена.»

Она опускает балку после десятого раза. Руки немеют. Она поворачивается к нему. В груди — холодная ярость. В животе — тот самый предательский жар. Она подходит. Молча. Её серые глаза пусты.

«Десять минут, — напоминает он, наслаждаясь моментом. — Начинай.»

Он не двигается. Ждёт. Она понимает. Это часть цены. Она должна начать сама.

Настя делает шаг. Ещё один. Теперь она в сантиметрах от него. Чувствует исходящий от него жар, запах пота, металла и мужской кожи. Её руки поднимаются. Пальцы находят пряжку его потрёпанных штанов. Дрожат. Металл холодный под подушечками.

Она расстёгивает. Молния идёт вниз с тяжёлым, грубым звуком. Он не помогает. Не мешает. Просто смотрит сверху вниз, и в его взгляде — спокойное, абсолютное владение ситуацией.

Штаны спадают на бёдра. И он там, перед ней. Уже возбуждённый, твёрдый, тёмный на фоне бледной кожи живота. Она видит вены, пульсацию. Чувствует исходящий от него животный, мускусный запах. Её желудок сжимается. Отвращение Виктора — острое, чистое. Но тело Насти отвечает иначе. Тот же тёплый спазм в низу живота, глубже, сильнее. Влага. Предательская, стыдная влага, смазывающая её внутри.

«Десять минут, — повторяет он тихо. — Не теряй время.»

Она опускается на колени. Холодный камень пола просачивается сквозь тонкую ткань её штанов. Она берёт его в руку. Кожа горячая, почти обжигающая. Натянутая, как бархат над сталью. Он тяжело дышит. Она чувствует его взгляд на макушке.

Она наклоняется. Закрывает глаза. Кончик её языка касается головки. Солоноватый вкус, специфический, мужской. Её собственное тело отвечает на этот вкус новым приливом тепла между ног. Она берёт его в рот.

Неловко. Слишком медленно. Она не знает, как это делается, у Виктора Громова не было такого опыта, не было этих нервных окончаний на языке, на нёбе. Но у тела Насти, у этого юного, испорченного тела, есть какая-то своя, грязная память. Её губы обхватывают его. Язык скользит по уздечке. И внутри неё всё сжимается от стыда и... чего-то ещё.

Он стонет. Низко, глубоко. Его рука опускается на её голову. Не давит. Просто лежит там, тяжёлая, владеющая.

«Так, — говорит он хрипло. — Так, девочка. Учись.»

Он начинает двигать бёдрами. Медленно. Входит глубже в её рот. Она давится, слёзы выступают на глазах. Отстраниться нельзя. Это цена. Она расслабляет горло, как может. Слюна стекает по её подбородку. Звук мокрый, неприличный. Он наполняет подвал.

Её мысли дробятся. Виктор кричит внутри, бьётся о клетку сознания. Это не должно происходить. Он — полковник. А она... она делает это. И её тело, её проклятое, предательское тело, отвечает. Тепло разливается из низа живота по всему животу. Соски затвердевают, натирая о грубую ткань рубахи. Между ног — мокро, пульсирует с каждым его движением.

Он ускоряется. Его рука сжимает её волосы. Не больно. Твёрдо. Контролируя ритм. Она уже не управляет процессом. Она просто принимает. Глаза закрыты. В ушах — её собственное прерывистое дыхание, его хриплые вздохи, влажные звуки.

Он выходит из её рта. Блестящий, мокрый от её слюны. «Достаточно.»

Он тянет её за руку, поднимает. Её колени дрожат. Он поворачивает её спиной к себе, прижимает к груди. Одна его рука обхватывает её тонкую талию, другая задирает ей рубаху. Холодный воздух подвала касается её оголённой спины, живота.

«Видишь?» — его губы у её уха. Он показывает ей браслет. Процент пляшет: 83%. «Моё побеждает. Твоя плоть это знает. Твоя кровь это знает.»

И она чувствует. Чувствует, как её матка, там внутри, где идёт та тихая, биологическая война, сжимается. Тёплой, глубокой, приходящей волной. Не болью. Удовольствием. Телесным, животным ликованием от доминирующей, сильной семени. Стыд сжигает её изнутри. Но волна — реальна.

Его рука скользит вниз, между её дрожащих ног, поверх ткани штанов. Находит там влажное пятно. Давит ладонью. Она вздрагивает, подавляет стон.

«Всё твоё нутро уже за меня, — шепчет он. — Твой упрямый мозг последним сдастся.»

Он стаскивает с неё штаны одним резким движением. Воздух холодный на её голой коже. Он прижимает её к краю грубого стола. Дерево впивается в её живот. Его руки раздвигают её бёдра. Она висит на локтях, лицо прижато к столешнице. Глаза широко открыты, но она ничего не видит.

Он входит с одного толчка. Глубоко. До самого конца. Она кричит. Коротко, отрывисто. Не от боли — от шока. От заполненности. Он широкий, он растягивает её, и её собственное предательское тело тут же приспосабливается, обволакивает его влажной, горячей плотью.

Он не двигается несколько секунд. Просто держит её там, насаженной на себя. Дышит ей в шею. «Чувствуешь? Вот кто в тебе хозяин.»

Потом он начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок вбивает её в стол. Каждый уход — заставляет внутренности сжиматься в пустом, жалком поиске. Звук хлюпающий, откровенный. Запах их тел смешивается — его пот, её возбуждение.

Она не может отключиться. Каждое ощущение бьёт в мозг с пугающей ясностью. Трение внутри. Грубость его рук на её бёдрах. Жар, поднимающийся от самого её центра, растекающийся по конечностям. Её собственные тихие, предательские всхлипы с каждым его движением.

Он меняет угол. Находит что-то. Точку. И её тело взрывается белым светом. Спазм прокатывается по животу, вырывает из горла высокий, девчачий стон, которого она не узнаёт. Это не оргазм. Это что-то другое. Глубже. Биологическая капитуляция.

«Вот, — хрипит он, чувствуя её внутреннюю дрожь. — Вот оно. Признание.»

Он ускоряется. Его движения становятся резче, жёстче. Он теряет контроль. Его пальцы впиваются в её бёдра. Его дыхание срывается. Она чувствует, как он набухает внутри, пульсирует.

Он выдёргивает себя из неё в последний момент. Горячее семя бьёт ей по пояснице, ягодицам, стекает по ногам. Он тяжело дышит, прислонившись к её спине.

Тишина. Только их дыхание. Пахнет сексом и победой.

Он отступает. Штаны его уже застёгнуты. Он смотрит на неё. Она всё ещё лежит на столе, дрожа, обнажённая, испачканная в нём.

«Время вышло, — говорит он спокойно. — Вопрос был про самых опасных мутантов.»

Она медленно сползает со стола. Ноги не держат. Она хватается за край. Поднимает на него глаза. В них нет слёз. Только ледяная, выжженная пустота.

«Говори.»

«Пчёлы-плотники, — начинает он, как будто докладывает о погоде. — Размером с собаку. Гнёзда в сухих деревьях. Яд парализует на час. Этого часа им хватает, чтобы отложить яйца в любую дырку, какую найдут. Дальше — скорпионы-броненосцы. Панцирь пули не берёт. Жало пробивает кирпич. Любят влажные места. Туннели.»

Он делает паузу, давая информации осесть.

«И короли. Мутировавшие медведи. Рост под три метра. Умные. Охотятся стаей. Их не убить, только отогнать. И да, — он смотрит на её браслет. — Они тоже ищут самок. Любых. Для оплодотворения. Их семя... агрессивное. Выживает любое другое.»

Она кивает. Медленно. Впитывает. Превращает унижение в данные. Страх — в тактические схемы.

«Спасибо, — говорит она хрипло. Голос чужой.

Он фыркает. «Завтра — следующий вопрос. И следующая цена. Уберись.»

Он уходит в дальний угол подвала, оставляя её одну. Она стоит, голова опущена. Семя на её коже начинает остывать, липнуть. Внутри, в глубине, тепло ещё пульсирует. Браслет показывает 85%.

Она вытирается тряпкой. Одевается. Движения механические, точные. Внутри Виктор Громов молчит. Не потому что сломлен. Потому что перегруппировывается. Он смотрит на карту, которую только что начал заполнять. Ценой крови, пота и этого липкого, тёплого стыда.

Он знает врагов. Теперь нужно найти оружие.

Она стоит посреди подвала, и её тело — это поле боя. Мышцы ноют от непривычной нагрузки, от толчков, которые только что вбивали её в стол. Кожа липкая от высыхающего семени. Внутри пульсирует тёплое, стыдное признание поражения. Но в голове, в той части, где живёт Виктор Громов, включается холодный, методичный свет.

Тренировки. Базовые. Сейчас.

Она отодвигает стол к стене, расчищая пространство на земляном полу. Движения резкие, с военной чёткостью, но тело отзывается слабостью, дрожью в тонких коленях. Она игнорирует это. Игнорирует влажность между ног, тянущее ощущение внизу живота. Она фокусируется на дыхании. Глубокий вдох. Выдох.

Начинает с отжиманий. Классическая постановка рук, корпус в струну. Её руки, тонкие, с голубыми прожилками вен на запястьях, гнутся на первом же движении. Локти дрожат. Она падает грудью на холодную землю. Внутри вспыхивает ярость. Ярость шестидесяти шестилетнего полковника на это хрупкое, девичье тело.

«Чёрт. Чёрт!» — её голос, писклявый от напряжения, рвётся в тишине подвала.

Она отталкивается, становится на колени. Не отжимания. Планка. Упирается локтями и носками в пол. Живот втянут, спина прямая. Секунда. Две. Мышцы кора, которых, кажется, не существует, загораются огнём. Дрожь прокатывается по всему телу. Она смотрит в точку на земле перед собой. Считает. Десять секунд. Пятнадцать. Пот льётся по вискам, смешиваясь с грязью.

Двадцать секунд. Её предаёт не сила. Дыхание. Оно сбивается, становится частым, паническим. Лёгкие этой девочки малы, неразвиты. Она падает, ударяясь плечом о землю, и лежит, задыхаясь. Глаза зажмурены. Унижение жжёт сильнее, чем жгут мышцы.

Но Виктор не позволяет остановиться. Он заставляет это тело подняться. Приседания. Руки за головой. Медленно вниз. Бёдра дрожат. Ягодицы, ещё чувствительные, ещё помнящие шлепки и хват его рук, горят. Она делает пять. Шесть. На седьмом её ноги подкашиваются, и она оседает на пол.

Она сидит, обхватив колени, и дышит, дышит, пытаясь загнать в лёгкие больше воздуха. Взгляд падает на браслет. 85%. Цифры не меняются. Они просто висят там, немое обвинение. Его семя побеждает. Её тело празднует эту победу тёплыми спазмами где-то в самой глубине.

«Предатель, — шепчет она хрипло, глядя на свои тонкие запястья. — Всё ты — предатель.»

Но даже эта ненависть — инструмент. Она поднимается. Находит у стены пустое ведро. Наполняет его доверху землёй и мелкими камнями. Берёт в руки. Тяжело. Мускулы её плеч кричат от протеста. Она начинает поднимать его к груди, как гирю. Медленно. Контролируя. Каждое движение — это изучение новых пределов, новой карты слабостей.

Она тренируется до тех пор, пока в глазах не начинает темнеть, а в ушах — не звенит. Пока кислота в мышцах не становится единственным, что она чувствует, заглушая стыд, заглушая память о его руках. Она падает на колени перед ведром, и её тошнит. Выворачивает пусто. В желудке лишь глоток грязной воды с утра.

Лежит на боку, щекой прижавшись к холодной земле. Сердце колотится где-то в горле. Она слушает его стук. Слушает тишину подвала. Где-то капает вода. Где-то скребётся что-то маленькое в стене.

«Информация, — думает она, и это мысль Виктора, ясная и холодная, как сталь. — Получена. Цена уплачена. Тренировка начата. Следующий этап — разведка. Оружие.»

Но оружия здесь нет. Только стол, пара ящиков, грубая кровать из досок и тряпья в углу, где спит Хозяин. Она подползает к ящикам. Открывает первый. Тряпки. Ржавые гвозди. Пусто. Второй ящик тяжелее. Она с усилием отодвигает крышку.

Книги. Старые, потрёпанные, пахнущие плесенью и пылью. Она вытаскивает одну. Обложка оторвана. Страницы пожелтели. Это учебник. По биологии. Она листает его. Диаграммы клеток, схемы экосистем. Всё про старый мир. Бесполезно. Она откладывает.

Следующая книга — блокнот. Самодельный, из сшитых листов. На первой странице — грубые карандашные наброски. Мутанты. Она узнаёт очертания пчелы-плотника, скорпиона. Под рисунками — пометки: «Яд — паралич 50-60 мин. Гнездо — сухая сосна у Красного оврага. Атакуют свет/шум.»

Это его почерк. Хозяина. Разведданные.

Она листает дальше. Схемы местности. Обозначения источников воды, завалов, «цветущих» зон с странной растительностью, отмеченных как «яд/излучение». Она впитывает это. Каждая страница — кусок пазла этого нового ада.

И вот она находит то, что искала. Схема, помеченная «Арсенал». Не здесь, в подвале. Где-то на поверхности. Здание, похожее на старый магазин, с крестом. Аптека? Рядом пометка: «Зачищено. Ловушки на месте. Осторожно — «шептуны» в подвале.»

«Шептуны». Незнакомое слово. Новый враг.

Она закрывает блокнот, кладёт его точно на место. Информация у неё в голове теперь. Карта. Цель.

Шум из дальнего угла заставляет её вздрогнуть. Хозяин поворачивается на своей кровати, издавая хриплый звук. Он не просыпается. Она замирает, не дыша, наблюдая. Его спина, покрытая шрамами и татуировками, медленно поднимается и опускается.

Она отползает назад, к своему углу. Садится, прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Мышцы теперь гудят приятной, знакомой болью. Болью усилия, а не насилия. Маленькая победа.

Она смотрит на свои руки. Они всё ещё дрожат. Но теперь это дрожь усталости, а не чистого страха. Она сжимает их в кулаки. Маленькие, белые кулачки. Смешно. Жалко.

«Сила не в мышцах, — вспоминает она старую, армейскую максиму. — Сила в голове. В знании. В готовности заплатить цену.»

Цену она уже начала платить. Дорого.

Она закрывает глаза. В темноте за веками проносятся образы. Пчёлы размером с собаку. Скорпионы, пробивающие кирпич. Короли-медведи, ищущие самок. И его лицо. Хозяина. Его руки. Его голос: «Ты моя.»

Её рука непроизвольно опускается на живот. Он плоский, мягкий. Но внутри... внутри идёт война. Она чувствует лёгкое, едва уловимое движение. Не ребёнка. Что-то другое. Быстрое, чуждое. Один из эмбрионов. Насекомого? Зверя? Его?

Она резко убирает руку, как от огня. Дыхание снова сбивается. Не сейчас. Не сейчас паника.

Она открывает глаза и смотрит на единственную лампочку под потолком. Она горит тускло, питаясь от какого-то старого аккумулятора. Свет жёлтый, больной. В этом свете её собственная тень на стене выглядит искажённой, огромной и хрупкой одновременно.

«Завтра, — думает она. — Завтра следующий вопрос. Следующая цена.»

Она знает, о чём спросит. Она должна спросить про «шептунов». Про то, что в подвале аптеки. Но цена... Цена будет та же. Десять минут. Его неограниченный доступ к этому телу, которое уже начинает помнить его прикосновения не только с ужасом, но и с этой предательской, биологической отзывчивостью.

Ночь за стенами подвала длинная и тихая. Лишь изредка доносится отдалённый вой, не похожий ни на волка, ни на человека. Она не спит. Она сидит, прислонившись к стене, и тренирует дыхание. Глубокий вдох на четыре счёта. Задержка. Медленный выдох. Снова. И снова.

Она тренирует взгляд. Выбирает точку на противоположной стене. Считает трещины в камне. Запоминает расположение каждой тени от ящиков. Составляет карту помещения в голове с закрытыми глазами. Выходы. Укрытия. Потенциальное оружие. Ведро с землёй. Ржавый гвоздь в полу. Осколок стекла, припорошённый пылью в углу.

Когда первые серые полосы света начинают пробиваться через щель под потолком, обозначая вход-лаз, её тело измучено, но разум ясен. Остёр, как тот осколок стекла.

Хозяин просыпается с хриплым кряхтением. Он садится на кровати, потягивается. Его взгляд сразу находит её. Она уже стоит, лицо вымыто тряпкой, волосы поправлены, одежда по возможности приведена в порядок.

Он смотрит на неё несколько секунд. Видит бледность, тёмные круги под глазами. Видит иное — прямоту взгляда, собранность в плечах.

«Выспалась, хозяйка?» — его голос грубый от сна.

Она не отвечает. Она ждёт.

Он встаёт, подходит. Его запах — сон, пот, мужчина — заполняет пространство вокруг. Он останавливается перед ней, заслоняя тусклый утренний свет.

«Вопрос есть?» — спрашивает он, и в его глазах мерцает знакомый, хищный интерес.

«Есть, — говорит она, и её голос не дрожит. Он низкий, ровный. Голос солдата, докладывающего обстановку. — Кто такие «шептуны»? И что в подвале аптеки на твоей карте?»

Уголок его рта дёргается в подобии улыбки. Он медленно обводит её взглядом, с головы до ног, будто оценивая товар. Её кожа покрывается мурашками под этим взглядом, но она не отводит глаз.

«Два вопроса, — тихо замечает он. — Двадцать минут.»

Она глотает. Кивает. Одним резким движением.

«Шептуны, — начинает он, не отрывая от неё взгляда. — Это не мутанты. Это люди. Бывшие. Те, кто слишком долго дышал спорами грибов с розовых полей. Их разум съеден. Они живут в темноте. Шуршат. Шепчут обрывки слов. Нападают стаями. Тихими. Цепляются. Кусают. Не чтобы убить. Чтобы заразить. Чтобы ты стала такой же.»

Он делает паузу, давая ей представить.

«А в подвале аптеки... Там склад. Медикаменты. Старые. Радиационные, большинство. Но есть кое-что полезное. Антибиотики. Обезболивающее. И оружие. Газовые баллончики. Скальпели. Кислота.» Он усмехается. «И да. Там же и живут шептуны. Гнездо. Я зачистил верх, но вниз не спускался. Ловушки на лестнице поставлены мной. Для других.»

Он замолкает. Взгляд его тяжёл, как физическая тяжесть.

«Информация дана, — говорит он. — Пора платить.»

Он указывает взглядом на середину комнаты. Туда, где на земляном полу ещё видны следы её падений, следы её пота.

«Становись. На колени.»

Она опускается на колени. Холод земли просачивается сквозь тонкую ткань штанов, сразу же заставляя её коченеть. Она не смотрит на него. Смотрит на его пояс. На потёртую кожу ремня, на металлическую пряжку, тусклую в жёлтом свете лампочки.

Её руки поднимаются. Пальцы — тонкие, бледные, с коротко обгрызенными ногтями — находят пуговицу на его брюках. Они дрожат. Не от страха теперь. От ярости. От унизительной, всепоглощающей ярости Виктора, запертой в этих хрупких костях. Она расстёгивает пуговицу. Медленно. Звук ширинки — резкий, рвущий тишину.

Он не помогает. Стоит, расставив ноги, глядя поверх её головы куда-то в стену, будто наблюдает за чем-то невероятно интересным. Его дыхание ровное, глубокое.

Она стягивает с него брюки и поношенное бельё. Его член уже полувозбуждён, тяжёлый, тёплый на прохладном воздухе подвала. Он пахнет кожей, потом, им. Запах, который это тело уже начало узнавать.

«Десять минут на вопрос, — напоминает он голосом без эмоций. — Два вопроса. Не торопись.»

Она наклоняется. Закрывает глаза. Её губы прикасаются к горячей коже. Она чувствует пульсацию вены. Солёный вкус. Она берёт его в рот, стараясь контролировать рвотный рефлекс, отстраняясь мысленно, уходя в тот угол разума, где ещё живёт полковник, наблюдающий за унижением своего поста.

Но тело — тело Насти — не отстраняется. Оно реагирует. Тепло разливается по её низу живота, предательское, влажное. Слюна обильно наполняет рот, облегчая движение. Её язык сам находит ритм, очерчивает форму, учится на ходу тому, что нравится. Она слышит, как его дыхание становится чуть громче, чуть прерывистее.

Он кладёт руку ей на затылок. Не давит. Просто лежит там, тяжёлая ладонь, напоминание о том, кто здесь главный. Его пальцы вплетаются в её светлые волосы.

Она работает. Минуты тянутся, каждая — отдельная вечность. Челюсть ноет. Слёзы от напряжения выступают в уголках глаз. Но она не останавливается. Солдат выполняет задачу. Даже такую. Особенно такую.

Он начинает двигать бёдрами, чуть-чуть, задавая более жёсткий темп. Она принимает его глубже, подавляя спазмы в горле. Звуки становятся влажными, неприличными, громкими в каменной тишине подвала.

«Всё, — хрипит он внезапно, и его пальцы сжимаются в её волосах. — Глотай.»

Она не успевает даже понять. Горячая, горьковатая жидкость ударяет ей в горло. Она давится, кашляет, но глотает. Судорожно. Ещё раз. Он держит её, пока не кончит, пока последние толчки не стихнут у неё на языке.

Он отпускает её. Она откатывается, согнувшись пополам, давясь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Слёзы текут по её щекам сами собой. От физического дискомфорта. Только от него.

Он застёгивает штаны, глядя на неё сверху вниз. Его лицо непроницаемо.

«Первые десять минут прошли, — говорит он. — Осталось ещё десять. За второе нарушение.»

Она поднимает на него мокрые от слёз глаза, не понимая.

«Ты лазила по моим вещам. По блокноту. Я всё вижу, девочка. Ничего здесь не происходит без моего ведома.» Его голос низкий, опасный. «За это — наказание. Ложись. На стол. Животом вниз.»

Ледяная волна прокатывается по её спине. Она медленно поднимается с колен, ноги одеревенели. Она подходит к грубому деревянному столу, упирается в него ладонями. Дерево холодное, шершавое.

«Штаны вниз. До колен.»

Она повинуется. Тонкая ткань скользит по её бёдрам, обнажая ягодицы, бледные, почти сияющие в полумраке. Воздух холодит кожу.

Он подходит сзади. Она слышит, как он что-то ищет среди хлама. Слышит лязг металла. Он возвращается с длинным, плоским куском ремня от какой-то старой сумки.

Первый удар обрушивается без предупреждения. Острая, жгучая боль рассекает тишину и её кожу одновременно. Она вскрикивает — коротко, по-детски пронзительно.

«Молчи, — говорит он. И бьёт снова. И снова.

Боль разгорается полосами. Горячая, живая. Она впивается пальцами в края стола, суставы белеют. Внутри Виктор кричит от бессилия. А тело Насти... тело отвечает на боль приливом крови, странным, жутким возбуждением. Она чувствует, как между её ног становится влажно, как будто эта боль — просто другая форма прикосновения.

Удары прекращаются. Её задница пылает, пульсирует. Она дышит, захлёбываясь, прижавшись лбом к дереву.

Потом она чувствует его пальцы. Не на повреждённой коже. Ниже. Между её ягодиц. Прикосновение неожиданное, исследующее.

Она напрягается всем телом. «Нет...» — вырывается у неё шёпот.

«Молчать, — повторяет он, и палец, смазанный чем-то жирным и холодным (она понимает — это остатки жира с куска мяса), упирается в её анальное отверстие. — Это тоже часть цены. И часть наказания.»

Он вводит палец. Медленно, неумолимо. Боль от порки смешивается с новым, незнакомым, растягивающим ощущением. Она стонет, пытаясь выгнуться, но его другая рука тяжело ложится ей на спину, прижимая к столу.

Он двигает пальцем. Вперёд-назад. Сначала один. Потом, с добавлением большего количества жира, второй. Растягивая, готовя. Это не только больно. Это ещё и унизительно. Это интимно до ужаса. И её тело, её предательское тело, начинает подстраиваться, принимать, выделять собственную смазку, смешивая её с жиром.

«Видишь? — его голос прямо у её уха, горячее дыхание. — Всё в тебе может служить. Всё может быть моим.»

Он убирает пальцы. Слышен звук расстёгивающейся ширинки. Потом прикосновение чего-то большего, тупого, горячего. Головки его члена, уже снова твёрдого.

Он упирается. Давит. «Расслабься, — приказывает он. — А то будет больно.»

Она не может расслабиться. Всё внутри неё сжато в тугой, панический узел. Он настойчиво толкает. Проходит первое сопротивление сфинктера с резкой, рвущей болью.

Она кричит. Коротко, отчаянно. Пальцы царапают дерево.

Он входит полностью. Медленно, заполняя её, растягивая настолько, что ей кажется — она лопнет. Боль жгучая, незнакомая, глубокая. Глубже, чем когда-либо. Она задыхается, слёзы текут ручьями.

Он замирает, давая ей привыкнуть. Его руки лежат на её раскалённых от порки ягодицах.

«Вот так, — бормочет он. — Вот так.»

И он начинает двигаться. Медленно сначала. Каждое движение — новый шквал боли, смешанной с чем-то ещё. С давлением. С заполненностью. С чувством абсолютной, тотальной подчинённости. У неё нет здесь ничего своего. Даже эта, самая сокровенная часть её — его.

Ритм учащается. Боль притупляется, превращаясь в глубокое, интенсивное трение. Он хватает её за бёдра, притягивая к себе на каждый толчок. Звук его кожи, шлёпающей о её кожу, звук его тяжёлого дыхания, её сдавленных стонов.

И снова это происходит. Сквозь боль, сквозь унижение, из самой глубины её низа живота поднимается тёплая, позорная волна. Не удовольствие. Нечто иное. Биологическая капитуляция. Признание поражения каждой клеткой. Её киска, неприкосновенная в этот раз, пульсирует и намокает, будто завидуя.

Он рычит, его движения становятся резкими, беспорядочными. Он вгоняет в неё себя до конца, и она чувствует новый, внутренний толчок, горячую жидкость, заполняющую её ещё глубже, туда, куда она и представить не могла.

Он замирает, тяжело дыша, всем весом навалившись на неё. Потом медленно выходит. Она чувствует, как что-то тёплое и липкое вытекает из неё по внутренней стороне бедра.

Он отступает. Поправляет одежду.

«Двадцать минут, — говорит он, голос хриплый, но уже деловой. — Цена уплачена. Вопросы закрыты.»

Она не двигается. Лежит на столе, дрожа всем телом, с опущенными штанами, с горящими щеками, с пустотой и болью внутри, которая уже начинает превращаться в странное, остывающее онемение.

«Приберись, — говорит он, поворачиваясь к своей кровати. — И запомни. Боль — это урок. Больше не лезь, куда не следует.»

Он ложится, отворачивается.

Она медленно сползает со стола. Её ноги едва держат. Она подтягивает штаны. Ткань больно трётся об обожжённую кожу. Она чувствует, как его семя вытекает из неё, смешиваясь с жиром и её собственными соками.

Она стоит посреди комнаты, опустошённая. Больше не полковник. Не солдат. Даже не Настя. Просто сосуд. Орудие. Территория, на которой идёт война. Война снаружи. Война внутри её утробы. И теперь — война в этом новом, захваченном месте её тела.

Она подходит к ведру с водой, отливающей странным розоватым отблеском. Моет лицо. Руки. Потом, отвернувшись от него, осторожно, скрытно, подмывается. Вода холодная, как лёд.

Она возвращается в свой угол. Садится на одеяло. Боль внутри постепенно стихает, оставляя после себя глубокую, ноющую пустоту и чувство... чистоты? Нет. Чёткости. Как будто все иллюзии были выбиты из неё вместе с болью.

Она смотрит на свои руки. Они не дрожат. Она сжимает их в кулаки. Маленькие. Бесполезные.

Но разум... Разум работает. Холодно, ясно. Она заплатила. Дважды. Она получила информацию. О шептунах. Об аптеке. О ловушках.

Она знает, где находится арсенал. И знает, что охраняет его.

Она закрывает глаза. В темноте она видит не его лицо. Не боль. Она видит лестницу в подвал. Видит скальпели. Кислоту. Газ.

Она открывает глаза. Смотрит на его спину. Он спит или притворяется.

Война продолжается. Но теперь у неё есть карта. И она начинает понимать правила этого нового, ужасного поля боя.

Цена будет расти. Она это знает. Но и её понимание тоже растёт. С каждым унижением. С каждой болью. С каждой каплей семени, выигрывающей войну в её утробе.

Она ложится на бок, подтягивая колени к груди. Тело ноет, плачет. Но внутри, в самой глубине, где ещё тлеет уголь воли Виктора Громова, рождается новый, холодный огонь. Не ярости. Расчёта.

Завтра она снова пойдёт за водой. Завтра она снова будет тренироваться. А потом... Потом, возможно, она найдёт способ заплатить другую цену. Не свою.

Звук пришёл не сверху, не с лестницы. Он пришёл снаружи, сквозь толщу земли и камня — глухой, скребущий удар во входную дверь подвала. Как будто что-то большое и тяжёлое навалилось на неё всем весом.

Настя замерла, дыхание застряло в горле. Её тело, только что начавшее погружаться в немеющее забытьё, снова натянулось струной. Все внутренние раны, все боли мгновенно стали острыми, кричащими сигналами тревоги.

Хозяин на кровати не пошевелился. Но его дыхание изменилось — стало тише, контролируемее. Он не спал.

Ещё один удар. Громче. Дерево входной двери скрипнуло под давлением. Посыпалась мелкая пыль с потолка.

«Не двигайся, — его голос прозвучал из темноты, низкий и абсолютно спокойный. — Не дыши громко.»

Она прижала кулаки ко рту, заставляя лёгкие работать медленно, поверхностно. Взгляд прилип к прямоугольнику двери в дальнем конце подвала. Там было темно. Но что-то было там.

Тишина растянулась на минуту. Две. В ушах звенело от напряжения.

Потом — новый звук. Не удар. Скребок. Металл о дерево. Медленный, исследующий. Будто что-то пробовало найти щель, зацепку. Потом присоединилось сопение. Влажное, хриплое. Оно втягивало воздух с той стороны двери, шумно, как насос.

Оно учуяло.

Хозяин бесшумно поднялся с кровати. В слабом свете лампы Настя увидела, как его силуэт скользнул к стене, где висело ружьё. Он снял его с крючка, движение плавное, отработанное. Зарядил. Щёлк затвора прозвучал громче любого удара.

Сопение за дверью прекратилось. Наступила мёртвая тишина.

Потом — яростный, бешеный рёв. И град ударов. Дверь затряслась в косяке. Казалось, её вот-вот вырвет с корнем. Сверху посыпалась штукатурка.

Хозяин прицелился в центр двери. Его лицо было каменной маской. «Готовься, — бросил он ей, не отрывая глаз от цели. — Если прорвётся — беги к лестнице вниз. В арсенал. Дверь там железная. Запрись.»

«Что... что это?» — её собственный голос показался ей писком мыши.

«Кабан. Мутант. Крупный. Злой. И сейчас он голоден.»

Дверь прогнулась внутрь. В щели между досками блеснуло что-то тёмное и мокрое — рыло, усыпанное бородавками. Чёрные, крошечные глаза свирепо блестели в темноте.

Хозяин выстрелил.

Грохот в замкнутом пространстве оглушил. Настя вскрикнула, зажала уши. Дверь вздрогнула, от мутанта донёсся визгливый рёв боли и ярости. Но он не отступил. Удар стал ещё яростнее. Одна из досок треснула с сухим хрустом.

«Чёрт, — проворчал Хозяин, перезаряжая ружьё. — Шкура толстая.»

Он выстрелил ещё раз. И ещё. Каждый выстрел — оглушительный удар по барабанным перепонкам, каждое попадание — новый бешеный вопль и новый шквал ударов. Воздух наполнился едким запахом пороха, пыли и дикого, звериного визга.

Внезапно удары прекратились. Наступила тишина, звенящая в ушах. Только тяжёлое, хриплое дыхание Хозяина и её собственное, частое, как у загнанного зверька.

За дверью послышалось шарканье, тяжёлое падение тела на землю. Потом — слабый, затихающий хрип.

Хозяин не опускал ружья ещё должную минуту. Потом медленно, осторожно подошёл к двери, прильнул глазом к щели.

«Готов, — произнёс он наконец. Отставил ружьё, прислонив к стене. Его руки дрожали от отдачи, но лицо оставалось непроницаемым. — Три попадания в голову. Хватило.»

Он повернулся к ней. В его взгляде не было облегчения. Была холодная оценка. «Ты. Подойди.»

Она заставила ноги двигаться. Подошла, стараясь не смотреть на треснутую, иссечённую пулями дверь.

«Видела?» — спросил он.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

«Это — мир. Он не спит. Он всегда ждёт у двери. Иногда дверь держит. Иногда — нет.» Он взял её за подбородок, грубо заставил посмотреть на повреждения. «Моя дверь держала. Потому что я её сделал. И потому что я стреляю. Твоя бы не выдержала и одного удара. Поняла?»

«Поняла, — прошептала она.

«Хорошо. Теперь слушай дальше. Труп там, на улице. Большой. Падальщики слетятся на него через час, может, два. Значит, нам нужно его обработать. Быстро.»

Он отпустил её, пошёл к груде ящиков, начал что-то искать. «Мясо кабана — жёсткое, но съедобное. Шкура — грубая, но для починки обуви или уплотнений сойдёт. Клыки... клыки можно обменять.»

Он вытащил длинный, зазубренный нож и точильный брусок. Сел, начал методично править лезвие. Скребущий звук заполнил подвал.

«Ты пойдёшь со мной, — заявил он, не глядя на неё. — Будешь таскать, держать, светить. И смотреть. Учиться. Это не будет частью твоей обычной работы. Это — экстренная ситуация. И за мою защиту и за знания, которые получишь сейчас, ты заплатишь отдельно. Позже.»

Лезвие ножа блеснуло в свете лампы. Острое, как бритва.

«Согласна?» — на этот раз он поднял на неё глаза. В них не было вопроса. Был приказ и ожидание подтверждения.

Внутри всё сжалось. Отдельно. Позже. Цена ещё не названа, но она висела в воздухе, тяжёлая и неизбежная. Но он был прав. Дверь держалась. Он стрелял. А она лежала и дрожала в углу.

Воля Виктора Громова, та самая, что разжигала холодный огонь расчёта, снова подняла голову. Солдат идёт туда, где опасность. Солдат изучает врага. Даже мёртвого.

«Согласна, — сказала она, и голос звучал чуть твёрже.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Что-то вроде одобрения. «Одевайся теплее. На улице ветрено. И возьми тот фонарь, что на полке. Проверь, работает.»

Она кивнула, повернулась к своим вещам. Надела поверх рваной одежды ещё один грубый свитер, слишком большой для неё. Подошла к полке, взяла фонарь. Кнопка щёлкнула, луч света, тусклый и жёлтый, ударил в стену.

Хозяин встал, подошёл к двери. Взял тяжёлый железный засов. «Когда выйдем, не отходи от меня дальше чем на два шага. Свети под ноги и по сторонам. Не в глаза. И если услышишь или увидишь что-то — сразу говори. Тихо.»

Он отодвинул засов. Звук металла был громким в тишине. Потом он потянул повреждённую дверь на себя, преодолевая сопротивление погнутых петель.

Ворвался ночной воздух. Холодный, колкий, несущий запахи крови, пыли и чего-то дикого, мутантского. Настя инстинктивно сморщила нос.

«Пошли, — сказал Хозяин и шагнул в темноту.

Она последовала, прижав фонарь к груди, луч дрожал у её ног. Сердце колотилось где-то в горле. Но ноги шли. Шли следом за ним.

Снаружи было ещё темнее, чем она помнила. Небо затянуто плотной пеленой, ни звёзд, ни луны. Только ветер, гуляющий среди руин, да далёкие, непонятные звуки.

В двух метрах от порога лежало Оно.

Кабан-мутант был размером с небольшого медведя. Бочкообразное тело, покрытое щетиной, слипшейся от грязи и теперь — от тёмной, почти чёрной крови. Голова была огромной, с короткой, мощной шеей. Рыло, усыпанное наростами, было разворочено в клочья — там поработали пули. Из трёх широких ран сочилась кровь. Один клык, длинный и изогнутый, как кривой нож, был сломан. Крошечные чёрные глаза смотрели в никуда, стеклянные.

Хозяин без лишних слов подошёл, ткнул ногой в бок. Труп не шелохнулся. «Свети сюда, — приказал он, вставая на колено рядом с головой.

Она направила луч. Дрожащая рука выхватывала из темноты жуткие детали: разорванное ухо, покрытое шрамами, остатки ошейника из толстой кожи, вросшего в шею — кто-то пытался приручить этого зверя или держал на цепи. Рядом с телом земля была взрыта копытами — он бился в агонии.

Хозяин взял нож. Без колебаний, одним точным, сильным движением вонзил его в основание шеи, начал резать. Звук был влажным, резким. Настя отвела взгляд, желудок сжался.

«Смотри, — его голос прозвучал резко. — Если будешь блевать — блюёшь в сторону. Но смотри. Это твоя еда. Твоя шкура. Твоя жизнь.»

Она заставила себя смотреть. Видела, как он, работая локтями, отделяет голову от туши. Как вспарывает брюхо, выпуская наружу клубы пара и резкий запах внутренностей. Его руки двигались уверенно, знающе, не брезгуя, не останавливаясь. Это была работа. Грязная, кровавая, необходимая.

«Держи, — он протянул ей отрезанную голову, взяв её за остаток уха. — Тяжело не будет. Отнеси к двери, положи.»

Она отшатнулась. Голова... Она была огромной. Кровь капала с места разреза.

«Настя, — произнёс он её имя, и в нём прозвучала сталь. — Возьми.»

Она глубоко вдохнула. Внутри что-то переключилось. Не Настя-девочка. Полковник Громов, принимающий трофей. Она вытянула руки. Он грузно положил голову ей на ладони. Она была тёплой, почти горячей, и невыносимо тяжёлой. Кровь тут же залила её пальцы, потекла по рукавам.

Она повернулась, пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом. Запах крови, звериный, медный, ударил в нос. Но она донесла. Аккуратно, как могла, положила у порога.

Когда вернулась, Хозяин уже снимал шкуру, оттягивая её от тушки длинными полосами. Мышцы под ней были тёмно-красными, жилистыми.

«Молодец, — бросил он, не отрываясь от работы. — Теперь таскай куски. Я буду резать, ты — носить к двери. Быстро.»

Он отрезал окорок, огромный кус мяса на кости, и протянул ей. Она взяла, почувствовав, как мышцы спины напряглись под непосильной ношей. Отнесла. Вернулась. Снова.

Они работали молча, в ритме, который он задавал. Разрезы. Передача. Её шаги туда-обратно по холодной земле. Её руки, одежда, лицо — всё было в крови. Она чувствовала её липкую теплоту, слышала, как ветер застывает на её щеках, покрывая кровь тонкой ледяной коркой.

Она не думала. Она выполняла. Носила. Дышала ртом, чтобы не чувствовать запаха. Смотрела под ноги, чтобы не споткнуться. И с каждым куском, с каждым выполненным приказом, внутри что-то крепло. Неприятное. Жёсткое. Практичное.

Наконец, от туши осталась лишь груда внутренностей на земле да лужа крови. Хозяин встал, вытер нож о штаны. Осмотрел свою работу, потом её. «Всё. Заносим внутрь. Сначала мясо. Потом шкуру. Голову в последнюю очередь.»

Они вдвоём, тяжело дыша, занесли добычу в подвал. Сложили в дальнем углу, на брезенте. Воздух внутри мгновенно пропитался запахом свежей крови и сырого мяса.

Хозяин закрыл дверь, задвинул засов. Повернулся к ней. Она стояла посреди комнаты, вся перемазанная, дрожащая от усталости и холода, с пустым фонарём в руке.

Он долго смотрел на неё. Потом кивнул, один раз. «Неплохо. Не упала. Не заплакала. Не обделалась.»

Это была высшая похвала, на которую он был способен.

«Теперь мойся, — сказал он, указывая на ведро. — Всё. Тщательно. Потом спи. Завтра будем разделывать и солить.»

Он пошёл к своей кровати, снова начал чистить ружьё.

Она подошла к ведру. Вода была ледяной. Она смывала кровь с рук, с лица. Розоватая жидкость стекала на пол. Она сняла свитер, промокнула им самые грязные места на одежде. Тело ныло в каждой мышце, в каждом суставе. Но внутри была странная, пустая лёгкость. Как после тяжёлого, но выполненного задания.

Она посмотрела на груду мяса в углу. Еда. Запас. Ресурс. Она помогла его добыть.

Потом её взгляд упал на Хозяина. Он сидел, склонившись над ружьём, его спина была к ней. Защитник. Дверь. И цена, которую ещё предстоит заплатить.

Она вылила грязную воду в сточную ямку, поставила ведро на место. Вернулась в свой угол. Легла. Запах крови всё ещё стоял в ноздрях, смешиваясь с запахом сырой земли и пороха.

За дверью, в ночи, послышался отдалённый вой. Потом ещё один, с другого направления. Падальщики. Они пришли на запах. Но дверь была закрыта. Засов задвинут.

Настя закрыла глаза. Внутри неё, в тёплой, тёмной глубине, что-то шевельнулось. Не больно. Просто... движение. Жизнь, растущая в условиях войны. Его жизнь. И жизнь других.

Она положила руку на плоский, ещё не изменившийся живот. Ждала. Ничего. Только тихий гул собственной крови в ушах.

Война снаружи ненадолго отступила от порога. Война внутри продолжала тихую, неумолимую работу. А она лежала между ними, вся в крови и в расчёте, и училась дышать в такт этому новому, ужасному миру.

Она лежала, слушая, как он разбирает и собирает своё ружьё. Металлический лязг, скрежет чистящего стержня, тихие проклятия, когда что-то не становилось на место с первого раза. Этот ритуал был единственной постоянной вещью в её новом мире. И ключом.

Настя поднялась с холодного пола. Мышцы ныли, но уже знакомой, почти приятной усталостью. Она подошла к столу, остановилась в двух шагах от него, соблюдая дистанцию, как подчинённый перед командиром.

«Хозяин.»

Он не поднял головы, продолжая втирать густую, пахнущую химией смазку в затвор.

«Что?»

«Мне нужна информация о секторе.» Голос её звучал хрипло, но без дрожи. Полковник Громов составлял запрос. «Топография. Основные угрозы. Карта, если есть.»

Он наконец посмотрел на неё. Уголок его рта дёрнулся. «Десять минут. Стандартная цена.»

Внутри всё сжалось в ледяной ком. Виктор бушевал, кричал о неприкосновенности, о чести. Но Настя уже чувствовала, как низ живота отзывается на эти слова тёплым, предательским толчком. Тело помнило. Тело уже рассчитывало.

«Согласна, — выдохнула она. — Но после.»

«После, — кивнул он, возвращаясь к ружью. — Спрашивай.»

«Мы в городе?»

«Был город. Теперь груда щебня и ржавого железа. Называется «Руины». Мы на окраине. Мой сектор — от реки до старой теплоцентрали. Дальше — чужие сектора. Лезут — стреляю.»

Она мысленно набрасывала карту. «Угрозы. Классифицируй по степени опасности.»

Он фыркнул, но ответил. «Первое — стаи падальщиков. Как те, что выли. Поменьше того кабана, но умнее. Нападают, если чуят слабину или кровь. Второе — ползуны. Черви, как в твоих туннелях. Крупные. Живут под землёй. Чувствуют вибрацию. Третье — стрекозы.» Он на мгновение замолчал, его пальцы замерли на стволе. «Насекомые. Большие. Быстрые. Охотятся на... на женщин. Для кладки. Их избегают все.»

Её рука непроизвольно легла на живот. «Я знаю.»

«Четвёртое — другие хозяева. Люди. Это хуже любой твари.» Он посмотрел на неё поверх ружья. «Вопросов хватило?»

«Нет. Ресурсы. Вода?»

«Река. Но ниже по течению — гниль. Мутировавшие водоросли. Воду кипятить два раза. Еда — то, что добудешь. Растения мутировали, большинство ядовито. Лучше мясо. Металл, ткани, патроны — в Руинах. Но и конкуренция там же.»

Он закончил смазку, начал собирать оружие. Его движения были быстрыми, точными. «Теперь твоя очередь. Подойди.»

Сердце заколотилось где-то в горле. Она сделала шаг. Ещё один. Остановилась перед ним. Он сидел, его бёдра были на уровне её лица.

«На колени.»

Она опустилась. Холод каменного пола просочился сквозь тонкую ткань штанов. Он отложил ружьё, расстегнул ширинку. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. «Десять минут. Начинай.»

Настя закрыла глаза на секунду. Отключила Виктора. Оставила только тактику. Выживание. Оплата по счёту. Она потянулась руками, отыскала пояс, стянула с него грубую ткань. Его член уже был наполовину возбуждён, тёплый и тяжёлый в её ладони.

Она наклонилась. Пахло кожей, потом, мужчиной. Не отвратительно. Примитивно. По-звериному. Она коснулась губами кончика, почувствовала, как он дёрнулся, как кожа натянулась, становясь гладкой и горячей. Её собственный рот наполнился слюной.

Она взяла его в рот. Медленно. Пытаясь контролировать рвотный рефлекс. Он был больше, чем в прошлый раз. Или ей так казалось. Она обхватила его губами, скользнула вниз, пока кончик не упёрся в нёбо. Соль, мускус, чистая биология.

«Глубже, — прозвучало сверху. Его рука легла ей на затылок, не давя. Просто присутствуя.

Она сделала вдох носом, расслабила горло, протолкнула себя дальше. Слёзы выступили на глазах. Она чувствовала каждый сантиметр, каждую пульсирующую вену. Её язык скользил по напряжённому низу.

Он застонал. Тихий, сдавленный звук. Его пальцы вцепились в её волосы. «Так. Теперь работай.»

Она начала двигаться. Вверх-вниз. Ритмично. Как механизм. Слюна стекала по его стволу, смачивая её пальцы, которые сжимали основание. Звук был влажным, неприличным. Он заполнял подвал, заглушая вой ветра снаружи.

Внутри неё что-то откликалось на этот ритм. Низ живота сжимался тёплыми, стыдными спазмами. Между её собственных ног пробежала знакомая, предательская влага. Тело радовалось. Тело хотело этого. Ненавидящий разум Виктора тонул в густом тумане ощущений.

«Быстрее.»

Она ускорилась. Челюсти горели. Дыхание сбивалось. Она сосредоточилась на ощущениях: как он набухает ещё больше, как мышцы его бёдер напрягаются, как его хватка в её волосах становится жёстче, почти болезненной.

Он дышал через зубы. Рычал. «Вот... вот так...»

Она почувствовала, как его тело деревенеет, как пульсация становится частой, отчаянной. Она знала, что будет. Не отстранилась. Вместо этого она прижалась губами плотнее, подставила горло.

Он крикнул — коротко, хрипло — и выпустил в неё. Горячее, густое, солёное. Она глотала, давясь, чувствуя, как каждое сокращение его члена отдаётся эхом в её собственном тазу. Её живот горел. Её сжимало внутри.

Когда он закончил, она ещё несколько секунд сидела, прижавшись лицом к его лобку, чувствуя, как он медленно опадает у неё во рту. Потом осторожно отпустила, отстранилась.

Она откашлялась. Губы онемели. По подбородку стекала капля. Она вытерла её тыльной стороной ладони.

Он смотрел на неё сверху вниз. Его глаза были тёмными, удовлетворёнными. «Время вышло. Но ты уложилась.» Он потянул штаны на место. «Теперь знаешь границы своего сектора. Не суйся за них.»

Настя кивнула, не в силах говорить. Она поднялась на ноги, колени дрожали. Вкус его стоял в горле. И тепло разливалось изнутри, смешиваясь с холодным расчётом в голове.

Он взял ружьё, проверил затвор, поставил у изголовья кровати. «Спи. Завтра рано вставать. Будешь учиться солить мясо.»

Она вернулась в свой угол. Легла, свернувшись калачиком. Рука снова легла на живот. И там, в глубине, она почувствовала это снова. Не просто шевеление. Что-то вроде... толчка. Твёрдого, уверенного.

Как будто что-то внутри заявило о своих правах. И её тело, её предательское, юное, ликующее тело, ответило на этот толчок тихой, стыдной волной тепла, растекающейся между ног.

Она закрыла глаза, прикусив губу до боли. Виктор молчал. Поражённый. Загнанный в угол биологией этой девочки, чьё сознание он украл.

Война снаружи была простой. Война внутри — нет. Она велась не на полях, а в каждой клетке, каждым гормоном, каждым предательским нервным окончанием. И по всем признакам, гарнизон её собственной плоти готов был перейти на сторону противника.

Хозяин наблюдал за ней с кровати, его тяжёлый взгляд ощущался на её спине, будто физическое прикосновение. Он чувствовал её смятение, эту внутреннюю бурю, и молчал, давая ей утонуть в ней.

Настя лежала, прикусив губу, пытаясь дышать ровно, по-солдатски. Но каждый вдох вздымал её хрупкую грудную клетку, а выдох срывался в лёгкой дрожи. Тепло от толчка внутри уже растекалось, превращаясь в тупую, настойчивую пульсацию между ног. Она сжала бёдра, пытаясь задавить это чувство. Бесполезно. Оно было глубже мышц. Оно жило в самой крови.

«Не спится?» — его голос прозвучал в темноте, низкий и спокойный, без намёка на сон.

Она не ответила. Притворилась, что не слышит.

Одеяло зашуршало. Он встал. Босые ступни бесшумно коснулись каменного пола. Она замерла, слушая его приближение. Он остановился в шаге от её угла, его тень накрыла её целиком.

«Встань.»

Приказ. Чистый, без вариантов. Тело отреагировало раньше сознания — она уже поднималась, отбрасывая грубое одеяло, становясь перед ним. Голова едва доходила ему до груди. Она не поднимала глаз.

Его рука поднялась. Она инстинктивно отпрянула, ожидая удара. Но он лишь взял её за подбородок, заставил посмотреть вверх. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Он изучал её лицо при тусклом свете лампы.

«Внутри воюешь, — констатировал он. — Вижу. Сама с собой говоришь. Споришь.»

«Я не...» — голос сорвался в писк. Она сглотнула, попыталась снова, выдавив из себя низкие, командные ноты Виктора. «Состояние в норме.»

Он фыркнул, отпустил её подбородок. «Враньё. Твоё тело кричит. Дрожит. И не от холода.» Его рука опустилась, ладонь легла плашмя на её живот, поверх тонкой ткани рубахи. «Здесь. Война.»

Его прикосновение обожгло. Не болью. Информацией. Через ткань она чувствовала жар его кожи, и этот жар проникал внутрь, встречаясь с тем теплом, что уже клубилось в её тазу. Она задержала дыхание.

«Мои выигрывают, — сказал он, не как вопрос. Его большой палец провёл по нижнему краю её живота, едва заметное движение. — Чувствуешь? Они сильнее. Живут. Остальное... отомрёт.»

И она чувствовала. Под его ладонью что-то шевельнулось — не резко, а будто перекатываясь, занимая место. Её матка, этот предательский орган, отозвалась на прикосновение хозяина глубоким, внутренним сжатием. Влага выступила на её внутренних губах, смачивая бельё. Стыд ударил в виски горячей волной.

«Нет, — прошептала она. Это был Виктор. Яростный, беспомощный. — Это не я.»

«Это ты, — парировал он. — Твоя плоть. Твоя кровь. Она умнее твоего упрямства.» Его рука не убиралась. Она лежала там, тяжёлая и властная, словно печать. «Ты думаешь, я первый, кто так делает? Кто берёт? Это мир, девочка. Закон один: сильный ест. Слабого — едят. Или используют.»

Он наклонился ближе. Его дыхание, пахнущее мясом и дымом, коснулось её лица. «Ты слабая. Маленькая. Хрупкая. Но в тебе есть что-то... цепкое. Ты выжила. И теперь ты моя. Моя вещь. Моя земля. Моё семя в тебе растёт. И твоё тело это принимает. Ликует. Смотри.»

Он не отпустил её живот, а другой рукой взял её запястье, поднял браслет к её глазам. Экран светился в полумраке. Цифры: 83%. Прогресс за ночь.

«Видишь? Они крепчают. А твоя плоть...» Он надавил ладонью чуть сильнее. Изнутри ответил новый толчок, чёткий, будто пинок. Настя ахнула. Не от боли. От шока. От того, как мгновенно её низ вспыхнул ответным огнём, горячим и влажным. Ноги ослабли.

«...твоя плоть им рада, — закончил он, и в его голосе прозвучало удовлетворение, почти нежность хищника, наблюдающего, как жертва принимает свою судьбу.

Она закрыла глаза. Виктор бушевал где-то в глубине черепа, рвал и метал. Это унижение! Это падение! Мы — офицер! Но его крик тонул в густом сиропе гормонов, в нарастающем гуле крови в ушах, в тёплой, тяжёлой пульсации в самом центре её. Тело Насти слушало не его. Оно слушало руку на животе. И победу внутри.

«Ложись, — приказал он, но уже другим тоном. Не жёстким, а... констатирующим. Он отвёл её к своей кровати, к тёплому месту, где только что спал сам. — Здесь.»

Она позволила себя уложить. Каменная плита под тонким матрасом была холодной, но постель пахла им — кожей, потом, мужчиной. Этот запах теперь был везде. В её лёгких. В её рту. Внутри неё. Он сел на край, его бедро касалось её бока.

«Страх — это нормально, — сказал он, глядя куда-то в темноту подвала, а не на неё. — Гнев — тоже. Но они бесполезны, если не направлены. Твой гнев сейчас — против себя. Глупо.» Он положил руку ей снова на живот, но теперь просто держал её там, почти нейтрально. «Направь его наружу. На тех, кто слабее тебя. На тварей. На других людей, которые захотят тебя отнять.»

Она лежала, глядя в потолок, чувствуя вес его руки. Тепло от неё растекалось, успокаивающе. Предательски успокаивающе. Война внутри не утихала, но её фронты смещались. Ярость Виктора начинала тускнеть, подавленная биологической реальностью. Оставалась усталость. И странная, чудовищная признательность за это прикосновение, за этот кусок тепла в холодном мире.

«Я научу тебя не просто выживать, — продолжил он. — Научу брать. Но сначала ты должна принять, что тебя взяли. Полностью. Не только снаружи.» Его пальцы слегка пошевелились, едва заметное поглаживание. «Здесь. Внутри. Пока ты будешь бороться с этим, ты будешь слабой. Прими — и используй.»

Она повернула голову, посмотрела на его профиль, освещённый тусклым светом. Суровое, изрезанное шрамами лицо. Не отец. Не защитник. Хозяин. Факт. Как радиационный фон. Как закон тяготения.

«Зачем? — выдохнула она. Голос был чужим, детским, сломанным. — Зачем тебе... чтобы я приняла?»

Он наконец посмотрел на неё. Его глаза в полутьме казались совсем чёрными. «Потому что покорный инструмент — точный инструмент. Потому что если твоя собственная плоть будет союзником врага, ты проиграешь в первом же бою. А ты... — он слегка пожал плечом, — ты мне нужна. Для дела. Надолго.»

Он сказал это без эмоций, как о ремонте оружия. Ты мне нужна. Для дела. И в этих словах не было ни капли любви, но была страшная, честная ценность. Она была не человеком. Она была ресурсом. И он вкладывался в свой ресурс.

Его рука с её живота медленно скользнула вниз, через тонкую ткань рубахи, к краю её самодельных штанов. Она замерла. Не сопротивлялась. Наблюдала, как отдаляется, словно со стороны. Его пальцы нашли пояс, развязали его. Грубая ткань отодвинулась.

Хозяин коснулся её оголённой кожи лобка. Она вздрогнула. Он не спешил. Его пальцы провели по линии бикини, туда, где светлые, мягкие волосы. Прикосновение было исследующим, но не ласковым. Так проверяют качество материала.

«Здесь тоже идёт война, — сказал он тихо. — Твой разум говорит "нет". А плоть...» Его средний палец скользнул ниже, прошёл по половой щели, уже влажной, готовой. «...плоть говорит "да". Громче с каждым днём.»

Он прикоснулся к её клитору. Лёгкое, точное давление. Искра побежала по нервам, прямо в живот, смешавшись с толчками эмбрионов. Она вскрикнула — коротко, подавленно. Спина выгнулась. Её таз сам потянулся навстречу его пальцам, предавая всё, что осталось от Виктора.

«Вот видишь, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение. Он повторил движение, уже увереннее. Круговое, давящее. Её дыхание участилось, стало рваным. Внутри всё сжималось и разжималось в такт его прикосновениям. Тепло переросло в жар, жар — в требование.

Она не хотела этого. Она ненавидела это. Но её тело, её предательское, юное, отзывчивое тело, уже мчалось к краю, подгоняемое его умелыми пальцами и победными толчками внутри её же собственной утробы. Это было извращённое единство: жизнь, растущая в ней против её воли, и удовольствие, вырывающееся из неё против её воли.

Оргазм накатил не волной, а обвалом. Глухим, внутренним взрывом, от которого свело живот и потемнело в глазах. Она закричала — тихо, хрипло, зарывшись лицом в его одеяло, чтобы заглушить звук. Судороги били изнутри, смешиваясь с шевелением, и она не могла понять, где кончается одно и начинается другое. Где боль, где удовольствие, где просто биология.

Когда конвульсии стихли, она лежала, обмякшая, мокрая между ног, с солёным вкусом слез на губах. Его палец убрался. Он молча поправил на ней штаны, завязал пояс. Потом накрыл её одеялом, тяжёлым и грубым.

«Вот так, — сказал он, вставая. Его тень снова накрыла её. — Теперь спи. Утром — работа.»

Он вернулся на свою сторону кровати, лёг спиной к ней. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только её неровным дыханием и далёким воем ветра.

Настя лежала, чувствуя, как отступающий оргазм оставляет после себя пустоту. Но не холодную. Наполненную. Признанную. Война внутри не закончилась. Но один фронт, фронт отрицания, только что пал без единого выстрела. Сдался на милость нервных окончаний и гормонов.

Она прижала ладонь к животу. Толчков сейчас не было. Было тихое, глухое тепло. Как от печки. Как от чего-то своего. Виктор молчал. Окончательно. Безнадёжно. В темноте подвала, в теле восемнадцатилетней девочки, осталась только Настя. Сломанная. Переделанная. Готовая к завтрашней работе.

Его рука нащупала её в темноте.

Не ища. Не требуя. Просто протянулась назад, через холодную полоску матраса, и тяжёлая ладонь легла на её бок, поверх грубого одеяла. Настя замерла. Дыхание остановилось где-то в горле. Она лежала на боку, спиной к его широкой спине, и чувствовала, как каждый её мускул, только что начавший расслабляться, снова напрягся до дрожи.

Рука не двигалась. Просто лежала. Тепло от неё просачивалось сквозь ткань, жгучее пятно на её рёбрах. Он не обернулся. Его дыхание было ровным, медленным — спящим или притворяющимся. Она не знала, что страшнее.

Минута. Другая. Тишина подвала была абсолютной, кроме этого размеренного звука его лёгких и бешеного стука её собственного сердца в ушах. Его пальцы слегка шевельнулись, сжали складку одеяла вместе с её рубахой. Неприязненная волна пробежала по её коже. Отвращение старого солдата к этой немой близости, к этому немому владению даже во сне.

Но под отвращением, глубже, в самой толще её усталости, что-то другое начало шевелиться. Тупая, тёплая признательность. Его рука была якорем. В этом мире, где всё двигалось, охотилось, пыталось войти внутрь, эта тяжесть была константой. Границей. Он был её границей. От всего остального.

Её собственное тело, предательское и тихое теперь, после бури, отозвалось на это тепло расслаблением. Напряжение из плеч стало уходить, стекать в матрас. Веки отяжелели. Она ненавидела это чувство. Эта благодарность пса, которого не выгнали на мороз. Но ненависть была абстрактной, далёкой, как теория из старого учебника. Здесь же, в тёмном подвале, в теле, которое помнило его пальцы на своём клиторе, была только усталость и это грубое тепло.

Она не решилась пошевелиться. Не отодвинулась. Позволила его руке лежать там, где она легла. Это была капитуляция. Тихая, ночная. Без зрителей. Без унизительных слов. Просто два тела в темноте, одно из которых признавало власть другого на самом базовом, животном уровне.

Сон навалился внезапно, как мешок с песком. Глухой, без сновидений. Он не был отдыхом. Это было временное отключение.

Её разбудил не свет и не звук. Ощущение. Давление. Глухое, тупое движение где-то глубоко внизу живота, будто кто-то перекатывал тяжёлую гальку в наполненном водой мешке. Настя открыла глаза. В подвале было серо. Скудный утренний свет пробивался через щели где-то наверху. Рука Хостера уже не лежала на ней. Она слышала его движения с другой стороны убежища — металлический скрежет, шорох ткани.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к своему нутру. Давление повторилось. Сильнее. Не боль, а... присутствие. Активное, растущее. Её ладонь сама потянулась к животу, легла на ещё плоский, но уже не пустой низ. Под тонкой кожей и слоем мышц что-то бугрилось, натянулось, потом отпустило.

«Они крепчают», — эхом прозвучали в голове его вчерашние слова. Это были не просто слова. Это была тактическая сводка. Его «войска» консолидировали плацдарм. Уничтожали конкурентов. И её тело, эта предательская территория, поставляла им ресурсы. С кровью. С теплом.

Она осторожно села. Голова слегка закружилась. Тело болело — не так, как после боя, а глубокой, мышечной усталостью от непривычных тренировок и внутренней войны. Между ног было липко от вчерашнего. От неё. От него. Она потянула одеяло к подбородку, инстинктивно прикрываясь.

Хозяин стоял у стола, разбирая и чистя какой-то механизм. Его спина, широкая в потрёпанной майке, была к ней. Он не обернулся.

«Вставай. Есть работа», — бросил он через плечо. Голос был хриплым от сна, но абсолютно деловым.

Настя отбросила одеяло. Холодный воздух ударил по коже, покрыл её мурашками. Она надела свои рваные штаны, завязала пояс. Рубаха пахла им, подвалом и чем-то кислым — её потом, страхом. Она встала. Ноги подкосились на мгновение, но она удержалась, ухватившись за каменный выступ стены. Солдатская выправка. Девчачья слабость. Проклятая смесь.

«Что за работа?» — спросила она. Голос сорвался на полуслове, писклявый. Она сглотнула, попыталась говорить из диафрагмы, как командовал когда-то. Звук стал чуть ниже, но треснутым.

Он наконец повернулся. В сером свете его лицо казалось высеченным из старого дерева. Шрамы, щетина, холодные глаза. Он оценивающе оглядел её с ног до головы, будто осматривал инструмент перед использованием.

«Сегодня — выносливость. Бег. С грузом. Потом — проверка периметра. Нашли следы кого-то... любопытного. Нужно понять, насколько близко подобрались.» Он кивнул на два ржавых ведра у выхода. «И воду. Как всегда.»

Она кивнула. Не было смысла спрашивать подробности. Приказ есть приказ. Даже если отдаёт его тюремщик. Она подошла к ведрам, взяла их. Ржавчина въелась в ладони.

«И, Настя.»

Она застыла, не оборачиваясь.

«Ты платила вчера за информацию о секторе. Но не доплатила за просмотр моего журнала.» Его голос был ровным. «Нарушение правил. Цена удваивается. Двадцать минут. Сегодня, после работы.»

Лёд пробежал по её позвоночнику. Двадцать минут его неограниченного доступа. Её живот сжался спазмом — на этот раз от чистого, животного страха. Но вместе со страхом, из самых потаённых глубин, поднялся и другой импульс. Краткая, стыдливая вспышка тепла внизу живота. Воспоминание о том, как её тело взорвалось от его прикосновения вопреки её воле. Предатель.

Она не ответила. Просто снова кивнула, коротко, по-солдатски. Приняла к исполнению. Развернулась и потянула на себя тяжелую дверь, ведущую наверх.

Утренняя пустошь встретила её ледяным ветром и запахом пепла. Она сделала глубокий вдох, и холод обжёг лёгкие. Чисто, без запаха мужчины и подвала. Почти свободно.

Она поставила ведра на землю, размяла плечи, сделала несколько резких приседаний, чтобы разогнать кровь. Движения были резкими, угловатыми — не гибкость подростка, а отработанная механика старого вояки. Потом взяла ведра и пошла. Не к ручью сразу. Сначала — бег.

Она побежала. Короткими, частыми шагами, как бегают в противогазе или под огнём. Вёдра болтались в руках, били по бёдрам, наполняя маршрут ритмичным лязгом. Грудь быстро начало жечь, молодые лёгкие не справлялись. Сердце колотилось, гнало кровь. Но она не сбавляла темпа. Виктор где-то внутри бубнил о кардионагрузке, о пульсе, о контроле. Настя же просто бежала. От подвала. От его руки в темноте. От тепла, которое ждало внутри неё.

Она бежала мимо обломков, мимо скрюченных ржавых скелетов машин, мимо воронок. Её глаза, серые и слишком взрослые для этого детского лица, сканировали местность: укрытие, угрозу, путь отхода. Браслет на запястье молчал. Процент, должно быть, рос. Тихий, неумолимый.

После круга, когда в горле уже стоял медный привкус, а ноги стали ватными, она замедлила шаг, перешла на быструю ходьбу. Пот наполнил рубаху, прилип к спине. Она подошла к ручью. Вода была мутной, с радужными разводами. Не пить. Только для хозяйства. Она опустила ведра, стала ждать, пока они наполнятся.

И тут увидела след.

На влажной земле у кромки воды, чётко отпечатался след ботинка. Не его — тот носил грубые сапоги. Этот след был меньше, аккуратнее, с рифлёным рисунком подошвы. Свежий. Не старше нескольких часов.

Настя замерла. Адреналин, кислый и знакомый, выбросился в кровь. Она медленно поставила наполовину полное ведро на землю, выпрямилась. Её взгляд метнулся по берегу. Никого. Тишина, нарушаемая лишь журчанием воды. Она присела на корточки, исследуя след. Один. Потом ещё один, в двух метрах, ведущий от ручья в сторону груд битого бетона.

Кто-то приходил. Наблюдал. Возможно, наблюдал за ней.

Она не крикнула. Не побежала назад. Правила: слабых едят. Она подняла полные вёдра. Тяжесть вытянула её тонкие руки, напрягла плечи. Она пошла обратно, но уже не бегом. Медленно, внимательно, оглядываясь через плечо каждые десять шагов. Солдат, возвращающийся с рекогносцировки.

Хозяин был снаружи, когда она вернулась. Он что-то резал на большом пне — мясо кабана. Увидев её, он перестал, положил нож.

«Быстро», — отметил он.

«На ручье есть следы, — выдохнула она, ставя вёдра. Голос не дрогнул. — Один человек. Лёгкая обувь. Свежие.»

Его глаза сузились. Он медленно вытер руки о брюки, подошёл. «Покажи.»

Она повела его обратно к ручью, к тому месту. Он долго смотрел на отпечатки, потом поднял голову, осматривая окрестности. Его лицо было непроницаемым.

«Не местный, — наконец сказал он. — Обувь не для пустоши. Значит, либо дурак, либо очень уверенный в себе. И очень тихий.» Он посмотрел на неё. «Ты не слышала? Не видела?»

Она покачала головой. «Нет.»

«Значит, уверенный в себе. И интересуется источником.» Он потёр подбородок. «Или тем, кто к нему ходит.»

Они стояли молча у воды. Ветер трепал её светлые волосы. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, оценивающий.

«Хорошо, что заметила, — произнёс он наконец. В его голосе не было похвалы. Была констатация факта. Инструмент сработал исправно. — Это меняет планы. Тренировка на выносливость отменяется.»

Он повернулся и пошёл обратно к убежищу. Она последовала за ним, чувствуя странное разочарование. Бег был простым. Понятным. А то, что ждало теперь...

В подвале он не зажёг свет. Прошёл к своему столу, отодвинул разобранный механизм. «Подойди.»

Она подошла. Сердце снова начало биться чаще. Не от бега.

«Нарушение правил, — напомнил он тихо. Его глаза блестели в полумраке. — Двадцать минут. Начинается сейчас.»

Он сидел на краю стола, его бёдра были на уровне её лица. Он не двигался, просто смотрел на неё, ожидая. Цена. Долг. Закон.

Настя сделала шаг вперёд. Её пальцы, холодные от ведерных ручек, нашли пряжку его пояса. Металл был ледяным. Она расстегнула. Кнопки на грубых штанах. Молния. Всё делала сама, без его помощи, механически, как разбирала когда-то автомат. Штаны опустились. Он носил ничего под ними.

Его член лежал вялый, тяжёлый на тёмной коже. Она смотрела на него, чувствуя, как сухость во рту сменяется горьким привкусом. Она знала, что делать. Уже знала. Её тело знало лучше.

Она опустилась на колени на холодный каменный пол. Пыль въелась в ткань штанов на коленях. Она наклонилась. Её светлые волосы упали вперёд, скрывая лицо. Она вдохнула его запах — кожу, соль, мускус. Мужчину. Хозяина.

Её губы коснулись мягкой кожи. Он вздрогнул, но не сказал ни слова. Она провела языком по длине, снизу вверх, почувствовала, как под её прикосновением он начал оживать, наполняться кровью, твердеть. Это была власть. Не его. Её. Над этой частью его. Над его реакцией. Маленькая, жалкая, извращённая власть.

Она взяла его в рот, когда он стал твёрдым. Медленно, давясь на первых сантиметрах, пока горло не привыкло. Потом глубже. Его руки опустились, одна легла ей на затылок, не давя, просто лежала там. Весом. Напоминанием.

Она работала ртом, языком, создавая ритм. Слюна капала, смешивалась с его смазкой. Звуки были влажными, неприличными. Она закрыла глаза. Внутри неё что-то шевельнулось, отозвалось на этот ритм, на её собственную покорность. Тёплая волна стыда и чего-то ещё прокатилась от живота к промежности. Она сглотнула, и её горло сжалось вокруг него, заставив его издать низкий стон.

Время потеряло смысл. Были только движения её головы, его тяжёлое дыхание над ней, вкус его кожи на её языке и тихий, нарастающий ропот её собственного тела, начинающего возбуждаться от самого акта служения. Это было чудовищно. Это было самое чёткое доказательство её поражения. Виктор молчал. Мёртвым молчанием. Офицер не мог комментировать это.

Его пальцы в её волосах сжались внезапно, сильнее. Он потянул её голову вперёд, глубже, задавая новый, более жёсткий темп. Она подавилась, слёзы выступили на глазах, но не сопротивлялась. Позволила ему использовать её рот, как хотел. Её собственные бёдра сжались от спазма желания. Предательство было полным.

Он кончил ей в горло резкими, глубокими толчками. Горячо, горько. Она сглотнула, закашлялась, когда он вышел из её рта. Слюна и семя текли по её подбородку. Она осталась на коленях, опустив голову, пытаясь отдышаться. Между её ног было мокро. Само по себе. Без единого прикосновения.

Он поправил одежду. Его дыхание выравнивалось. Потом его рука снова оказалась у неё на затылке. Не грубо. Почти... как похлопывание.

«Шестнадцать минут, — сказал он хрипло. — Осталось четыре.»

Она подняла на него глаза, не понимая. Он спрыгнул со стола, встал перед ней. Его лицо было серьёзным.

«Встань.»

Она поднялась. Ноги дрожали.

«Разденься. До пояса.»

Она замерла. Потом её пальцы потянулись к пуговицам рваной рубахи. Расстегнула. Скинула с тонких плеч. Грудь, маленькую, только начинающую формироваться, обнажила перед ним. Соски сжались от холода и его взгляда.

Он не тронул её. Просто смотрел. Потом кивнул на стол. «Ложись. На спину.»

Она повиновалась. Холодная поверхность стола впилась в её лопатки. Она лежала, глядя в потолок из спутанных труб, её грудь поднималась и опускалась частыми рывками. Он стоял рядом, его тень падала на неё.

«Четыре минуты, — повторил он. — Ты просто лежишь. И смотришь на меня. Пока я смотрю на тебя. Это — цена за любопытство. За то, что полезла не в своё дело.»

И он смотрел. Его глаза, чёрные и непроницаемые, скользили по её лицу, шее, груди, животу. Он изучал её. Каждый сантиметр. Каждый мускул, вздрагивающий под кожей. Каждый след — синяк от пояса, царапину от бега. Он смотрел на её соски, которые под этим взглядом наливались, твердели, предательски выдавая её возбуждение. Он смотрел на низ её живота, где под тонкой кожей шла его война.

Это было хуже, чем прикосновение. Хуже, чем боль. Это была полная, тотальная обнаженность. Объективация. Она была вещью на столе, которую осматривают перед покупкой. И её тело, её проклятое, юное тело, реагировало на этот осмотр. Тепло разливалось по жилам. Мышцы живота мягко пульсировали. Она почувствовала как его рука коснулась её живота.

Не грубо. Плоской ладонью. Холодная кожа его пальцев легла на тёплое, тонкое напряжение её мышц. Настя вздрогнула всем телом, как от удара током. Она не могла оторвать взгляд от потолка, но видела его тень, чувствовала вес этого прикосновения. Это было не осмотр. Это было заявление.

«Четыре минуты, — тихо повторил он, и его голос прозвучал прямо над ней. — Цена.»

Его пальцы начали двигаться. Медленно. Скользили вниз, к лобковой кости, едва касаясь, оставляя за собой мурашки. Она задержала дыхание. Всё внутри неё сжалось в ледяной узел — ярость Виктора, холодный расчёт выживания, животный страх. Но под этим, глубже, в самой тёплой и тёмной части её, что-то дрогнуло и потянулось навстречу.

Он коснулся того места, где начинались её волосы. Остановился. Дышал ровно, спокойно. Она лежала абсолютно неподвижно, только грудь вздымалась частыми, мелкими рывками. Он смотрел на свою руку на её теле. На то, как её кожа под его ладонью становилась горячее.

«Видишь? — прошептал он. Его палец провёл вертикальную линию вниз, не надавливая, просто обозначая. — Здесь. Ты уже мокрая. Для меня. От одного взгляда.»

Стыд хлынул в её лицо жгучей волной. Она зажмурилась. Это была правда. Она чувствовала влажность, липкую тепло между ног. Её тело готовилось. Ждало. Предавало её с каждым тихим биением сердца.

«Открой глаза, — приказал он. Не повышая голоса. — Смотри.»

Она заставила веки подняться. Уставилась в его лицо, нависшее над ней. Его чёрные глаза были пустыми, как шахты. В них не было ни похоти, ни гнева. Было право собственности. И любопытство к реакции своей собственности.

Его рука ушла с её живота. Она услышала звук расстёгивающейся пряжки, шелест ткани. Он снова раздевался. Не спеша. Она лежала и смотрела в потолок, слушая эти звуки, и каждый мускул в её теле был натянут, как струна. Виктор молчал. Полковник Громов был мёртв. Осталась только Настя. Девчонка на холодном столе.

Он встал между её раздвинутых ног. Его руки взяли её за бёдра, большие пальцы врезались во внутреннюю часть её тонких бедер. Он приподнял её таз, подсунул под неё свёрнутую грубую ткань. Подставил. Принял. Она почувствовала, как её половые губы, уже припухшие, раскрылись от этого движения. Прохладный воздух подвала коснулся самой чувствительной кожи.

Он не вошёл в неё сразу. Его большой палец нашёл её клитор. Настя ахнула, выгнув спину. Электрический разряд, острый и безжалостный, пронзил её от макушки до пят. Она закусила губу, чтобы не закричать.

«Тише, — сказал он. И начал водить пальцем. Кругами. Медленно. Давя. Он изучал. Смотрел, как её лицо искажается, как соски на её груди становятся твёрдыми, тёмно-розовыми камешками, как по её животу пробегают судороги. Он видел всё. Он был хозяином и этой реакции тоже.

Она не могла дышать. Всё её существо сузилось до этого маленького, жгучего эпицентра под его пальцем. Каждое движение рождало внутри неё противоречивые волны — отвратительное, сладкое напряжение, которое строилось, росло, требовало больше. Её бёдра сами начали двигаться навстречу, искать большего давления. Она ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело. Но не могла остановиться.

«Вот так, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодности. Удовлетворение. — Твоё тело умнее тебя. Оно знает, кому принадлежит.»

Он убрал палец. Настя издала короткий, жалкий звук — протест пустоты. Он усмехнулся одним уголком рта. Потом наклонился. Его член, твёрдый и тяжёлый, коснулся её промежности. Он провёл им сверху вниз, смазывая себя её влагой. Шершавая кожа ствола скользила по нежной, воспалённой плоти. Это было пыткой. Это было обещанием.

«Смотри на меня, — приказал он снова.

Она повиновалась. Их взгляды встретились. В его чёрных глазах она увидела своё отражение — перекошенное лицо, растрёпанные волосы, полуоткрытый рот.

Он вошёл.

Медленно. Непреклонно. Раздвигая её, которая уже была открыта и готова. Настя вскрикнула — не от боли, её тело давно приняло его, а от самого ощущения заполненности. От этого грубого, неоспоримого вторжения, которое её нутро встречало спазмом жадного удовольствия. Он вошёл до конца. Его лобок упёрся в её кость. Они оба замерли.

Он был внутри. Полностью. И она чувствовала всё. Каждую пульсацию его члена в глубине себя. Тепло. Давление. Чужеродность, которая стала частью её. И где-то там, глубже, рядом с его семенем, шевелились другие, чужие жизни. Война в её утробе. И его сторона побеждала.

«Моя, — сказал он, глядя ей в глаза. Это было не слово. Это был приговор.

Он начал двигаться. Длинные, медленные толчки, вынимая себя почти полностью и снова вгоняя в неё. Каждое движение было расчётливым, демонстративным. Он не торопился. Он владел этим моментом. Владел ею. Звук был влажным, причмокивающим. Запах их тел — её возбуждения, его пота — заполнил пространство вокруг.

Настя не могла больше смотреть на него. Её глаза закатились, взгляд поплыл по ржавым трубам над головой. Всё её сознание ушло в тело. В таз, где с каждым толчком взвивалась спираль нарастающего удовольствия. В живот, где тепло разливалось, как расплавленный металл. В грудь, где соски ныли, требуя прикосновения. Она забыла, кто она. Забыла Виктора. Была только эта девчонка, которую трахают на столе, и её тело, ликующее от каждого вторжения.

Её руки сжались в кулаки по бокам. Ногти впились в ладони. Маленькая точка боли, чтобы держаться за остатки себя. Но это не помогало. Её бёдра поднялись навстречу ему, полностью отдаваясь ритму. Из её горла вырывались короткие, хриплые выдохи с каждым его входом.

Он заметил это. Его дыхание тоже участилось. Одна его рука отпустила её бедро, двинулась вверх, скользнула по её животу, обхватила её грудь. Его пальцы сжали маленькую, тугую плоть, большой палец провёл по соску. Настя закричала. Искры взорвались у неё за веками. Спираль внутри закрутилась быстрее, нестерпимее.

«Кончай, — приказал он сквозь зубы. Его толчки стали резче, глубже, потеряли ритм. — Кончай, пока я тебя трахаю. Покажи мне.»

Это был последний щелчок. Последнее разрушение барьера. Её тело, уже стоявшее на краю, сорвалось в свободное падение. Оргазм накрыл её с такой силой, что мир почернел. Это была не волна, а взрыв. Судорожные спазмы схватили её изнутри, сжимая его член, выжимая из себя всё — стыд, ярость, сопротивление. Она кричала, не слыша собственного голоса, её спина выгнулась дугой, отрываясь от стола. Всё внутри неё ликовало, праздновало, предавало.

Он продолжал двигаться, продлевая её конвульсии, наблюдая, как её лицо искажается в гримасе чистого, животного экстаза. Потом его собственное тело напряглось. Он вогнал себя в неё в последний, глубокий толчок и замер. Горячая пульсация его семени ударила в глубину её, уже переполненную. Она почувствовала это. Каждый выброс. Её измученная матка, всё ещё содрогающаяся от оргазма, приняла и это.

Он тяжело дышал, опираясь руками о стол по бокам от её головы. Пот с его лба капнул ей на щёку. Она лежала под ним, разбитая, опустошённая. Внутри всё горело. Между ног было мокро от них обоих. Её собственный оргазм ещё отдавался тихими, послушными пульсациями.

Он медленно вышел из неё. Звук был откровенным, влажным. Он выпрямился, глядя на то, как его семя вытекает из неё на грубую ткань под её бёдрами. Смешивается с её соками. Метка.

«Время вышло, — сказал он хрипло. — Цена уплачена.»

Он отошёл, начал одеваться. Настя не двигалась. Она смотрела в потолок, и в её голове было пусто. Тишина. Даже Виктор не находил слов. Было только тело. Разорённое. Побеждённое. И странно... удовлетворённое.

Через несколько минут он вернулся. В руке у него была тряпка и кружка с водой. Он молча вытер её между ног, грубо, без нежности, как убирают за животным. Потом поднёс кружку к её губам.

«Пей.»

Она сделала несколько глотков. Вода была тёплой, затхлой.

«Теперь можешь спрашивать, — сказал он, отставляя кружку. Его лицо снова было каменным. Дело было сделано. Транзакция завершена. — Про источник. Про того, кто к нему ходит. Что ты хочешь знать?»

Настя медленно села. Холод стола въелся в её кожу. Она чувствовала, как его семя тёклой струйкой стекает по внутренней стороне её бедра. Она посмотрела на него. На своего хозяина. На победителя.

«Кто он? — её голос был хриплым, чужим. — Тот, кто дал мясо.»

Хозяин усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Она спросила не «что», а «кто». Она понимала, что настоящая угроза — не мутанты. Люди.

«Зовут Крот, — сказал он, садясь на ящик напротив. — Живёт в старых тоннелях метро. Торгует. Информацией. Оружием. Иногда — людьми. Если видит в них ценность.» Он посмотрел на неё оценивающе. «Он тебя видел. Значит, оценил.»

«Оценил?» — повторила она тупо.

«Ты — редкость, девочка. Молодая. Живая. Чистая, несмотря на всё. — Он мотнул головой в сторону её живота. — Таких почти не осталось. Для таких, как он, ты — товар высшей пробы. Или инвестиция.»

Настя перевела дух. Инвестиция. Значит, не просто хотел помочь. Ждал возврата.

«А ты? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты что с ним делаешь?»

Его усмешка стала шире. Холодной, как лезвие. «Я, Настя, обеспечиваю ему периметр. Очищаю район от слишком назойливого зверья. А он... он обеспечивает меня кое-какими диковинками. И не лезет сюда.» Он наклонился вперёд. «Но если он решит, что я стал меньше стоить, чем живой товар в его конуре... у нас будут проблемы. Поняла?»

Она поняла. Она была частью его активов. И потенциальной причиной конфликта.

«Значит, тренироваться, — тихо сказала она. — Стать сильнее. Чтобы быть ценнее, чем товар.»

Он кивнул, один раз, резко. «Умно. Для девочки.» Он встал. «Отдыхай час. Потом начнём работу с ножом. И учись слушать землю. Крот ходит тихо, но не невидимо.»

Он ушёл к своему столу, к разобранному механизму. Настя слезла со стола. Ноги подкосились, но она удержалась. Она подняла с пола свою рубаху, надела её. Ткань грубо терла о чувствительные соски.

Она подошла к своему углу, к грубым одеялам. Сели. Прислушалась к своему телу. К войне внутри. К теплу, что всё ещё пульсировало в глубине. К стыду, что ждал своего часа. И к новому, холодному зерну понимания, что проросло сквозь грязь и унижение.

Она была вещью. Инструментом. Валютой. Но даже у инструмента есть воля. Даже у валюты — курс. И она, полковник Виктор Громов в теле девочки Насти, собиралась этот курс определить.

Она закрыла глаза. Не чтобы спать. Чтобы планировать. Час отдыха. Потом нож. Потом выживание. Шаг за шагом. Пока она снова не станет солдатом. Не своим. Ничьим.

Час истёк не по звуку, а по ощущению в её теле. Спазмы утихли, оставив после себя глухую, разлитую по мышцам усталость и липкую влажность между ног. Она открыла глаза. Хозяин уже стоял посреди подвала, держа в руке короткий, изогнутый нож с зазубренной обоймой.

«Встань. Подойди.»

Его голос был инструкцией, лишённой тона. Настя поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она подошла, остановившись в шаге от него. Её взгляд прилип к клинку. Сталь была матовой, без бликов, будто впитавшей всю грязь этого мира.

«Это не игрушка. Это продолжение твоей руки. Только короче и злее.» Он переложил нож в левую руку, взял её правую. Его пальцы, грубые и покрытые старыми шрамами, обхватили её запястье. Кость под кожей казалась ему птичьей, хрупкой. «Сожми кулак.»

Она сжала. Её суставы побелели.

«Слабо. Ты сжимаешь воздух. Сожми так, будто твоя жизнь уже в этом кулаке. Она там и есть.»

Он усилил хватку, сдавливая её пальцы, заставляя их впиться в ладонь. Боль пронзила сухожилия. Она стиснула зубы, сжала сильнее. В голове Виктора пронеслись строевые крики: «Крепче! Рука – это оружие!»

«Ладно. Теперь хват.» Он вложил рукоять ножа ей в сжатую ладонь. Дерево было тёплым от его руки. «Не так. Не держи, как ложку. Основание рукояти упирается в ладонь, указательный палец вдоль обоймы. Большой – здесь.»

Его большой палец грубо нажал на её, прижимая к стали. Пальцы её обхватили рукоять. Получилось криво, неуверенно.

«Снова.» Он вырвал нож из её руки, снова вложил. «Пальцы не болтаются. Каждый давит. Чувствуешь баланс? Центр тяжести?»

Она не чувствовала. Только холод металла и податливость дерева. Она покачала рукой, пытаясь уловить точку равновесия. Нож казался непомерно тяжёлым.

«Нет, – сказала она честно.

Он не стал ругать. Просто взял её руку с ножом в свою, полностью заключив её кулак в свой. Его ладонь была шершавой наждачной бумагой. «Вот он. Чувствуешь? Здесь вес переходит из руки в клинок. Это точка контроля. Отсюда ты направляешь удар. Не от плеча. Отсюда.»

Он повёл её руку в коротком, отрывистом движении – вперёд-вверх. Воздух свистнул. Мускулы его предплечья играли под кожей, передавая усилие ей. И она почувствовала. Точку. Мгновение, когда нож перестал быть отдельным предметом и стал продолжением кости.

«Повтори.» Он отпустил её руку.

Она повторила движение. Медленно, неуклюже. Клинок дрожал.

«Быстрее. Резко. Не машешь, а бьёшь. Как будто пробиваешь доску.»

Она сглотнула, собрала волю в кулак – в тот самый, что сжимал рукоять. Резкий взмах. На этот раз свист был чище.

«Лучше. Теперь стойка.» Он толкнул её ногой в голень, заставляя расставить ноги шире. «Не прямо. Левая вперёд, правая назад. Колени согнуты. Ты не на параде. Ты на льду. Поскользнёшься – умрёшь.»

Она приняла позу. Тело протестовало, мышцы бёдер, ещё мягкие от недавнего напряжения, горели. Он обошел её, поправил положение плеча толчком.

«Не горбись. Позвоночник – столб. Голова – на нём. Смотри туда, куда бьёшь. Не на нож. На цель.» Он указал на ржавую бочку в углу. «Представь, что там стоит тварь. Или человек. Неважно. Он хочет тебя. Ты хочешь жить. Одно движение. В горло. В глаз. В пах. Куда достанешь.»

Она смотрела на бочку. В голове не было образа твари. Был Крот. Бесшумный, оценивающий. Или другой хозяин. Или сам этот, если она перестанет стоить.

Она сделала шаг вперёд из новой стойки и нанесла удар. Короткий, резкий выпад. Нож прочертил в воздухе линию к воображаемой горловине.

«Слишком широко, – тут же последовала коррекция. Его рука схватила её локоть, ограничив размах. – Ты не рубишь дрова. Ты делаешь дыру. Входи и выходи. Быстро. Чем дольше клинок внутри, тем больше шансов, что он его отнимет.»

Он снова вложил свою руку в её, показал движение – не больше длины её предплечья. Толчок, а не размах. «Почувствуй импульс. Всё усилие – здесь.» Его кулак с её внутри напрягся, будто спрессовался. «И расслабься после. Сразу. Готовься к следующему.»

Они продолжали. Удар за ударом. Её рука онемела от непривычного хвата. Пот стекал по вискам, солёный, щипал глаза. Дыхание стало хриплым, рваным. Но внутри, поверх усталости, что-то загоралось. Знакомое. Концентрация. Цель. Алгоритм действий. Это был язык Виктора. Язык, который это тело начало, наконец, понимать.

«Хватит, – сказал он, вынимая нож из её одеревеневших пальцев. – Первый урок – не надорваться. Завтра повторишь. Каждый день. Пока не станет как дыхание.»

Она опустила руку. Пальцы сами собой сжимались и разжимались, помня форму рукояти. «А слушать землю?»

Он кивнул к выходу. «Пойдёшь за водой на закате. Без вёдер. Только с собой. И слушай. Не ушами. Кожей. Ногами. Запомни каждый звук. Каждый запах. И где они были. Карта в голове важнее любой бумажной.»

Он вернулся к своему столу. Настя осталась стоять посреди подвала, её тело гудело от напряжения, а в низу живота, будто в ответ на физическую нагрузку, тепло шевельнулось. Браслет на запястье, который она почти забыла, вибрировал слабым импульсом. Она подняла руку. Цифры glowed в полумраке: 83%.

Её собственное семя отступало. Его – укрепляло позиции. И с этим процентом пришло новое ощущение – не боль, не спазм. Тянущая, глубокая пульсация где-то в самой сердцевине. Как будто что-то там укоренялось. Приживалось. И тело... тело отзывалось на это тихим, тёплым откликом. Предательским спокойствием.

Она резко опустила руку, отвернулась от цифр. Подошла к своей постели, села, скрестив ноги. Закрыла глаза. Не для отдыха. Для анализа. Мышцы спины, живота, ног – всё горело, но горело правильно. Это была боль создания инструмента. Нож в руке. Стойка. Принципы удара. Это были кирпичики. Мало.

Нужно больше. Нужно знать мир. Его правила. Его угрозы.

Она открыла глаза. Он сидел за столом, склонившись над какой-то мелкой железкой.

«Вопрос, – сказала она. Голос был хриплым от напряжения, но твёрдым.

Он не обернулся. «Цена прежняя.»

Она знала. Десять минут. Она встала, подошла к столу. Её тень упала на его руки. «Что такое «опыт»? На браслете.»

Теперь он обернулся. Взгляд оценивающий, заинтересованный. «Так. Добралась до сути.» Он откинулся на стуле. «Время пошло.»

Он не потянул её к себе. Просто смотрел, ожидая, как она начнёт платить.

Настя сделала глубокий вдох. Отбросила мысль о Викторе, о стыде. Осталась только транзакция. Она потянула подол своей рубахи, натянула его на бёдра. Потом опустила штаны. Прохладный воздух подвала коснулся кожи. Она видела его взгляд, скользящий по её оголённым ногам, по треугольнику светлых волос ниже живота.

Она подошла ближе, встала между его колен. Её руки дрожали, но она заставила их подняться, расстегнуть его пояс, ширинку. Он помогал молча, лишь слегка приподняв бёдра. Она стянула с него штаны ниже колен.

Его член лежал вялый, тяжёлый на тёмной ткани. Она смотрела на него, изучая, как изучала нож. Цель. Инструмент для сделки.

Она опустилась на колени на холодный земляной пол. Её пальцы обхватили его у основания. Кожа была мягкой, бархатистой, но под ней чувствовалась твёрдая, упругая сердцевина. Она наклонилась. Пахло кожей, потом, мужчиной. Чистотой не пахло.

Она коснулась губами кончика. Солоноватый вкус пред эякулята. Она взяла его в рот, медленно, позволяя губам скользить по длине. Он затвердевал на её языке, наполняясь кровью, становясь больше, толще. Она чувствовала, как он упирается в нёбо, как её челюсть непривычно растягивается.

Он не клал руку ей на голову. Не торопил. Просто наблюдал, как девочка, с серьёзным, сосредоточенным лицом солдата, выполняет свою часть договора.

Она нашла ритм. Глубокие, медленные движения. Язык скользил по уздечке, по выступающей вене. Рука работала в унисон, сжимая то, что не помещалось во рту. Она слышала, как его дыхание становится глубже. Видела, как напрягаются мышцы его живота.

Внутри неё, вопреки всему, тоже что-то отзывалось. Тепло разливалось по низу живота. Влага собиралась между её собственных ног. Тело девочки реагировало на сам акт, на близость, на запах. Оно не спрашивало разрешения у Виктора.

Она ускорилась, желая поскорее выполнить условие. Её щёки втянулись, голова двигалась быстрее. Его рука наконец легла ей на затылок, не давя, просто лежала там, тяжёлая и горячая.

«Достаточно, – хрипло сказал он.

Она остановилась, не выпуская его изо рта, глядя на него снизу вверх вопросительно. Во рту было полно слюны и его вкуса.

«Ты платишь за ответ, а не за мой оргазм. Экономь силы.» Он мягко отстранил её. Его член, блестящий от её слюны, был напряжённым, но он, кажется, и вправду мог контролировать этот финал. «Опыт... это старая система. С допотопных времён. Говорят, учёные вшивали её солдатам. Чтобы те лучше учились убивать. Каждое убийство, каждая победа даёт очки. Накопишь достаточно – система что-то там «разблокирует». Рефлексы. Выносливость. Больше шансов выжить, чтобы убивать дальше.»

Она отползла на коленях, вытирая губы тыльной стороной руки. «А у тебя есть?»

«Нет. Мои уроки – по-старинке. Боль и повторение.» Он потянул к себе штаны. «Но твой браслет... он жив. Значит, система работает. Значит, ты можешь стать опасной быстрее, чем кто-либо ожидает. Если научишься пользоваться.»

Настя поднялась, натягивая свои штаны. Её ум, острый ум Виктора, уже анализировал. Система прокачки. Игровая механика в мире, где игра была на выживание. Это была информация. Ценная.

«Спасибо, – сказала она автоматически, по старой, ещё человеческой привычке.

Он фыркнул. «Не благодари. Просто помни: чем ты опаснее, тем ты ценнее. Для меня. И тем желаннее для таких, как Крот. Двойная ставка, девочка.»

Он повернулся к своему столу, заканчивая разговор. Настя вернулась в свой угол. Её губы горели, во рту стоял его вкус. Но в голове был холодный, ясный план. Нож. Опыт. Карта в голове. Она снова закрыла глаза, но теперь не для планирования. Она прислушивалась. К скрипу его инструментов. К капле воды где-то в трубе. К далёкому, приглушённому рыку мутанта на поверхности. Она начинала слушать землю. И слышать, как её собственное тело, тихо и неумолимо, меняется изнутри.