Ярость кипела в Кате уже несколько дней, медленный, густой яд, разъедающий изнутри. После того унизительного эпизода в «Атланте», когда Петрович трогал её на глазах у Геннадия и Станислава, а её собственное тело предательски кончило, она не находила себе места. Её серебристые волосы были собраны в тугой, неумолимый хвост, лицо — ледяная маска, но внутри всё кричало. Каждый взгляд отчима, Сергея Петровича, каждое его тяжёлое, властное присутствие в их маленькой квартире заставляло мышцы на её спине непроизвольно сжиматься в готовности к бою, который она знала — не давала себе права начать.

Он сидел в кресле у телевизора, массивный, как гора, в растянутой футболке и старых трениках. В руке — банка пива. Его маленькие, глубоко посаженные глаза скользнули по ней, когда она вышла из ванной в спортивных шортах и майке, чтобы налить воды. Взгляд был липким, тяжёлым, исследующим.

— Опять на тренировку? — его голос прозвучал низко, хрипло от пива и сигарет.

— Да, — ответила она односложно, не глядя.

— К Петровичу? — в его тоне прозвучало что-то новое, едва уловимое — насмешка. Он знал. Чёрт возьми, он, наверное, всё знал или догадывался. Может, Петрович сам похвастался.

Это стало последней каплей. Горячая волна ударила в виски. Она повернулась к нему, и её ледяная маска дала трещину. В глазах вспыхнул тот самый огонь, который она годами прятала.

— А тебе какое дело? — выпалила она, и голос, к её удивлению, не дрогнул, а зазвенел холодной сталью.

Сергей Петрович медленно поставил банку на стол. Его движения были обманчиво тяжёлыми, но Катя, сама боец, видела готовность в каждом мускуле его толстого тела. Он поднялся с кресла, и комната словно уменьшилась.

— Как это какое дело? — он сделал шаг вперёд. Запах пива, пота и старого мужского тела накрыл её. — Я в этом доме хозяин. Ты под моей крышей. Всё, что ты делаешь, и все, кто к тебе прикасаются, — моё дело.

— Я не твоя вещь, — прошипела она, сжимая кулаки. Адреналин забился в жилах, сладкий и знакомый. Давай. Давай, сволочь. Попробуй.

— О, — он протяжно усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что она едва не бросилась на него сразу. — Заговорила. Наконец-то. Думала, навсегда замёрзла, моя снежная королева. А в тебе, оказывается, огонёк есть. Поганый, глупый огонёк.

Он был близко. Очень близко. Его огромная ладонь потянулась к её щеке, не для ласки, а чтобы завладеть, зафиксировать. Именно этого она и ждала.

Её тело среагировало на годы тренировок, рефлексы, отточенные в спаррингах. Она резко отбила его руку предплечьем снизу вверх — жёсткий блок «агэ-укэ». Одновременно с этим её нога, быстрая как плеть, взметнулась в низкий боковой удар по его ведущему колену. Она не хотела калечить, она хотела обездвижить, свалить, показать своё превосходство.

Но Сергей Петрович не был простым грубияном. Он был мастером, пусть давно забросившим серьёзные тренировки, но знающим базу на уровне мышечной памяти. Его тело, вопреки своей массивности, уплыло назад, уводя колено из-под удара. Её нога прошла по воздуху. А его собственная рука, которую она только что отбила, описала короткую, жёсткую дугу и врезалась ей в солнечное сплетение.

Удар был не сокрушающим — он был контролируемым. Ровно настолько, чтобы вышибить воздух из её лёгких. Катя ахнула, согнувшись пополам. Боль, острая и тошнотворная, разлилась по животу. Нет. Не может быть.

— Думала, я тут просто жирный дебошир? — его голос прозвучал прямо над её головой. Он схватил её за тот самый тугой хвост и дёрнул, заставив выпрямиться. Боль пронзила кожу головы. — Я, детка, занимался самбо, когда твои родители ещё в школу ходили. Ты думаешь, твои девчачьи пинки и блоки могут меня взять?

Ярость смешалась с паникой. Она рванулась, пытаясь выкрутиться, нанести удар локтем вбок. Но он был готов. Его свободная рука поймала её локоть, пальцы впились в сустав, и он провернул её руку за спину одним чётким, безжалостным движением. Сухожилия закричали от боли. Она вскрикнула.

— Молчи, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. Он прижал её к себе спиной, её тонкая, спортивная фигура утонула в его массивном, потном теле. Его возбуждение, твёрдое и огромное, упёрлось ей в ягодицы через тонкую ткань шорт. — Всё, игра закончилась. Теперь будет наказание. За дерзость. За огонёк.

Он потащил её, не отпуская руки, в её же комнату. Она пыталась упираться, но каждый рывок отзывался невыносимой болью в вывернутом суставе. Унижение жгло её сильнее любой физической боли. Она, Катя, которая всегда всё контролировала, которая с холодным лицом выносила любые приставания, теперь была как щенок, которого волокут на поводке.

В комнате он швырнул её на кровать лицом вниз. Она отскочила, пытаясь вскочить, но он был уже на ней. Его колено вдавилось ей в поясницу, пригвоздив к матрацу. Вес его был огромен, она едва могла дышать.

— Нет! — вырвалось у неё, наконец, голос, полный отчаяния и той самой ярости. — Отстань! Я на тебя заявлю!

Его ответом был низкий, беззвучный смешок. Его руки схватили её шорты и трусы и одним резким движением стащили вниз, до самых колен. Прохладный воздух ударил по обнажённой коже. Она замерла, щёки пылали от стыда. Нет, только не это. Не на глазах у него.

— Заяви, — сказал он спокойно, и его ладонь легла на её обнажённую ягодицу, просто лежала там, тяжёлая и горячая. — Кто тебе поверит? Девчонка с дурной репутацией, которую все видели, как она подставляет зад любому, кто посмотрит? Петрович подтвердит. Игорь подтвердит. Ты у нас всеобщая. А я — заботливый отчим, который пытается вразумить распустившуюся падчерицу.

Его слова били больнее любого удара. Они были правдой. Грязной, уродливой правдой. Она сжала зубы, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не заплачет. Ни за что.

Но он не стал бить сразу. Его ладонь начала двигаться по её ягодице — медленно, почти задумчиво. Он сжимал упругую плоть, разминал её, скользил пальцами по чувствительным изгибам, подбираясь всё ближе к той самой запретной щели между ними. Катя стиснула зубы, пытаясь отключиться, уйти в себя. Но её тело, преданное и испорченное всеми этими неделями унижений, отозвалось. По коже побежали мурашки. В самой глубине, там, куда он ещё не дотрагивался, зародился предательский, ненавистный трепет.

— Чувствуешь? — прошептал он, наклоняясь так, что его губы коснулись её уха. — Твоё тело знает, кто тут хозяин. Оно уже готовится. Ждёт.

И тогда он ударил. Не ладонью — открытой, шлепающей, а сложенной ладонью, жёстким краем. Удар пришёлся точно по середине левой ягодицы. Звук был резким, сухим. Боль — острой, жгучей, сконцентрированной в одной точке. Она вздрогнула всем телом, вскрикнув от неожиданности.

— Первый, — объявил он, и ударил снова, симметрично, по правой ягодице.

Боль вспыхнула с другой стороны. Она закусила губу. Не плакать. Не плакать.

Он продолжал методично, ритмично. Удары сыпались на её ягодицы и верхнюю часть бёдер. Сначала боль была чёткой, раздельной. Каждый удар оставлял после себя пылающее пятно. Потом пятна слились в одно сплошное море огня. Её кожа горела, наливалась жаром, пульсировала. Она металась под ним, но его колено и вес прижимали её неумолимо.

Слёзы, против её воли, выступили на глазах. От боли. От ярости. От полной, сокрушительной беспомощности. Они катились по щекам, впитываясь в ткань покрывала. Она рыдала, тихо, подавленно, ненавидя себя за каждую предательскую слезу.

— Плачешь? — его голос звучал отстранённо, как будто он комментировал погоду. — Хорошо. Значит, доходит. Но этого мало.

Его рука скользнула между её раздвинутых бёдер сзади. Не спереди, куда она втайне ждала и боялась, а именно сзади, к той самой тёмной, запретной области, о которой она даже думать не хотела. Его большой палец, грубый и тёплый, надавил на самую чувствительную точку — не на вход, а чуть ниже, на крошечное, тайное отверстие.

Катя замерла. Всё её тело напряглось до предела. Нет. Этого не может быть. Он не посмеет.

— Здесь ещё не бывал никто, да? — прошептал он, и в его голосе зазвучало неподдельное, жадное любопытство. Его палец не давил, а просто водил по этому месту, круговыми, исследующими движениями. — Девственная территория. Идеально.

Ужас, холодный и липкий, обволок её. Она попыталась сжаться, закрыться, но он уже другой рукой раздвинул её ягодицы ещё шире, обнажая её полностью. Воздух коснулся самого интимного места, и она почувствовала себя обнажённой до мозга костей, больше, чем когда-либо.

— Пожалуйста... — вырвалось у неё сквозь рыдания, голос был сиплым, разбитым. — Не надо... там... я... не могу...

— Можешь, — перебил он её твёрдо. — И будешь. Это часть наказания. И часть твоего... обучения.

Он перестал бить. Его пальцы, смазанные чем-то холодным и скользким — она с ужасом поняла, что это вазелин из её же косметички на тумбочке, — вернулись к тому месту. Теперь один палец, указательный, мягко, но настойчиво начал давить. Не проникать, а растягивать крошечное, сжатое мышечное кольцо.

Боль была совершенно иной. Не поверхностной и жгучей, а глубокой, тупой, вторгающейся. Она вскрикнула, её тело выгнулось в дугу от попытки бежать. Но он держал её.

— Расслабься, — бормотал он, его голос стал хриплым от сосредоточенности и возбуждения. — Напрягаешься — будет больнее. Дыши. Прими это.

Она пыталась дышать, но дыхание срывалось на рыдания. Палец медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевал сопротивление. Ощущение было невыносимым — будто её разрывали изнутри, будто что-то святое и личное оскверняли навсегда. Слёзы лились ручьём, смешиваясь со слюной на покрывале. Она молила, бормотала бессвязные слова, но он не останавливался.

И вдруг сопротивление ослабло. Палец вошёл внутрь, до первой фаланги. Катя завыла — долгий, животный звук, полный отчаяния и боли. Внутри было тесно, невероятно тесно, горячо и чужеродно. Она чувствовала каждый миллиметр его пальца, каждую черту кожи.

— Вот так, — прошептал он с одобрением. Он не двигал пальцем, давая ей привыкнуть к этому чудовищному ощущению. Его другая рука продолжала лежать на её пылающей ягодице. — Видишь? Принимаешь. Ты создана, чтобы принимать. Всё.

Потом он начал двигать пальцем. Медленно, осторожно, вкручивающими движениями. Боль никуда не делась, но к ней стало подмешиваться что-то ещё — странное, извращённое давление, от которого мутило и кружилась голова. Он нашёл внутри какую-то точку, нажал, и по её спине пробежала судорога, не от боли, а от чего-то шокирующе похожего на удовольствие.

Нет. Нет, нет, нет. Она отрицала это всем существом. Но её тело, её проклятое, испорченное тело, откликалось. Влага, которой там быть не должно было, появилась, смазывая его движения. Его палец вошёл глубже, теперь уже до самого основания.

— Хорошая девочка, — прохрипел он. Он вытащил палец, и это пустое, растянутое ощущение было почти таким же унизительным. Но он не закончил. Он добавил ещё смазки, и теперь к первому пальцу присоединился второй. Растяжение стало вдвое сильнее. Она закричала, её ногти впились в матрац. Казалось, её разорвёт пополам. Она умоляла, молила, но слова терялись в рыданиях.

И когда она уже думала, что сойдёт с ума от боли и унижения, он вытащил пальцы. Наступила короткая, обманчивая пауза. Потом она услышала звук — ширинки, расстёгивающейся. Холодный ужас, чище и острее всего предыдущего, пронзил её.

— Теперь главный урок, — сказал он, и голос его дрожал от нетерпения.

Он приставил к тому же, растянутому, жгуче-болезненному месту уже не палец, а нечто большое, тупое и неумолимо твёрдое — головку своего члена. Он был огромным. Гораздо больше пальцев. Она почувствовала это даже через кожу.

— Нет... пожалуйста... я всё... я больше не буду... — её мольбы были уже просто белым шумом, звуками, лишёнными смысла.

Он надавил.

Боль была вселенной. Она затмила всё — ярость, стыд, отчаяние. Это было чистое, неразбавленное разрушение. Она кричала, но крик не выходил наружу, застревая в сдавленном горле. Её сознание попыталось отключиться, спрятаться, но он не давал. Он продолжал входить, медленно, неотвратимо, раздвигая её изнутри, заполняя её тем, для чего она никогда не была предназначена.

Казалось, это длилось вечность. Вечность разрывающей, рвущей плоть боли. Он вошёл полностью. Она чувствовала его внутри до самого горла, будто он пронзил её насквозь. Она лежала, беспомощная, разорванная, плача беззвучными, судорожными рыданиями.

Он начал двигаться. Каждое движение, каждый выход и вход, были новым витком пытки. Боль не утихала, она пульсировала в такт его толчкам, отзываясь во всём теле. Она висела на грани обморока, цепляясь за неё только чтобы чувствовать весь ужас до конца.

Но потом... потом случилось нечто необъяснимое. Где-то в глубине, за стеной агонии, его член, скользящий по её разорённым, воспалённым внутренним стенкам, нашёл что-то. Надавил под определённым углом. И по её телу, измученному и преданному, пробежала не судорога боли, а короткая, яркая, электрическая вспышка.

Она ахнула, глаза широко распахнулись. Нет. Это невозможно.

Он почувствовал это. Его движения стали целенаправленнее. Он изменил угол, упёрся именно в то место. И снова — вспышка. Теперь сильнее. Сочетание невыносимой боли в одном месте и этого шокирующего, запретного удовольствия в другом свело её с ума. Её тело, вопреки всем командам мозга, начало отвечать. Мышцы, которые сжимались от ужаса, стали сжиматься иначе — спазматически, в ритм его толчкам. Из горла вырвался стон — и в этом стоне была не только агония.

— Да... — прошипел он, его дыхание стало тяжёлым, животным. — Вот она... вот она где, моя строптивица... Чувствуешь? Чувствуешь, как тебе это нравится? Даже здесь? Особенно здесь?

Она отрицала. Отрицала яростно, молча, внутри себя. Но её тело лгало за неё. Тепло, постыдное, влажное тепло, разливалось по её низу. Спазмы становились всё сильнее, сливаясь в один непрерывный, мучительный вихрь. Боль и это чудовищное наслаждение сплелись в тугой, неразрывный узел. Она больше не могла их разделить.

Он ускорился. Его удары стали жёстче, глубже, он вгонял себя в неё до самого основания, ударяясь о нечто внутри, что заставляло её взвизгивать. Она кончала. Кончала от анального изнасилования, наказания, от рук ненавистного отчима. Оргазм нахлынул на неё не волной сладости, а судорогой полного саморазрушения, всесокрушающим землетрясением, которое смело всё — боль, ярость, стыд — в один миг немого, ослепительного белого шума. Её тело выгнулось, затряслось в немых конвульсиях, сжимаясь вокруг его члена с такой силой, что он зарычал и, с ещё несколькими грубыми толчками, излился в неё, горячей, липкой пульсацией глубоко внутри.

Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, хриплым дыханием. Боль вернулась, теперь тупая, разлитая, но уже знакомая. Унижение нахлынуло с новой, сокрушительной силой. А ещё — шок. Глубокий, леденящий шок от того, что только что произошло с ней самой. От того оргазма.

Он медленно вытащил себя из неё. Звук был влажным, отвратительным. Он шлёпнул её по воспалённой ягодице, уже почти беззвучно.

— Вот и всё. Урок усвоен. Надеюсь, надолго.

Он встал с кровати, поправил одежду. Она лежала, не двигаясь, лицо уткнувшись в покрывало, слёзы текли сами по себе. Она чувствовала, как что-то тёплое и липкое вытекает из неё на простыню.

Он вышел из комнаты, не закрыв дверь. Она лежала, может быть, минуту, может, час. Потом, движением, потребовавшим нечеловеческих усилий, она поднялась. Больно. Всё болело. Ягодицы горели огнём, а внутри... внутри было ощущение пустоты и жжения, и странного, стыдного наполнения.

Она дошла до зеркала на шкафу. Её отражение было чужим: распухшее, заплаканное лицо, размазанная тушь, распущенные серебристые волосы. В глазах — опустошение. А потом, медленно, как надвигающийся ледник, в эти глаза вернулась ярость. Не горячая, бешеная ярость, что была раньше, а холодная, чёрная, как космос. Ярость, выкованная в унижении и вывернутая наизнанку.

Она вытерла лицо краем простыни. Подняла голову. Медленно, с невероятным усилием воли, её черты начали застывать. Щёки втянулись, губы сжались в тонкую, бесстрастную линию. Брови слегка приподнялись в привычное выражение отстранённого безразличия. Маска вернулась на место. Толще, прочнее, чем когда-либо.

Она отошла от зеркала. Её движения, когда она натягивала шорты на свои пылающие, покрытые следами ягодицы, были резкими, точными, исполненными странной, гордой злости. Она одевалась, как рыцарь облачается в доспехи перед последней битвой.

Но глубоко внутри, под этой новой, ледяной броней, под чёрной яростью и отрицанием всего случившегося, тлело и пульсировало нечто другое. Мучительное, липкое, невыносимое. Возбуждение. Независимое от её воли, живущее своей собственной, постыдной жизнью. Оно напоминало ей о каждом моменте, о боли, о вторжении, о том всесокрушающем, предательском оргазме. И она знала — она унесёт это с собой. Спрячет под маской. И это будет её самой страшной тайной и её самым чёрным топливом.