Предисловие. Рассказ запрещен для лиц моложе 18 лет, а также для дебилов, что проставляют в порнухе знаки препинания и ошибки в словах ну и для моралистов - борцов с порно, которые "срам то какой, ща додрачу и надрочу в жалобу в РКН"

Воздух внутри пахнет потом, страхом и металлом. Холод от морозильных камер больше не ощущается — его вытеснила липкая, густая жара паники. Оксана чувствует этот запах на языке, горький и солёный, когда с силой толкает тяжёлый металлический стеллаж с консервами. Линолеум под ногами скользит.

— Давай, Алиса, не останавливайся! — её голос хриплый, рвущийся.

Дочь, упёршись плечом в другую сторону конструкции, молча кивает. На её щеке — чёрная полоса грязи, смешанной с потом. Её форма из академии, такая гордая и чистая час назад, теперь в пыли и пятнах. Оксана видит, как пальцы Алисы белеют от напряжения, и что-то сжимается у неё внутри — не гордость, нет. Страх. Страх, что этой хрупкой дисциплины дочери не хватит.

— Сестры, чада, не поддавайтесь ужасу! — нараспев, поверх общего гула, разносится голос отца Артемия. — Господь не оставит нас в этой скорби. Идите ко мне, в чистое место, помолимся о спасении!

Он стоит, раскинув руки, как распятие, у прохода между полками с бытовой химией. Его чёрная ряса — единственное тёмное пятно в этом море мертвенно-белого света. К нему уже потянулись несколько пожилых женщин, прижимая к груди сумки и детей. Их лица размякли от надежды, они хватаются за его слова, как за соломинку. Взгляд Артемия скользит по ним, мягкий, умиротворяющий, но Оксана ловит момент, когда этот взгляд задерживается на молодой матери, прижимающей к себе плачущего ребёнка. Задерживается слишком долго. Его губы растягиваются в сладкую улыбку.

— Полина, держи эту сторону! — бросает Оксана через плечо.

Но Полина не отвечает. Она замерла, вцепившись в край стеллажа, и смотрит куда-то в сторону. Оксана следует за её взглядом.

Сергей. Он стоит со своими двумя корешами у развалов дешёвого вина. Тощий, в грязной куртке, он ёрзает на месте, но его глаза — злые, остекленевшие от адреналина — прикованы к Полине. Он видит её испуг. Видит, как она съёживается. Уголок его рта дёргается в кривую ухмылку. Медленно, наглядно, чтобы она точно поняла, он подносит указательный палец к своему горлу и проводит по нему горизонтально. Чётко. Ясно. Полина резко отводит глаза, её пальцы судорожно сжимают металл.

— Игнорируй, — сквозь зубы говорит Оксана, и её собственные ладони, ободранные в кровь о шершавый металл, сжимаются в кулаки. Боль острая, ясная. Она приветствует её. — Тащи.

Они с Алисой снова напрягаются, сдвигая стеллаж ещё на полметра к зияющему проёму повреждённой двери в погрузочный отсек. Дверь сорвана с петель, из темноты за ней тянет затхлым холодом и чем-то ещё... сладковатым, гнилостным.

А по залу, от края и до края, медленно, как прицел снайпера, движется другой взгляд.

Виктор. Он сидит на сложенных в пирамиду ящиках с водкой, у главного входа, который уже забаррикадирован тележками. Он не суетится. Не помогает. Просто сидит, откинувшись спиной к стеклу, за которым клубится непроглядная молочно-белая стена тумана. В его руке — самокрутка, дым стелется сизой струйкой к потолку. Его лицо, обветренное, покрытое серой щетиной, неподвижно. Только глаза живые. Холодные, цвета промёрзшего льда на реке. Они методично, без спешки, водят по залу. Оценивают. Взвешивают.

Они останавливаются на Оксане. На её согнутой спине, на напряжённых мышцах плеч, обтянутых форменной тканью. Он рассматривает её, как рассматривал бы волчицу, загнанную в капкан — силу, которую ещё можно сломать. Потом взгляд смещается на Алису. На её высокую, гибкую фигуру, на длинную косу, выбившиеся из неё пряди. На молодость кожи, на упрямый уголок губ. Взгляд Виктора задерживается, становится пристальным, почти осязаемым. Алиса чувствует его на себе, как физическое прикосновение, и выпрямляется, пытаясь встретить его глаза. Но он уже ушёл дальше.

К Полине. К её маленькой, ёжащейся фигурке, к коротким волосам, к большим испуганным глазам. Взгляд Виктора скользит по ней, быстрый, диагноз уже поставлен. Уязвимость. Легкая добыча. Он делает медленную затяжку, выпускает дым. Ничего не говорит. Его четверо приятелей, такие же коренастые, одетые в камуфляж, стоят чуть поодаль, молчаливые и внимательные, как сторожевые псы. Они ждут только знака.

— Мам, — тихо, так, чтобы слышала только она, говорит Алиса, продолжая толкать стеллаж. — Клык. Он смотрит.

— Я вижу, — отрезает Оксана. — Работай.

— Он не просто смотрит. Он... считает.

В её голосе — не детский страх, а холодное, академическое осознание угрозы. Оксана это слышит. И от этого сжимается ещё сильнее. Она знает Виктора. Знает его историю браконьерства, его счёт к их семье после того, как Алексей в последний раз «наступил ему на хвост». Знает, что в его мире закон — это сила, а право — у того, у кого патронов больше. И теперь её Алексей мёртв. А закон, который он представлял, умер вместе с ним здесь, в этом ярко освещённом аду.

Стеллаж с скрежетом встаёт на место, перекрывая примерно треть проёма. Мало. Очень мало. Оксана выпрямляется, давя на вспыхнувшую в пояснице боль. Она оглядывает зал. Человек сорок, не больше. Остальные либо ушли с первыми паникёрами в туман, либо последовали за отцом Артемием в его «молельную». Тишина, насколько это возможно в такой ситуации — приглушённый плач, шёпот, тяжёлое дыхание.

И тут снаружи доносится звук.

Не крик. Не вой. Что-то влажное. Чавкающее. Как будто что-то большое и слизистое медленно ползёт по асфальту, по стенам, шурша множеством мелких, хитиновых лапок. Звук приближается. Затихает. И потом — стон. Женский стон.

Он пробивается сквозь стекло и баррикады, низкий, протяжный, лишённый всякой надежды. В этом стоне нет уже страха, нет борьбы. В нём — только пустота, покорность и глубокая, утробная боль. Стон обрывается так же внезапно, как и начался. А влажное шуршание за стенами усиливается, множится, будто этих существ стало больше.

В зале воцаряется мёртвая тишина. Даже плач детей стих. Все смотрят на затянутое туманом стекло. Полина непроизвольно делает шаг назад, натыкаясь на мать. Оксана чувствует, как всё её тело дрожит.

— Боже правый... спаси и сохрани... — бормочет какая-то старушка у полок с крупой.

Эту тишину взрывает Сергей. Его нервное напряжение, копившееся всё это время, вырывается наружу истерикой.

— Чё вы уставились?! — он кричит, его голос срывается на визг. — Вы слышали?! Они её трахают! Эти твари её трахают! Мы все тут сдохнем!

Один из его приятелей пытается его схватить за руку, но Сергей дёргается, его глаза бешено бегают по залу. — Надо валить! Пока не поздно! Клык, давай, у тебя же стволы! Прорвёмся!

Все взгляды обращаются к Виктору. Он медленно, с наслаждением, гасит о ботинок окурок. Поднимает глаза. Смотрит на Сергея не как на человека, а как на надоедливого комара.

— Заткнись, сопляк, — произносит он тихо, но так, что слова падают, как камни. — Или я тебя самого туда выброшу, на разведку. Мои стволы — для моей шкуры. И для того, кто мне полезен.

Его взгляд снова скользит к Оксане. — А полезен сейчас будет порядок. Кто тут у нас за порядок отвечал? А, да. Волкова.

Оксана чувствует, как по спине пробегает холодок. Она выпрямляется, отодвигая Полину за себя. Алиса встаёт рядом, плечом к плечу.

— Что ты хочешь, Виктор? — её голос звучит ровно, по-служебному. Но она знает, что он слышит напряжение в нём.

— Вижу, баррикаду строим, — говорит Клык, не вставая с ящиков. — Дело хорошее. Только дыра большая. И народ нервный. Нужно, чтобы кто-то за эту дыру отвечал. Кто первый встретит гостей, если они решат зайти.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание всех, кто его слышит.

— Ты, Оксана, полицейский. Ты и твоя пай-дочка, которая форуму нацепила. Вы — в первую линию. У проёма. Со своим стеллажиком. А мы, — он кивает головой на своих людей, — обеспечим тыл. И порядок внутри.

В зале проносится вздох — не возмущения, а облегчения. Люди смотрят на Оксану не как на спасительницу, а как на приемлемую жертву. Козла отпущения. Кто-то даже кивает.

— Вы с ума сошли? — вырывается у Алисы. Она делает шаг вперёд, её глаза горят. — Это бессмысленно! Нас там перебьют в первую же секунду!

— А здесь, птичка, тебя перебьют в любую, — спокойно отвечает Виктор. Его глаза холодно блестят. — Только здесь ещё и твою сестрёнку на глазах у мамаши. Выбирай.

Полина издаёт тихий, сдавленный звук. Её рука вцепляется в рукав Оксаны.

Оксана кладёт свою окровавленную ладонь поверх её пальцев. Сжимает. Она смотрит на Виктора, на его уверенную, расслабленную позу. На его людей, руки которых уже небрежно лежат на поясах, где угадываются рукояти ножей. Она смотрит на испуганные, озлобленные лица вокруг. На отца Артемия, который наблюдает из своего «святилища», и на его лице читается не сострадание, а любопытство — как на спектакле.

Закон умер. Здесь теперь закон клыка и страха.

— Хорошо, — тихо говорит Оксана. Слово вырывается у неё, как выдыхаемый воздух.

— Мама! — шипит Алиса.

— Молчать! — обрывает её Оксана, и в её голосе впервые за этот кошмар звучит та самая сталь, которая заставляла трепетать хулиганов всего посёлка. Она смотрит на дочь. — Мы займём позицию у проёма. Это приказ.

Алиса замирает, её лицо становится каменным. Она видит в глазах матери не поражение, а расчёт. Страшный, безвыходный расчёт. Она отворачивается, её челюсть напряжена.

Виктор довольно хмыкает. — Умная женщина. Цени свою шкуру. Пока можешь.

Он спрыгивает с ящиков, его движения плавные, мощные. Подходит к своей группе, что-то тихо говорит. Один из браконьеров кивает и направляется к отделу с инструментами, явно в поисках чего-то более основательного, чем стеллаж.

Оксана отводит дочерей в сторону, к их жалкой баррикаде. Она берёт Полину за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты стоишь между мной и Алисой. Ты не высовываешься. Ты не издаёшь ни звука. Поняла?

Полина кивает, её глаза огромные, полные слёз.

— Алиса. Ты берёшь левый фланг. Любой мусор, любой предмет в руки. Целиться в голову, если она есть, или в центр массы. Не жалей сил.

— У нас нет оружия, — сквозь зубы говорит Алиса.

— Тогда будем оружием сами, — отвечает Оксана. Её взгляд падает на свои окровавленные ладони. Она стирает кровь о брюки, оставляя ржавые разводы. Боль проясняет сознание.

Снаружи снова раздаётся шуршание. Ближе. Прямо за тонкой металлической стеной погрузочной. Все замирают.

И тут из темноты самого проёма, из-за их стеллажа, доносится слабый скрежет. Что-то царапает металл снаружи. Медленно. Методично.

Оксана медленно разворачивается, ставя себя между этим звуком и дочерьми. Её сердце колотится где-то в горле. Она сжимает кулаки. Готова.

А Виктор, стоя у своей импровизированной «командной точки», закуривает новую самокрутку. Его лицо освещено вспышкой зажигалки. На нём — тень улыбки.

Тишину, натянутую как струна, разорвал отец Артемий. Он поднялся на ящик с консервами, его ряса неестественно чернела под мертвенным светом ламп. Руки сложил на груди, лицо осенил выражением скорбного смирения.

— Чада мои! Сестры! — его голос, тихий и нарочито певучий, заполнил зал, перекрыв даже скрежет за дверью. — Что есть этот страх? Искушение! Дьявол, рыскающий в тумане, сеет панику в сердцах, чтобы мы забыли о Господе! Он хочет, чтобы мы уподобились зверям, грызлись за шкуру, как этот... — он едва заметно кивнул в сторону Виктора, — как этот неверный.

Виктор лишь усмехнулся в усы, выпуская струйку дыма. Он наблюдал, как муха наблюдает за паутиной.

— Но есть спасение! — воззвал Артемий, и его глаза, мутные и быстрые, выхватывали из толпы самые испуганные лица: старушек, прижимающих к себе сумки, молодую мать с плачущим ребёнком на руках. — Вера — щит! Молитва — меч! Не в баррикадах из железа спасение, а в крепости духа! Кто со мной? Кто пойдёт, осенённый крестом, и прогонит эту нечисть силой молитвы?

В зале зашептались. Кто-то плакал. Оксана, стоя у проёма, чувствовала, как её дочери напряглись. Полина прошептала: «Он же сумасшедший...»

— Он труп, — холодно констатировала Алиса, не отрывая глаз от темноты за стеллажом. Её пальцы снова и снова заплетали и расплетали кончик косы.

Но отчаяние — лучшая почва для чуда. Одна за другой, несколько женщин оторвались от стен. Потом старик. Потом ещё две девушки, держащиеся за руки. Они потянулись к чёрной фигуре на ящике, как к маяку.

— Мы идём, батюшка! — крикнула одна из старушек, трясясь. — Помолитесь за нас!

Отец Артемий сошёл с возвышения, его лицо сияло ложным смирением. — Идём, чада. Ко входу. Мы освятим порог и прогоним тьму.

Он повёл свою маленькую паству — человек десять — к главным стеклянным дверям, за которыми клубился непроглядный молочно-белый туман. Его мягкая, влажная рука легла на плечо молодой матери, ведя её. Пальцы задержались на её кофточке слишком долго.

Оксана хотела крикнуть, остановить это безумие. Но её взгляд встретился со взглядом Виктора. Он стоял, скрестив руки, и в его глазах читалось лишь холодное ожидание эксперимента. Он кивнул ей, едва заметно: «Попробуй». Она сглотнула ком в горле. Закон клыка. Она нарушила его раз — и Полина стала бы разменной монетой.

Отец Артемий остановился у самых дверей. Туман стелился по асфальту за стеклом, живой и тяжёлый. Он поднял руку, изобразив крестное знамение.

— Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста... — начал он нараспев.

В этот момент из тумана, прямо за стеклом, проплыла тень. Высокая, с неестественно длинными, тонкими конечностями. Она замедлилась, будто прислушиваясь к голосу.

Паства замерла. Мать прижала ребёнка к груди так сильно, что тот захныкал.

—. ..прогони всякого супостата! — закончил Артемий, и голос его дрогнул. Он сделал шаг вперёд, потянулся к ручке двери.

— Не надо, — прошептала одна из девушек.

Но он уже толкал дверь. Автоматика, лишённая питания, скрипнула, подавшись на несколько сантиметров. В щель хлынул туман. Он был холодным и пах... пах мокрой землёй, гнилью и чем-то сладковато-металлическим, как кровь.

Отец Артемий сделал шаг вперёда, в эту белую пелену. — Иди за мной, с верою!

Первой за ним, зажмурившись, шагнула старушка. Потом девушки, держась друг за друга. Молодая мать, бормоча молитву.

Они растворились в молоке тумана за секунду. Слышен был только их нервный шёпот, топот ног по асфальту, удаляющийся.

А потом шёпот оборвался.

Наступила тишина. Густая, абсолютная.

И её разорвал первый крик. Женский, пронзительный, полный такого ужаса, что у Оксаны кровь стыла в жилах. Потом мужской вопль — короткий, обрывающийся на полуслове влажным хлюпающим звуком.

— Мамочка! — это был детский плач, оборвавшийся так же внезапно.

Затем послышалось то самое шуршание. Чавкающее, стремительное. И голос отца Артемия. Но это был уже не проповеднический баритон. Это был визг, переходящий в булькающий стон.

— Нет... Нет, прости... Я... А-а-а-арх!

Звук рвущейся ткани. Глухой удар о землю. И потом — новые звуки. Не крики боли. А тихие, прерывистые всхлипы. Женские. И тяжёлое, сопящее дыхание. И влажный, мерный шлепок. Шлепок плоти о плоть.

Оксана поняла. Они не просто убили мужчин. То, что происходило сейчас там, в тумане, с теми женщинами... Она повернулась к дочерям, инстинктивно заслоняя их собой от этого звука. У Алисы было лицо призрака — белое, с огромными тёмными глазами. Она тоже понимала. Полина дрожала, прижав кулаки ко рту, чтобы не закричать.

Из тумана донёсся голос одной из девушек. Он был пустым, безжизненным, полным покорности и боли. — Пожалуйста... больше не надо...

Ответил ей не человеческий голос. А низкое, булькающее урчание, похожее на звук, который издаёт крупное насекомое.

Шлепки участились. Девушка застонала — не от удовольствия, а от того, что её рвут на части.

Потом всё стихло. На несколько долгих секунд. И послышалось волочение. Что-то тяжёлое тащили по асфальту, увлекая вглубь тумана.

У главных дверей снова было пусто. Только клочья разорванной одежды, тёмное пятно на асфальте и стелящийся туман.

В зале гипермаркета стояла гробовая тишина. Никто не дышал. Потом кого-то вырвало. Рыгающий звук эхом отозвался по залу.

Виктор медленно докурил самокрутку. — Ну что, — произнёс он громко, ясно, обращаясь ко всем. — Молитва не защитила. Кто ещё хочет попробовать? Может, у кого-то талисман есть счастливый?

Никто не ответил. Страх теперь был другим. Глубоким, животным, лишающим воли. Люсли смотрели на Виктора уже не как на бандита, а как на единственную твердыню в этом рушащемся мире. Даже если эта твердыня была изо льда и клыков.

— Значит, так, — продолжил Клык. — Порядок один. Мой. Волкова на дыре — она хоть дерётся, пригодится. Остальные — тихо. Кто шумит, кто панику сеет — того на разведку. В туман. Понятно?

Кивки. Сдавленные всхлипы. Полное повиновение.

Оксана отвернулась от дверей. Её тошнило. Не от страха, а от бессилия. Она послала на смерть этих людей одним своим молчанием. Ради своих девочек. Ради шанса.

— Мама, — тихо позвала Полина. Её голос был осипшим. — Что они... с ними...

— Молчи, — перебила её Алиса. Её лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Она смотрела на мать с немым вопросом, с упрёком, с отчаянием. «Ты могла остановить это. Ты не остановила».

Оксана не смогла выдержать этого взгляда. Она повернулась к проёму, к стеллажу, за которым царапины внезапно прекратились. Тишина с той стороны была теперь страшнее любого звука.

Виктор подошёл к их «позиции». Он окинул взглядом хлипкую баррикаду, окровавленные ладони Оксаны, бледные лица её дочерей.

— Устраивайся поудобнее, участковый, — сказал он, и в его голосе звучала почти что благожелательность палача. — Похоже, твоя смена только начинается.

Он отошёл, оставив их в одиночестве перед чёрным прямоугольником проёма, за которым теперь таилась не просто угроза, а знание. Знание того, что ждёт их, если они оступятся.

Оксана сжала кулаки. Боль от содранной кожи пронзила её, ясная и чистая. Она вдохнула запах страха, пота и металла. Это был её пост. Её крест. И она будет держать его. Пока может.

Потому что закон клыка был прост: сильный защищает свою стаю. А её стая стояла за её спиной, дыша прерывисто, наполовину сломленная, но всё ещё живая.

И в этой тишине, нарушаемой только всхлипами где-то в глубине зала, она услышала новый звук. Не снаружи. Изнутри погрузочной. Прямо за дверью, у которой они стояли.

Тихий, едва уловимый щелчок. Как будто щеколда отодвигается изнутри.

Щелчок прозвучал снова. Чётче. Металлический.

Оксана замерла, прислушиваясь всем телом. За дверью погрузочной было темно, но этот звук шёл изнутри. Не снаружи, где царапалось неизвестное, а прямо за тонкой металлической преградой.

— Мама, — прошептала Полина, хватая её за локоть. Её пальцы леденели.

Алиса молча отступила на шаг, приняв стойку, которую отрабатывали в академии — вес на передней ноге, корпус слегка развёрнут, руки свободны. Её глаза, широкие от ужаса минуту назад, теперь сузились, стали острыми и сосредоточенными. Она смотрела на дверную ручку.

Щелчок повторился. И тут же послышался тихий, скрипучий звук — будто тяжёлый засов медленно, миллиметр за миллиметром, отодвигался в пазах.

— Назад, — рявкнула Оксана, отталкивая дочерей за себя. Она схватила первую попавшуюся под руку вещь — длинную металлическую швабру, валявшуюся у стеллажа.

Дверь погрузочной дрогнула. Не от удара снаружи. Изнутри. Кто-то толкал её, пытаясь открыть.

В зале за их спинами воцарилась мёртвая тишина. Все слышали. Все смотрели. Виктор перестал перебирать патроны в кармане. Его холодные глаза приковались к двери.

Скрип усилился. Засов, должно быть, был старым, ржавым. Но его двигали. Упорно. Целенаправленно.

— Это они? — выдохнула Полина, и в её голосе прозвучал детский, беспомощный вопрос. — Они уже внутри?

Алиса покачала головой, не отрывая взгляда. — Нет. Те... снаружи. А это...

Она не договорила. Дверь дёрнулась сильнее, и раздался громкий, отчаянный лязг — засов сорвался с последнего упора.

Дверь распахнулась.

В проёме, залитом тенью, стоял человек. Нет, не человек — его очертания. Согбенная, трясущаяся фигура. Он был одет в тёмную робу работника гипермаркета, на голове — кепка, надвинутая на самые брови. В руках он сжимал монтировку, дрожащую как в лихорадке.

— Не... не подходите! — прохрипел он. Голос был сорванным, полным паники. — Я всех! Я...

Он выставил монтировку вперёд, но его руки тряслись так, что острие описывало в воздухе беспомощные круги. Он шагнул вперёд, из тени, и свет флуоресцентных ламп упал на его лицо.

Это был пожилой мужчина, сторож или грузчик. Его лицо было землистым, в глубоких морщинах, застывших в маске ужаса. Из носа текла струйка крови, он постоянно облизывал пересохшие, потрескавшиеся губы. Но самое страшное были его глаза. Безумные, выпученные, они метались по залу, не видя людей — видя только угрозы.

— Всех убью! — закричал он вдруг, высоким, визгливым фальцетом. — Туман! Он в голове! Он шепчет! Не подходи!

Он размахивал монтировкой, целясь в пустоту. Потом его взгляд упал на Оксану, на её полицейскую форму. Что-то в нём дрогнуло. Злость сменилась растерянностью, а потом — мольбой.

— Участковая... — простонал он. — Помоги... Они в подсобке... в туалете... все... все мокрые... и шевелятся...

Он сделал шаг к ней, и Оксана увидела, что низ его робы промок насквозь чем-то тёмным, не водой. От него пахло мочой, потом и чем-то кислым, гнилостным.

— Стой, — приказала она, поднимая швабру. Её голос прозвучал жёстко, по-служебному, но внутри всё сжалось в холодный ком. Этот человек был не опасен. Он был сломан. И его слова о «мокрых» и «шевелящихся» в подсобке леденили душу.

Но сторож не остановился. Он продолжал идти, протягивая к ней свободную руку, как слепой.

И тут сбоку, быстрой, размашистой походкой, к ним подошёл Виктор.

— Ну что, коллега, — произнёс он, и в его голосе звучала спокойная, почти весёлая жестокость. — Первый нарушитель твоего поста. Показывай, как ты будешь порядок наводить.

Он остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Его четверо приятелей, молчаливые тени, встали чуть поодаль, блокируя пути к отступлению. Весь зал смотрел.

Оксана почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Она посмотрела на сторожа. На его безумные, молящие глаза. На монтировку, которая уже бессильно опустилась. Потом на Виктора. На его ледяной, оценивающий взгляд. Закон клыка. Сильный контролирует слабого. Или избавляется от него.

— Он не опасен, — сказала она, и её собственный голос показался ей чужим. — Он в шоке.

— В шоке? — Виктор фыркнул. — Он дверь открыл. Нашу дверь. К той дыре. Кто знает, что он натащил с собой из своей подсобки. Или кого позвал. Он — дыра в нашей обороне, Волкова. Дыру надо затыкать.

Сторож, словно услышав, вдруг рванулся. Не к Оксане. К Виктору. Он упал перед ним на колени, выронив монтировку с грохотом.

— Не надо... не убивай... — захлёбывался он, хватая Виктора за грязные штанины. — Я закрою... я всё заварю... я...

Виктор смотрел на него сверху вниз с таким выражением, с каким смотрят на надоедливое насекомое. Потом медленно, почти небрежно, вынул из-за пояса тяжёлый охотничий нож в кожаных ножнах.

— Видишь, — сказал он Оксане, не глядя на неё. — Сам напросился.

— Нет! — крикнула Полина, рванувшись вперёд, но Алиса схватила её за плечо, жёстко, почти больно, притянув к себе.

Оксана действовала на чистом инстинкте. Она шагнула между Виктором и стариком, опустив швабру, но не выпуская её.

— Отойди, Клык, — сказала она. Каждое слово давалось ей усилием воли. — Он мой. Мой пост. Моё решение.

Виктор медленно перевёл на неё взгляд. В его холодных глазах вспыхнул интерес, словно он увидел что-то новое. Опасное.

— Твоё? — переспросил он тихо. — И какое же оно будет, твоё решение, участковый? По закону? По тому, старому? Или по-новому?

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. От него пахло табаком, потом и диким зверем. — Покажи им. Покажи всем. Что ты теперь за закон держишь.

Оксана чувствовала, как дрожат её собственные колени. Она видела лица дочерей. Алиса смотрела на неё с напряжённым, почти невыносимым ожиданием. Полина плакала беззвучно, прижав кулаки ко рту. Она видела других — испуганных, подавленных людей, которые ждали, чью сторону примет сила. Сила Виктора была очевидна. Её сила — под вопросом.

Она опустилась на корточки перед сторожа. Старик смотрел на неё, не понимая, его разум плавал где-то далеко.

— Как тебя зовут? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Пет... Петрович... — прошептал он.

— Петрович. Ты сказал, в подсобке кто-то есть. Кто?

Глаза старика забегали с новой силой. — Они... из туалета... выползли... Маленькие... скользкие... Все стены мокрые... и шевелятся... — Он вдруг схватил её за руку. Его пальцы были липкими, холодными. — Не ходи туда! Они в голову лезут! Шепчут!

Оксана кивнула, осторожно высвобождая руку. Она подняла голову, встретившись взглядом с Виктором.

— Он невменяем. Но он что-то видел. В подсобке может быть угроза. Надо проверить.

Виктор усмехнулся. — Проверить? Это ты пойдёшь проверять, Волкова? В тёмную дыру, где «шевелятся»? Геройство — это глупость. А глупых я не терплю.

— Я не предлагаю идти туда, — сквозь зубы сказала Оксана. — Я предлагаю заварить эту дверь наглухо. И эту тоже. — Она кивнула на пролом у погрузочной рампы. — У нас есть скотч, упаковочная лента, стеллажи. Изолируем этот сектор полностью.

Она видела, как в глазах Виктора мелькнула мысль. Он оценивал. Не её слова, а её. Способность мыслить стратегически в панике. Способность предлагать решение, а не просто подчиняться.

— А его? — Виктор ткнул ножом в сторону Петровича.

Оксана встала. Её спина была прямая, плечи расправлены. Поза, в которой она докладывала мужу о происшествиях в посёлке. Алексею.

— Он остаётся здесь. Под наблюдением. Он работник магазина. Знает планировку, знает, где что лежит. Это ресурс.

Слово «ресурс» она выговорила с отвращением, но именно оно, она чувствовала, будет понятно Виктору.

На несколько секунд воцарилась тишина. Потом Виктор медленно, с ленивой грацией, убрал нож за пояс.

— Ресурс, — повторил он, растягивая слово. — Ладно. Пусть будет по-твоему, участковый. Заваривай свою дыру. А этого «ресурса» — привяжи к батарее. Чтобы не болтался. И если из его подсобки что-то выползет... — Он не договорил, только посмотрел на неё, и в этом взгляде было обещание.

Он развернулся и пошёл обратно к своему «трону» из ящиков с водкой, давая понять, что спектакль окончен.

Оксана выдохнула воздух, которого, казалось, не вдыхала целую вечность. Её руки снова задрожали, теперь уже от реакции. Она едва не упала.

— Мама, — тихо сказала Алиса. В её голосе не было одобрения. Не было упрёка. Была только усталость. — Что мы будем делать?

— То, что сказала, — отрезала Оксана, наклоняясь, чтобы поднять монтировку Петровича. — Ищем скотч, ленту, всё, что можно. Полина, помоги Алисе. И... найдите ему воды. И тряпку, чтобы умыться.

Полина кивнула, быстро вытирая слёзы рукавом. Она потянула Алису за собой вглубь торгового зала, к отделу хозяйственных товаров.

Оксана осталась одна со стариком. Он сидел на полу, обхватив голову руками, и тихо бормотал что-то себе под нос. Теперь, при ярком свете, она разглядела на его робе не просто грязь. Это были брызги чего-то зеленоватого, слизистого, уже подсыхающего и стягивающего ткань.

Она взяла его за плечо, помогая встать. — Пойдём, Петрович.

Он позволил отвести себя к массивной трубе отопления у стены. Оксана нашла обрывок пластикового хомута, валявшийся на полу. Она обернула его вокруг запястья старика и трубы, не затягивая туго, но так, чтобы он не мог уйти. Это был жест жестокий, унизительный. И необходимый.

Петрович даже не сопротивлялся. Он уставился в пол, продолжая бормотать.

—. ..шевелятся... яйца... из щелей... тепло... они любят тепло...

Ледяная полоса пробежала по спине Оксаны. Она отвернулась, чувствуя приступ тошноты. Не от вида слизи. От понимания. Туман снаружи принёс смерть и насилие. А внутри, в тёмных углах этого бетонного бункера, уже зарождалось что-то другое. Что-то, что плодилось в тепле и темноте.

Она вернулась к распахнутой двери в погрузочную. Оттуда тянуло сыростью и запахом старого бетона. И ещё чем-то... сладковатым, тошнотворным. Она взяла монтировку покрепче и, сделав глубокий вдох, шагнула внутрь, чтобы осмотреть помещение перед тем, как заваривать вход.

Погрузочная была длинным, узким помещением, загромождённым пустыми палетами и картонными коробками. В дальнем её конце виднелась ещё одна дверь — та самая, в подсобку и служебный туалет. Она была приоткрыта. Из щели струился слабый, зеленоватый свет. Не электрический. Тусклый, пульсирующий, как у гнилушки.

И было слышно шуршание. Множественное, тихое, непрерывное. Как будто по бетонному полу пересыпали сухие горошины. Или катились яйца.

Оксана замерла. Её пальцы побелели на рукояти монтировки. Она смотрела на ту пульсирующую щель, слушала этот мерзкий, живой звук. Петрович не бредил.

Она отступила. Медленно. Бесшумно. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему залу.

Вернувшись в проём, она увидела, что дочери уже несут рулоны упаковочной плёнки и широкий серебристый скотч. Их лица были сосредоточенны, детские черты стёрты суровой необходимостью.

— Мама, что там? — спросила Полина, следуя за её взглядом в темноту погрузочной.

— Ничего, — солгала Оксана, и голос её звучал хрипло. — Помогай. Надо заклеить этот проём. Всё. От пола до потолка. И ту дверь тоже. Быстро.

Она сама взяла рулон плёнки и принялась отматывать липкий, шуршащий слой. Они работали молча, втроём, создавая хлипкий, но многослойный барьер между собой и тем, что шелестело в темноте. Скотч визжал, отрываясь от бобины. Плёнка натягивалась, отражая в себе искажённые, бледные лица.

И пока они работали, Оксана чувствовала на себе взгляд. Она подняла глаза.

На другом конце зала, у витрины с разбитой бытовой техникой, стоял Сергей. Он смотрел не на неё. Он смотрел на Алису. Его взгляд скользил по её фигуре в форме, по длинным ногам, по тугой косе, свисающей на спину. Он облизывал губы. А потом медленно, нагло, провёл языком по верхней губе, не отрывая от неё глаз. Его рука лежала в кармане куртки, и он что-то там теребил.

Алиса, увлечённая работой, не замечала. Но Полина заметила. Она ёкнула и прижалась к сестре.

Оксана стиснула зубы. Одна угроза была заклеена плёнкой. Другая, человеческая, похабная и трусливая, оставалась на свободе. И правила игры, новые правила, диктовал не она.

Последний слой скотча лег на плёнку с глухим шлепком. Погрузочная, с её пульсирующей зеленой щелью и шуршащими звуками, была теперь лишь размытым силуэтом за серебристой пеленой.

Оксана вытерла лоб. Ладони горели огнём от содранной кожи и липкого клея.

— Всё, — сказала она, больше себе, чем дочерям.

Но это была ложь. Это только начиналось. Закон клыка был утверждён. А в тёмных углах их убежища, в тепле за запечатанной дверью, уже вылуплялся новый, невысказанный ещё ужас. И он шелестел.

Тишина после их работы была густой, липкой, как клей со скотча на её ладонях. Оксана стояла, глядя на серебристую пелену, за которой таилось шелестящее, пульсирующее нечто. Её дыхание выравнивалось, сердцебиение замедлялось, сменяясь новой, холодной тяжестью в груди. Они запечатали одну дыру. Но магазин был полон других.

— Мам, — тихо позвала Полина, указывая подбородком через зал. — Смотри.

Отец Артемий вернулся. Не весь, конечно. Из группы, что ушла с ним на «молебен», вернулись только он да две женщины. Одна, лет пятидесяти, с седыми волосами, шла, прижимая к груди окровавленный платок. Другая, молодая, в порванном сарафане, двигалась как сомнамбула, её глаза были пусты и широко раскрыты. На её бёдрах, ниже подола, темнели грязные разводы.

Сам священник казался невредимым. Его ряса была лишь слегка помята. На благообразном лице застыло выражение скорбного смирения, но глаза, эти мутные глаза, быстро и жадно скользили по залу, подсчитывая, кто остался.

— Чада мои, — возвысил он голос, и тот, тихий и убаюкивающий, странным образом заполнил пространство. — Господь испытал нас. Он забрал слабых духом, чтобы укрепить сильных. Мы должны держаться вместе. В молитве и послушании.

Он направился к небольшой группе старушек, забившейся в угол у отдела с крупами. Те потянулись к нему, как подсолнухи к солнцу, ловя его мягкие жесты и сладкие слова.

— Падаль, — прошипела Алиса, не отрывая взгляда от женщины в сарафане. Её пальцы снова полезли к кончику косы, начали нервно расплетать прядь. — Он вывел их, как овец. И вернулся один. Чистенький.

— Молчи, — отрезала Оксана, но в её приказе не было силы. Была та же горечь. Она видела, как рука Артемия легла на плечо одной из старушек, как пальцы вцепились в костлявую ключицу, слишком долго, слишком влажно. Утешение. Собирание паствы. Подготовка ресурса.

С другого конца зала донёсся грубый смех. Виктор, всё так же восседая на ящиках, протянул руку. Один из его браконьеров, коренастый детина с лицом, как топор, сунул ему в ладонь открытую банку тушёнки и вилку. Клык ел медленно, смачно, не сводя глаз с происходящего. Его взгляд, холодный и оценивающий, встретился с взглядом Оксаны. Он не улыбнулся. Прохладная усмешка тронула только уголок его рта. Он кивнул в сторону запечатанной двери, потом в сторону Артемия. Мол, смотри, участковый. Одну проблему решила. А их уже две.

И тут раздался новый звук. Не снаружи. Изнутри. Из-за их спины.

Тухлый, сладковатый запах усилился, пробиваясь сквозь слои плёнки. И шуршание... оно изменилось. Стало громче, настойчивее. К сухому перекатыванию присоединилось что-то влажное, чавкающее.

Полина отпрыгнула от стены, как ошпаренная. — Мама!

На серебристой поверхности плёнки, на уровне пола, появилось пятно. Маленькое, сначала просто тёмное. Потом оно начало расплываться, превращаясь в мутный, зеленоватый круг. Из центра круга выступила капля. Густая, тягучая, светящаяся тем же тусклым, гнилостным светом, что струился из щели в подсобке.

— Отойдите, — скомандовала Оксана, отталкивая дочерей за спину. Она вскинула монтировку.

Капля растянулась, потяжелела и упала на линолеум с тихим, липким шлепком. Там, где она упала, тут же появился дымок, и резкий химический запах горелой пластмассы ударил в нос.

Плёнка в этом месте провисла, стала мутной, будто её разъедало изнутри.

— Они... они плавят её, — прошептала Алиса, и в её голосе впервые прозвучал чистый, неконтролируемый ужас.

Шуршание усилилось. За плёнкой что-то двигалось. Не одно существо. Много. Их тени, искажённые и пульсирующие, заколыхались на импровизированном экране. Что-то маленькое, размером с крысу, но с неестественно длинными, тонкими лапами. Что-то похожее на слизня, оставляющее за собой светящийся след. Они копошились, толпились у самого слабого места барьера.

— Скотч! Ещё скотча! — крикнула Оксана, но её крик потонул в общем гуле.

Напуганные звуками и запахом, люди в зале зашевелились, загалдели. Кто-то заплакал.

И тут встал Виктор. Он не кричал. Он просто швырнул банку из-под тушёнки. Она с грохотом покатилась по полу, привлекая всеобщее внимание.

— Всем тихо! — его хриплый голос перерезал панику, как нож. — Ты, — он ткнул пальцем в одного из своих людей, того самого, что принёс ему еду. — Возьми ребят, найди всё, что горит. Одеколон, спирт, жидкость для розжига. И тряпки. Быстро.

Потом его взгляд упал на Оксану. — Отходи от двери, участковый. Не геройствуй.

Она не хотела подчиняться. Каждая клетка её тела сопротивлялась. Но она видела, как плёнка провисает всё больше. Ещё одна капля едкой слизи выступила и упала. Линолеум зашипел.

Она отступила, увлекая за собой дочерей.

Браконьеры сновали по залу, срывая с полок бутылки с дешёвым парфюмом, технический спирт. Виктор тем временем подошёл к связанному Петровичу. Старик всё так же бормотал, глядя в пол.

— Говори, старик, — голос Клыка был спокоен, почти ласков. — Они эту дрянь боятся? Огня?

Петрович замотал головой, потом резко закивал. — Боятся... боятся света... тепла от огня... не то... не то тепло... — Он захрипел, его тело содрогнулось. — Но яйца... яйца не горят... они лопаются... и из них...

Виктор выпрямился, его лицо ничего не выражало. — Понятно.

Тем временем у двери уже хозяйничали его люди. Они обливали нижнюю часть плёнки и пол перед ней жидкостью для розжига. Резкий запах бензина перебил сладковатую вонь.

— Отходи! — крикнул коренастый браконьер.

Он чиркнул зажигалкой и швырнул её в лужу.

Огонь вспыхнул с глухим «буфф» и пополз по полу жадными языками. Пламя лизнуло натянутую плёнку. Материал сразу же съёжился, почернел, но не прогорел сразу — он стал плавиться, стекая вниз горящими каплями и запечатывая проём расплавленной, горящей массой.

Из-за барьера раздался пронзительный, неземной визг. Не один. Множество тонких, скрежещущих голосов. Тени за пылающим пластиком засуетились, отпрянули. Шуршание стало хаотичным, паническим.

Оксана смотрела, как горит её хлипкое укрепление. Как огонь, этот древний, простой инструмент, сделал то, чего не смогла бы сделать её монтировка. Чувство унижения было острым, как нож. Он, браконьер, нарушитель, знал, что делать. А она, полицейский, только заклеивала дыру скотчем.

Пламя стало гаснуть, потухло, оставив после себя чёрное, оплавленное месиво, намертво склеившее проём, и стойкий запах гари. Визг за стеной стих, сменившись тихим, злобным шелестом, который отполз вглубь погрузочной.

Виктор медленно подошёл к обгоревшему проёму, потрогал сапогом застывшую пластиковую корку. Удовлетворённо хмыкнул.

— Вот и всё, — сказал он, обращаясь уже ко всему залу. — Одна дыра закрыта. Надолго. Теперь про правила. Мои правила.

Он обвёл взглядом притихших людей. Его холодные глаза скользнули по Оксане и её дочерям, по кучке у Артемия, по перепуганным обывателям, забившимся между стеллажами.

— Еды, воды, того, что горит — вон там, у касс. Это общее. Берёшь — отмечаешься у меня или у моих ребят. Утаил — выкину в туман. Понятно?

Никто не ответил. Но это и был ответ.

— Второе. Ночью — тихо. Никаких фонариков у окон. Они на свет идут. Кто светит — сам становится приманкой.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— И третье. Бабы теперь — тоже ресурс. Ценный. — Его голос стал тише, но от этого только весомее. — Никаких драк из-за них. Никакого самовольства. Подошёл, договорился со мной. Поняли?

Тишина в зале стала ледяной. Женщины инстинктивно притихли, отшатнулись. Мужчины переглянулись. Сергей, стоявший со своими дружками, выпрямился, и на его тощем лице расцвела жадная, понимающая ухмылка.

Оксана почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Не от страха. От ярости. Такой чистой и белой, что в глазах потемнело. Она сделала шаг вперёд.

— Волкова, — голос Виктора прозвучал прямо перед ней. Он подошёл бесшумно, по-хищьи. — Ты — исключение. Пока что. Ты умеешь драться. Знаешь, где что лежит. Ты — полезный ресурс. — Его взгляд скользнул за её спину, к Алисе и Полине. — А вот они... Они — награда. Для тех, кто будет полезнее всех. Понятна логика?

Он стоял так близко, что она чувствовала запах табака, пота и дичины, исходивший от него. Видела каждую пору на его обветренной коже, каждый шрам. Её руки сжались в кулаки. Годы тренировок выдали десятки способов сломать ему гортань, вывернуть сустав.

Но за его спиной стояли четверо его волков. И смотрел голодный Сергей. И наблюдал, прикрывшись сладкой улыбкой, Отец Артемий.

Она разжала пальцы.

— Понятна, — выдавила она сквозь зубы.

— Умная птичка, — прошептал он, и его дыхание, тёплое и противное, коснулось её щеки. — Теперь иди, принеси нам воды. И еды. Всем. Как хорошая хозяйка.

Он развернулся и пошёл прочь, к своему трону, давая понять, что разговор окончен.

Оксана стояла, чувствуя, как дрожь бессильной ярости сотрясает её изнутри. Руки снова вспотели. Она обернулась к дочерям.

Алиса смотрела на неё. Не на Виктора. На неё. В её глазах, таких похожих на глаза Алексея, не было страха. Там горел холодный, беспощадный огонь разочарования. И ненависти. Она видела, как мать отступила. Как подчинилась. Как её, Алису, назвали наградой, а мать не бросилась с кулаками.

Полина же просто плакала. Бесшумно, по-детски, вытирая слёзы кулачками. Она смотрела на обгоревшую дверь, на людей, на Сергея, который теперь не скрываясь разглядывал её сестру, облизывая губы.

— Полина, — сказала Оксана, и её голос прозвучал чужим, сдавленным. — Иди со мной. Поможешь нести. Алиса... оставайся здесь. Смотри в оба.

— Смотреть? — Алиса фыркнула, и это был короткий, ядовитый звук. — На что? На то, как ты выполняешь приказы этого ублюдка?

— Алиса...

— Нет, мама. Ты всегда учила меня правилам. Закону. А где теперь твой закон? — Она ткнула пальцем в сторону Виктора. — Вот он. Закон клыка. И ты по нему живёшь. Ради чего? Ради того, чтобы нас с Полиной через пару дней отдали кому-нибудь в награду?

Каждое слово било точно в цель, в самое больное место. Оксана не нашла, что ответить. Она просто взяла Полину за локоть и потянула за собой, вглубь магазина, к полкам с водой.

Она шла, чувствуя на спине взгляд старшей дочери. Ненавидящий. Чужой. И взгляд Виктора. Принадлежащий. И где-то в темноте, за оплавленной дверью, тихое, злобное шелестание, которое не прекращалось. Оно ждало. Как и все они.

Оксана шла по проходу между бесконечными стеллажами, ведя за собой Полину. Рука на локте дочери была холодной и влажной. Свет здесь горел не везде, некоторые лампы мигали, отбрасывая прыгающие тени. Запах гари и страха постепенно вытеснялся другим — сладковатым, химическим ароматом стиральных порошков и кондиционеров для белья.

— Мам... — тихо всхлипнула Полина.

— Молчи. Иди.

Оксана не смотрела на неё. Она смотрела по сторонам, отмечая запасы. Консервы. Вода в больших шестилитровых бутылях. Пачки с макаронами. Еды хватит надолго, если распределять. Но распределять будет Виктор. По своему закону.

Она остановилась у стеллажа с водой, схватила две тяжелые бутыли. Полина, покорно, как автомат, взяла одну.

— Ещё. Бери консервы. Мясные. Те, что тяжелее.

— Зачем тяжелее? — прошептала Полина.

— Чтобы руки были заняты. Чтобы не дрожали.

Они наполнили руки, пошли обратно.

В главном зале ничего не изменилось. Виктор сидел на тех же ящиках с водкой, раскуривая новую сигарету. Его четверо — расселись вокруг, как псы на привязи. Сергей и его двое дружков копошились у витрины с электроникой, пытаясь выковырять что-то из разбитой витрины. Алиса стояла там же, где её оставили. Спиной к матери. Плечи напряжены, коса — идеально ровная линия на спине.

Оксана подошла, с глухим стуком поставила бутыли на пол у ног Виктора. Полина, едва не уронив свою ношу, последовала её примеру.

— Вода. Консервы. Хватит на сегодня, — сказала Оксана, глядя куда-то в пространство над его головой.

Виктор медленно выпустил дым, изучая её добычу. Потом его взгляд поднялся на неё.

— Молодец, хозяйка. Вижу, глазомер не подводит. Знаешь, сколько надо. — Он кивнул одному из своих. Тот, коренастый мужик с лицом, изрытым оспинами, молча принялся раскладывать консервы в ряд. — А теперь — отдыхай. Место есть у стены, возле холодильников с мороженным. Не фонтан, но ветром не сдует.

Он говорил так, будто выделял им угол в своей резиденции.

Оксана кивнула, коротко, и потянула Полину за собой. Алиса, не оборачиваясь, пошла следом.

Угол у огромных выключенных морозильных ларей действительно был укромным. Пол холодный, кафельный. Запах — сладковатая затхлость старого холодильника. Оксана опустилась на пол, прислонилась спиной к боковой стенке агрегата. Металл был ледяным, даже через ткань куртки.

Полина пристроилась рядом, прижалась всем боком, ища тепла. Алиса села напротив, спиной к залу, лицом к матери. Между ними лежали три метра пустого, грязного пола.

Тишина висела тяжёлым, колючим одеялом.

— Ты сдалась, — наконец сказала Алиса. Не обвиняя. Констатируя.

— Я жива. Вы живы. Пока что, — ответила Оксана, глядя на свои руки. Ссадины на ладонях уже покрылись тонкой плёнкой запекшейся крови.

— И надолго ли? Он же прямо сказал. Мы — награда. Как только найдётся кто-то «полезнее», он нас отдаст. Или возьмёт сам. Ты это слышала?

— Я всё слышала, Алиса.

— И что? Мы будем ждать, пока нас не передадут с рук на руки, как паёк? — голос Алисы дрогнул, в нём прорвалась та самая юная, беспомощная ярость. — Ты же учила меня драться! Учила не пропускать удары! А сейчас ты просто сидишь!

Оксана подняла на неё глаза. В темноте угла они казались абсолютно чёрными.

— Драться с кем? С ним? — она едва заметно кивнула в сторону зала. — У него четверо. У них ружья, ножи. У Сергея и его ублюдков — заточки и желание выслужиться. А у нас? У меня — монтировка. У тебя — знания из академии, которые ты ещё ни разу не применяла по-настоящему. У Полины — паника. Это твой расчёт сил, офицер?

Алиса сжала губы. Её пальцы потянулись к концу косы, начали нервно расплетать тугую прядь.

— Мы могли бы объединиться с другими...

— С кем? — Оксана фыркнула, коротко и жёстко. — С этими старухами у попа? С мамашами, которые будут плакать и молиться? Они уже выбрали своего пастуха. Остальные... они смотрят на Виктора и видят силу. Силу, которая может их защитить. От тумана. От того, что в нём. Они променяют нас на ощущение безопасности завтрашнего утра. Уже променяли.

Полина всхлипнула, прижалась лбом к коленям матери. Оксана машинально положила руку на её коротко стриженную голову. Волосы были мягкими, как у ребёнка.

— Так что мы делаем? — спросила Алиса, и в её голосе впервые зазвучал не вызов, а отчаянный вопрос.

— Мы выживаем, — тихо сказала Оксана. — Минута за минутой. Час за часом. И ищем слабину. В нём. В них. В этой... конструкции из страха, которую он построил. Всё ломается, Алиса. Надо просто найти, где трещина.

Она замолчала, прислушиваясь. Из зала доносился приглушённый разговор, лязг консервной банки. Где-то далеко, со стороны запечатанной двери, снова послышался тот тихий, скребущий шелест. Ближе, чем раньше.

Виктор что-то сказал своим людям. Один из них, тот самый оспинами, поднялся и направился в их сторону.

Оксана мгновенно напряглась, рука сама собой соскользнула к рукоятке монтировки, лежащей рядом на полу.

Оксана чувствовала, как по всему её телу пробегает ток ярости. Каждая мышца, отточенная годами ката, кричала о возможности действия. Удар в горло. Захват руки с ножом. Перелом. Шесть секунд.

В этот момент со стороны главного входа, за закрытыми рольставнями, раздался новый звук. Не шелест. Не визг. Влажный, чавкающий шлёпок, будто что-то большое и мягкое упало на асфальт. А за ним — женский стон. Длинный, протяжный. В нём не было уже ни паники, ни мольбы. Только пустое, животное принятие. И боль.

Стон оборвался так же внезапно, как начался. Воцарилась тишина, ещё более густая и тяжёлая, чем прежде.

Виктор на своём ящике медленно затушил сигарету. Его лицо было каменным.

— Всем спать, — сказал он в тишину. — Кто не спит — будет стоять на часах. У тумана.

Оксана не сводила глаз с лица дочери, с её взгляда, в котором рухнул последний оплот. Закон клыка был не только снаружи. Он уже здесь, внутри. И его первые жертвы уже не кричали. Они стонали. И ждали.

— Спать, — повторил Виктор своё приказание, и в его голосе не было места для обсуждения. — Дежурство по графику. Женщины — утром на раздачу еды и уборку. Без исключений.

Его холодные глаза скользнули по их углу, задержались на Оксане. Она опустила взгляд первой. Не из страха. Из расчёта. Её ладони, ободранные до крови о металл стеллажа, ныли тупой болью. Эта боль была якорем. Она напоминала, что она ещё жива. Что нужно выжить.

Свет погас, оставив только аварийные лампы над кассами, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. Гипермаркет погрузился в тревожный, прерывистый сон. Слышалось шуршание одеял, подавленные всхлипы, храп. И снаружи — тишина. Та самая, что была гуще любого шума. Туман стоял стеной.

Оксана не спала. Она сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и наблюдала. Видела, как Сергей и двое его приятелей перешёптывались в дальнем конце зала, поглядывая то на их угол, то на Виктора. Видела, как один из браконьеров, дежуривший у главного входа, лениво поглаживал ствол своего обреза.

Алиса дремала, склонив голову на плечо Полины. Её лицо в полумраке казалось детским и беззащитным. Полина же спала беспокойно, всхлипывая во сне, её пальцы вцепились в рукав куртки сестры.

Часы тянулись мучительно. Оксана считала секунды по мерному тиканью где-то в глубине магазина настенных часов. Потом звук прекратился. Батарейка села.

Её разбудил не крик, а звук шагов. Тяжёлых, уверенных. Она открыла глаза, не шелохнувшись. Виктор шёл по центральному проходу, его силуэт чётко вырисовывался в зеленоватом свете аварийной лампы. Он не смотрел по сторонам. Он шёл прямо к ним.

Оксана почувствовала, как всё внутри её сжалось в ледяной ком. Она медленно, чтобы не привлекать внимания, положила руку на нож, который успела стащить со стойки с кухонной утварью. Лезвие было коротким, туповатым. Но это было что-то.

Виктор остановился в двух метрах. Он смотрел не на неё. На Алису. На её длинную косу, выскользнувшую из-под толстовки и лежащую на грязном линолеуме. На изгиб её шеи. На форму полицейской академии, обтягивающую грудь в ритме неглубокого сна.

— Проснись, птичка, — сказал он тихо, но его хриплый голос разрезал тишину как нож.

Алиса вздрогнула и открыла глаза. Сначала в них было недоумение, потом, когда она увидела, кто стоит над ней, — чистый, животный страх. Она инстинктивно отползла назад, наткнувшись на стену.

Полина проснулась следом и тут же вцепилась в сестру, пытаясь заслонить её собой, маленькая и беспомощная.

— Встань, — приказал Виктор, кивнув Алисе. — Пойдёшь на дежурство. Свежий воздух, — он усмехнулся одними уголками губ. — Тебе полезно.

— Она не пойдёт, — голос Оксаны прозвучал хрипло, но твёрдо. Она поднялась, встала между Виктором и дочерьми. Её тело, отточенное карате, было напряжено до предела, каждая мышца готова к удару. — График дежурств ещё не составлен. И она не в твоём отряде.

Виктор медленно перевёл на неё свой ледяной взгляд. Он оценивающе оглядел её с ног до головы, остановившись на её ободранных, сжатых в кулаки ладонях. Потом на лице. Он искал слабину. Трещину.

— Твой закон кончился, Волкова, — произнёс он с тихой, почти ласковой убедительностью. — Там, на свалке. Вместе с твоим мужем. Здесь мой закон. И я говорю — она идёт. Или... — он сделал паузу, давая словам нависнуть в воздухе, — ты хочешь, чтобы вместо неё пошла младшая? Она, может, побойчее будет. Пошумит.

Сердце Оксаны упало в пропасть. Она видела, как Полина вся съёжилась, как слёзы выступили у неё на глазах. Алиса же, бледная как полотно, медленно поднялась на ноги. Её гордая осанка была ещё там, но в глазах — пустота жертвы, идущей на заклание.

— Я пойду, — прошептала она.

— Нет, — резко сказала Оксана, но было уже поздно.

Виктор ухмыльнулся, довольный. Он шагнул в сторону, давая Алисе пройти. — К главному входу. Серега тебя проводит. Поболтаете. Старые друзья же.

Сергей, уже поджидавший в тени, выступил вперёд. Его тощее лицо расплылось в злобной, торжествующей ухмылке. Он жадно облизнул губы. — Пошли, академка. Покажу тебе, что там за туман такой интересный.

Алиса бросила последний взгляд на мать. В нём не было уже ни обвинения, ни ненависти. Только бездонный, немой укор. Потом она повернулась и пошла за Сергеем, её прямая спина постепенно сгибалась под невидимым грузом.

Оксана сделала шаг вперёд, но тяжёлая, мозолистая рука Виктора легла ей на грудь, останавливая. Давление было несильным, но абсолютным. Его пальцы впились в ткань её формы, чувствуя рёбра под ней. Запах от него — табак, пот и холодная сталь.

— Сиди, мамаша, — прошипел он ей в лицо. Его дыхание было горячим и кислым. — Учись смотреть. Это теперь твоя работа.

Он оттолкнул её, и она отшатнулась, налетев на Полину. Девочка вскрикнула от испуга. Виктор развернулся и медленно пошёл назад, к своему трону из ящиков, оставив их в ледяном одиночестве.

Оксана стояла, дрожа всем телом. Не от страха. От бессильной ярости, которая жгла её изнутри, как кислота. Она смотрела, как фигура Алисы растворяется в темноте у главного входа, как рядом с ней мелькает тщедушный силуэт Сергея. Как один из браконьеров лениво приподнимает часть рольставни, пропуская их наружу, в плотную, непроглядную пелену тумана. Щель захлопнулась.

Тишина снаружи не нарушалась. Ни крика. Ни борьбы. Только та же густая, давящая тишь.

Полина тихо плакала, уткнувшись лицом в её плечо. Оксана обняла её, машинально, её взгляд был прикован к той щели, куда ушла её старшая дочь. Её пальцы впились в плечи младшей так сильно, что та взвизгнула от боли.

Прошло пять минут. Десять. Каждая секунда отдавалась в висках Оксаны тяжёлым, глухим ударом. Она представляла себе, что там. Холодную влагу тумана, обволакивающую кожу. Молчаливый ужас ожидания. И Сергея. Его дрожащие руки. Его голодный, трусливый взгляд.

Потом снаружи донёсся звук. Не крик Алисы. Хриплый, подавленный смешок Сергея. Словно он чему-то обрадовался. Потом шарканье ног. И снова тишина.

Оксана закрыла глаза. Внутри неё что-то рвалось. Лопалось. Превращалось в лёд. Закон клыка принял свою первую дань. И она, мать, стояла и слушала. Как и приказали.

Оксана стояла, вцепившись в плечи Полины, и слушала тишину за рольставней. Она была густой, липкой, как сам туман. В ней не было ни крика Алисы, ни звука борьбы. Только тот хриплый смешок Сергея, отдавшийся в её черепе гулким эхом, и шарканье. Потом — ничего.

Её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от холода. От ярости, которая не находила выхода, сжигала её изнутри, плавила всё, что было когда-то Оксаной Волковой, участковым, женой, матерью. Оставалась только оболочка, налитая расплавленным свинцом бессилия.

Полина всхлипывала, прижавшись к ней. — Мам... Алиса...

— Молчи, — выдохнула Оксана, и её голос прозвучал чужим, плоским, как лезвие ножа. Она разжала пальцы, впившиеся в дочь, увидела на её плечах красные, быстро темнеющие отпечатки. Её собственные пальцы.

Она медленно опустилась на пол, спиной к стене, и потянула Полину за собой. Девочка уткнулась лицом ей в грудь, её тело сотрясали беззвучные рыдания. Оксана обняла её, её взгляд был прикован к зелёному свету аварийной лампы над кассами. Она считала. До шестидесяти. Потом снова.

Прошло двадцать минут. Или час. Время в полумраке гипермаркета растеклось, потеряло форму. Люди вокруг спали тревожным сном, кто-то стонал, ребёнок плакал на другом конце зала, и чья-то мать шипела на него, чтобы замолчал.

Потом у главного входа зашуршало. Металлический лязг. Рольставня приподнялась на несколько сантиметров, пропуская внутрь клубок холодного, влажного воздуха, пахнущего гнилой землёй и чем-то ещё — сладковатым, химическим. В щель протиснулась сначала тень, потом она обрела форму.

Алиса.

Она вошла, не оглядываясь. Её движения были механическими, как у заводной куклы с перебитой пружиной. Длинная коса растрепалась, волосы прилипли к щекам, мокрые от тумана или пота. Её форма полицейской академии была расстёгнута на одну пуговицу сверху, и Оксана заметила, как дрожат пальцы дочери, пытаясь застегнуть её, но не попадающие в петлю.

За ней, сгибаясь, вполз Сергей. Его тощее лицо сияло. Он облизывал губы, его глаза блестели лихорадочным блеском. Он что-то бормотал себе под нос, ухмыляясь.

Виктор, сидевший на своих ящиках, медленно поднял голову. Он наблюдал, как Алиса, не глядя ни на кого, идёт через зал обратно в их угол. Как её ноги слегка заплетаются. Как она, почти доходя, споткнулась о край разбросанного одеяла и едва удержалась, ухватившись за стеллаж с консервами.

— Ну что, академка, — громко, на весь зал, сказал Сергей, потирая руки. — Освежилась? Туман-то какой, а? Живительный.

Алиса не ответила. Она дошла до их угла и, не глядя на мать и сестру, скользнула вниз по стене, села на пол, поджав ноги. Она уставилась в пространство перед собой, её глаза были широко открыты, но взгляд пустой, выжженный. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

Оксана почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она хотела крикнуть. Спросить. Обнять. Но её тело не слушалось. Оно было парализовано тем, что она видела, и тем, что не видела. Ни синяков. Ни ссадин. Только эта абсолютная, ледяная отстранённость.

Полина осторожно потянулась к сестре, коснулась её руки. — Алис...

Алиса дёрнулась, как от удара током, и отстранилась. Не глядя. Её губы были плотно сжаты, челюсти напряжены до хруста.

— Отстань, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ледяной ненависти, что Полина отпрянула, испуганно глядя на мать.

Сергей, тем временем, подошёл к Виктору, что-то оживлённо, торжествующе шепча ему на ухо. Виктор слушал, не меняясь в лице, только его холодные глаза медленно перевели на Алису, потом на Оксану. В них мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Одобрения.

Он кивнул Сергею, тот, сияя, отошёл к своим приятелям, и они тут же столпились вокруг него, перешёптываясь и хихикая.

Виктор поднялся с ящиков, его движения были ленивыми и полными власти. Он сделал несколько шагов в сторону их угла, остановился в отдалении, достал пачку сигарет, прикурил. Дым струйкой поплыл в зелёном свете лампы.

— Волкова, — позвал он негромко.

Оксана заставила себя поднять на него взгляд. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ободранные ладони, и острая, ясная боль вернула её в реальность.

— Твоя старшая птичка прошла проверку на прочность, — сказал Виктор, выпуская дым. — Молодец. Тихая. Послушная. Не как некоторые.

Он имел в виду её. Оксана поняла это без слов. Его взгляд говорил яснее: твоя очередь учиться.

— А теперь слушай сюда, — продолжил он, сделав шаг ближе. Запах табака, пота и стали стал гуще. — У нас тут проблема с водой. Туалеты уже не смываются. Краны на раздаче — капля в час. Люди начнут сходить с ума от жажды раньше, чем от голода.

Оксана молчала, её мозг, несмотря на всё, автоматически анализировал: система водоснабжения магазина автономная, насосная станция, бак на крыше или в подвале. Поломка. Или что-то забило трубы.

— В подсобке, за морозильными камерами, есть техпомещение. Там насосы и вводная труба от скважины. Кто-то должен туда спуститься. Посмотреть. Починить, — Виктор усмехнулся. — Ты же у нас тут самый ответственный. Бывший закон. Иди, посмотри.

Это была не просьба. Даже не приказ. Это была ловушка, поданная как испытание. Оксана это знала. Все в полумраке зала, притворяясь спящими, это знали. Техпомещение. Изолированное. Глухое. В стороне от всех.

— Я не сантехник, — хрипло сказала она.

— А я не просил сантехника, — парировал Виктор. — Я прошу тебя. Показать, что ты полезна. Что твои девочки... — он бросил взгляд на Алису, сидевшую с каменным лицом, и на перепуганную Полину, — что их стоит кормить моей едой и поить моей водой. Или ты хочешь, чтобы на разведку пошла пацанка? — Он кивнул на Полину. — Она юркая. Может, проскочит.

Сердце Оксаны снова сжалось ледяной тиской. Она посмотрела на Алису. Та уставилась в стену, будто ничего не слышала. Но её плечи были напряжены до дрожи.

Оксана медленно поднялась. Её колени подкосились, но она устояла. — Что там нужно сделать.

— Узнать, почему нет воды. Если можно починить — починить. Если нет... доложить, — сказал Виктор. Он протянул ей фонарик — старый, советский, тяжёлый. — Возьми. И нож свой можешь взять. На всякий случай.

Насмешка в его голосе была прозрачной. Нож против того, что может быть в темноте. Или против него самого.

Она взяла фонарик. Холодный металл, стёртая ребристая ручка. Проверила выключатель. Тусклый жёлтый луч вырвал из тьмы клочок грязного линолеума.

— Полина, — сказала Оксана, не глядя на дочь. — Сиди здесь. Рядом с сестрой. Никуда не отходи. Ни с кем не разговаривай. Поняла?

Полина кивнула, её глаза были огромными от страха. Она прижалась к Алисе, но та не отреагировала.

Оксана сделала шаг, потом ещё один. Она шла мимо притихших людей, мимо браконьеров, лениво наблюдавших за ней, мимо Сергея, который проводил её наглым, оценивающим взглядом. Она чувствовала спиной взгляд Виктора. Как прицел.

Дверь в подсобку была рядом с огромными морозильными ларями, которые теперь, без электричества, были просто холодными металлическими гробами. Она была приоткрыта. Из щели тянуло запахом сырости, машинного масла и затхлости.

Оксана толкнула дверь плечом. Она скрипнула, открывая чёрный прямоугольник. Фонарь выхватил узкую бетонную лестницу, ведущую вниз. Поручень, облезлая краска. Где-то внизу капала вода. Медленно. Методично.

Она обернулась. Последний раз. Видела, как Виктор, прислонившись к стеллажу, закуривает новую сигарету. Как Сергей что-то говорит своим, жестикулируя. Как Полина, маленькая и испуганная, смотрит на неё, а Алиса — нет. Алиса смотрит в пустоту.

Оксана глубоко вдохнула. Запах страха был её собственным. Она шагнула за порог и начала спускаться.

Холодный, сырой воздух обнял её. Ступени скрипели под ногами. Луч фонаря прыгал по заплесневелым стенам, по трубам, обмотанным порванной изоляцией. Капанье становилось громче. Где-то в темноте жужжал одинокий комар.

Внизу оказалось небольшое помещение, заставленное насосами, фильтрами, щитами управления. Воздух был густым от пыли и влаги. На бетонном полу лужица воды. Она светила фонарём на трубы. Вводная магистраль, толстая, ржавая. Клапаны. Манометры, стрелки на нуле.

И тут она увидела. Не в трубах. В углу, за самым большим насосным агрегатом. Что-то шевельнулось. Не тень. Не крыса.

Оксана замерла, затаив дыхание. Медленно, очень медленно, направила луч фонаря в ту сторону.

Сначала она подумала, что это куча тряпок, мусора, нанесённого сыростью. Потом форма обрела очертания. Одежда. Человеческая одежда. Куртка. Джинсы. И внутри этой одежды...

Она сделала шаг ближе, её ботинок хлюпнул в воде.

Это было тело. Мужское. Лежало на боку, лицом к стене. Не двигалось. Но оно не выглядело... мёртвым. Не так, как Петрович, которого она видела раньше. Кожа была не синей, а странного, воскового, почти полупрозрачного оттенка. И она шевелилась. Дышала? Нет. Пульсировала.

Оксана осторожно обошла насос, стараясь не шуметь. Луч света скользнул по спине в куртке, потом вниз, к ногам.

И она увидела их.

Из-под подвернутой штанины, прямо из икры, торчало что-то. Не кость. Не осколок. Что-то тёмное, хитиновое, похожее на сегментированную лапку крупного насекомого. Оно медленно, почти лениво, шевелилось, впиваясь в плоть. Рядом, чуть выше, под кожей бедра, что-то двигалось. Что-то живое, размером с кулак, медленно перекатывалось, растягивая кожу до просвечивающей тонкости.

Оксана почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Её желудок сжался. Это не было убийство. Это было что-то другое. Инкубатор.

Она отпрянула, луч фонаря дёрнулся, выхватив из темноты ещё одну деталь. Рядом с телом, на полу, валялся пустой пластиковый контейнер из-под какого-то химиката. Этикетка была сорвана, но на боку чьей-то дрожащей рукой было выведено шариковой ручкой: «К-7. Не открывать. Образец.»

Туман. Химическая тревога. Образец.

Её мысли неслись, пытаясь сложить пазл, но не хватало самых важных частей. Кто этот мужчина? Откуда образец? Что он делал здесь, в техническом помещении гипермаркета?

И в этот момент тело на полу пошевелилось. Не человек. То, что было внутри. Под кожей на спине что-то резко дёрнулось, кожа растянулась, стала тонкой, как пергамент, и на мгновение Оксана увидела очертания — что-то с множеством ног, сгорбленное, членистое. Потом движение затихло, кожа снова обвисла, но уже не прежней — она была дряблой, пустой, как сброшенная шкурка.

Звук снаружи, сверху, вернул её к реальности. Шаги. Тяжёлые, неспешные. Спускающиеся по лестнице.

Оксана резко выключила фонарь. Абсолютная, густая тьма навалилась на неё, едкая и слепая. Она прижалась спиной к холодному корпусу насоса, её рука судорожно сжала рукоять ножа. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесёт его по всему подвалу.

Шаги приближались. Остановились на последней ступеньке. Послышалось шуршание одежды. Потом щелчок зажигалки.

Вспыхнул огонёк, осветив снизу знакомое, обветренное лицо с холодными глазами.

Виктор.

Он стоял, курил, медленно оглядывая помещение. Его взгляд скользнул по насосам, по трубам, мимо угла, где лежало тело. Казалось, он не заметил. Или сделал вид.

— Ну что, Волкова? — его голос гулко отдался в бетонном подземелье. — Нашла нашу проблему с водой?

Оксана молчала, затаившись в темноте. Она видела оранжевый кончик его сигареты в темноте. Он знал, что она здесь. Чувствовал.

— Или нашла что-то ещё? — продолжил он, сделав шаг вперёд. Его ботинок хрустнул по гравию на полу. Он был всего в нескольких метрах. — Что-то... липкое? Чужое?

Он знал. О боже, он знал, что здесь. Это не было случайностью. Это была вторая часть испытания.

— Выходи, — сказал Виктор тихо, но так, что каждое слово легло на неё гирей. — Покажи мне, что ты нашла. Покажи, на что ты годишься, кроме как стоять и смотреть, как твоих дочерей водят в туман.

Оксана закрыла глаза на секунду. В темноте под веками она увидела лицо Алисы. Пустое. Выжженное. Услышала смешок Сергея. Увидела испуг Полины.

Она включила фонарь.

Луч, дрожащий, вырвал её из темноты и упёрся прямо в Виктора. Он даже не поморщился, только прищурился, затягиваясь. Потом его взгляд медленно, очень медленно, перевёл на то, что лежало в луче света за ней.

Он увидел тело. Увидел шевелящуюся под кожей форму. Увидел хитиновую лапку, торчащую из ноги. Его лицо не изменилось. Ни тени удивления. Ни страха. Только холодная, практичная оценка. Как охотник, нашедший новый вид дичи.

— А, — произнёс он на выдохе, выпуская дым. — Вот и он. Думал, сдох где-то в углу. А он тут, оказывается, плодится.

Он подошёл ближе, не спеша. Остановился рядом с Оксаной, его плечо почти касалось её плеча. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот же стальной холод.

— Знакомься, Волкова. Это наш местный лаборант, Михалыч. Любитель выпить и похалявить. В день тревоги он как раз вёз коробку с образцами из той самой лаборатории на окраине. Видимо, решил, что тут, в подсобке гипермаркета — самое безопасное место переждать. Или спрятать добычу, — Виктор усмехнулся. — Только один образец, говорят, был повреждён. Треснула колба. Он, наверное, и надышался. Или пролил на себя.

Он наклонился, рассматривая пульсирующую под кожей спины форму. Его лицо было в сантиметрах от этого кошмара. — А теперь, похоже, он не просто мёртв. Он — гнездо.

Оксана сглотнула ком в горле. — Что... что в нём?

— Жизнь, — просто сказал Виктор, выпрямляясь. Он бросил окурок в воду, где тот зашипел и погас. — Новая. Голодная. И скоро ей понадобится больше места.

Он повернулся к ней. Его лицо было в сантиметрах. Она чувствовала запах табака, пота и чего-то дикого, звериного. — Ты видела, что они делают с женщинами там, наверху. Это не просто насилие. Это посев. Инкубация. Они ищут тёплые места. Живые.

Оксана отшатнулась, её спина ударилась о насос. — Нет.

— Да, — прошипел он. Его рука молниеносно схватила её за горло, не сдавливая, просто фиксируя. Холодная, шершавая кожа ладони прижалась к её пульсу. — И теперь ты знаешь. Ты видела гнездо. Значит, ты либо со мной, либо — удобрение. Выбирай.

— Я... — её голос сорвался. Глаза бешено метались, ища выход в кромешной тьме за лучом фонаря. Выхода не было. Только вода, трубы и пульсирующее тело за спиной.

— Твои дочки наверху, — напомнил он тихо, почти ласково. — Алиска уже попробовала, что такое закон Клыка. Полинку ждёт очередь. Или не ждёт. Всё зависит от мамы.

Ярость, горячая и слепая, хлынула в неё. Её тело, годами отточенное в спаррингах, напряглось для удара. Колено — в пах. Основание ладони — в кадык. Она просчитала траекторию за долю секунды.

И обмякла.

Потому что увидела в его глазах не вызов, а ожидание. Он ждал этой ярости. Он её спровоцировал. Чтобы было за что сломать окончательно.

— Что ты хочешь? — выдохнула она, и голос её был чужим, сдавленным.

В ответ он просто толкнул её. Несильно. Но точно. Она споткнулась о шланг, фонарь выронила из рук. Он упал в воду, свет замерцал под поверхностью, окрашивая всё в сумасшедшие, прыгающие тени. Виктор шагнул вперёд, наступая на луч, погружая их в полумрак.

— Хочу посмотреть, — сказал он. — На что годится наша участковая. Не в форме. Не с жетоном. Голая.

Оксана замерла. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. — Нет.

— Тогда кричи, — пожал плечами Виктор. Он начал расстёгивать свою потрёпанную камуфляжную куртку. Медленно. — Позови своих дочек на помощь. Давай. Пусть спустятся. Увидят это. Увидят, как мама выбирает между своей гордостью и их шкурой.

Горло её сжалось. Крик застрял где-то глубоко внутри, превратившись в беззвучный спазм. Она стояла, сжав кулаки, ногти впивались в ладони, проступала влага — кровь или пот. Сверху, сквозь перекрытия, донёсся приглушённый смех. Мужской. Чужой.

Виктор сбросил куртку на сухую трубу. Потом взялся за пряжку ремня. Металл звякнул в тишине.

— Сама, — сказал он. — Или я порву. Выбор есть, Волкова. Маленький, но есть.

Слёзы, жгучие и ядовитые, подступили к глазам. Она их не выпустила. Сглотнула и их, вместе с комом унижения. Её пальцы, одеревеневшие, потянулись к пуговицам рубашки. Движения были механическими, как у робота. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Холодный, сырой воздух подвала коснулся кожи груди, живота. Она сбросила рубашку, стояла в лифчике и штанах, покрытая мурашками. Её тело, подтянутое, сильное, с чёткими линиями мышц, казалось сейчас не оружием, а просто мясом. Уязвимым.

— Всё, — приказал он, не отрывая взгляда.

Она расстегнула бюстгальтер. Ткань соскользнула, обнажив грудь. Соски сразу же затвердели от холода и страха. Она зажмурилась.

— Смотри на меня, — его голос прозвучал прямо перед ней. Он уже подошёл. — Я сказал — смотри.

Она открыла глаза. Его лицо. Шрам над бровью. Холодные, оценивающие глаза, которые скользнули вниз, по её телу, изучая каждую деталь. Не с вожделением. С интересом охотника, разделывающего тушу.

Его рука поднялась. Она вздрогнула, ожидая удара, щипка, боли.

Он просто провёл тыльной стороной пальцев по её ключице. Медленно. От плеча к центру. Кожа под его прикосновением горела.

— Сильная, — пробормотал он, как бы про себя. — Выносливая. Хорошая самка. Жаль, старая уже.

Унижение ударило, как пощёчина. Она стиснула зубы, чтобы не зарычать.

— Штаны, — напомнил он.

Она расстегнула ширинку, стянула полицейские брюки вместе с нижним бельём. Стояла перед ним полностью голая, в луже ледяной воды, дрожа мелкой, предательской дрожью. Руки instinctively прикрыли лоно. Он хмыкнул.

— Руки прочь. Я должен видеть товар.

Она опустила руки, сжав их в кулаки по швам. Её взгляд упёрся в его грудь. В тёмные волосы, шрамы, грязь под ногтями.

Он наклонился. Его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обожгло её шею. — Теперь на колени.

— Нет, — вырвалось у неё, последний островок сопротивления.

В ответ его рука вцепилась ей в волосы, короткие, жёсткие. Резко дёрнула вниз. Боль, острая и унизительная, заставила её вскрикнуть. Она рухнула на колени в ледяную воду. Хлюпнуло. Холод обжёг кожу.

— Вот так лучше, — сказал он сверху. Его руки расстегнули ширинку. Он не торопился. Вытащил свой член. Он уже был возбуждён, твёрдый, отвратительно живой на фоне этого бетонного ада. Оксана отвернулась, её взгляд упал на мерцающий в воде фонарь, на пульсирующее тело лаборанта в двух метрах.

Её подбородок схватили, резко повернули обратно. Заставили смотреть.

— Лижи, — приказал Виктор, проводя головкой по её сжатым губам. Кожа была горячей, шершавой. Запах мужчины, соли, немытого тела ударил в нос.

Она сжала губы плотнее. В глазах стояли слёзы ярости, которые наконец прорвались и потекли по щекам, смешиваясь с водой и грязью.

— Лижи, или я поднимусь наверх и приведу сюда Полину. Пусть она посмотрит, как это делается. А потом займёт твоё место.

Внутри неё что-то оборвалось. С треском. С последним судорожным вздохом она открыла рот.

Он вошёл. Не глубоко. Просто протёр головкой по её языку, по нёбу. Вкус была солёный, горький, чужой. Она задыхалась, её тело рвало наружу сухими спазмами. Но она не отодвигалась. Держала рот открытым, пока он медленно, методично водил своим членом по её губам, щекам, подбородку, размазывая слюну и слёзы.

— Глотай, — скомандовал он, и его движения стали резче.

Она попыталась. Горло сжалось, её вырвало. Прозрачная слизь капнула в воду. Виктор рассмеялся коротко, беззвучно.

— Ничего. Научишься.

Потом он отстранился. Вытащил член из её рта. — Встань. Повернись. Обопрись о насос.

Она поднялась. Ноги не слушались, подкашивались. Она повернулась, упала грудью и животом на холодный, покрытый ржавчиной корпус насоса. Металл обжёг кожу ледяным прикосновением. Она слышала, как он плюнул в ладонь, слышала влажный звук, когда он намазывал слюну на себя.

Его руки грубо раздвинули её ягодицы. Большой палец всунулся внутрь, сухо, резко. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в металл.

— Сухая, — констатировал он. — Страх. Ненависть. Всё равно.

И он вошёл. Не с размаху. Медленно, с непреодолимой силой, разрывая её. Боль была белой, ослепляющей. Она закричала, крик разнёсся по подвалу, ударился о стены и вернулся эхом. Он не останавливался. Входил глубже, пока не упёрся в самое дно. Его живот прижался к её ягодицам, его руки обхватили её бёдра, впиваясь пальцами в плоть.

— Вот... вот твой закон, Волкова, — прохрипел он ей в ухо, начиная двигаться. Короткие, жёсткие толчки, выбивающие из неё воздух. — Закон силы. Закон Клыка. Твой муж его не понял. И сдох. Ты поняла?

Она не отвечала. Она плакала. Беззвучно, трясясь в такт его толчкам. Слёзы лились ручьями, капали на ржавый металл. Боль постепенно притуплялась, превращаясь в далёкое, глухое жжение. Её сознание отплывало, пытаясь спрятаться где-то в уголке черепа. Она смотрела сквозь слёзы на пульсирующее тело лаборанта. На хитиновую лапку, которая медленно шевелилась. Это было проще. Смотреть на этот кошмар, чем чувствовать тот, что творился с ней.

Он ускорился. Его дыхание стало хриплым, горячим у неё на шее. Одна из его рук отпустила её бедро, скользнула вперёд, впилась в её лобок, нашла клитор. Грубо, без всякого ритма, просто надавил и тер.

— Кончай, сука, — прошипел он. — Кончай, когда тебя трахают твои враги. Покажи, какая ты на самом деле грязная.

И самое страшное — её тело, преданное и продажное, откликнулось. Сквозь боль, сквозь отвращение, из глубины поднялся тёплый, предательский спазм. Она застонала — не от удовольствия, от ужаса перед самой собой.

Это и стало его триггером. Он издал короткий, звериный рык, вдавил её в насос ещё сильнее и замер, изливаясь внутрь неё. Горячая, липкая волна заполнила её. Она чувствовала каждую пульсацию, каждый последний толчок его ненависти.

Он пробыл внутри ещё несколько секунд, потом вытащил себя. Что-то тёплое и жидкое потекло по её внутренней стороне бедра. Он отступил, тяжело дыша.

Оксана не двигалась. Прижалась лбом к металлу, глаза закрыты. Внутри была пустота. Выжженная, чёрная пустота.

Он одернул одежду, застегнул ширинку. Потом поднял с пола её рубашку, бросил ей на спину.

— Одевайся.

Его голос был снова спокоен, деловит. Как будто ничего не произошло. Как будто он только что осмотрел склад.

Она медленно, как старуха, сползла с насоса. Подняла рубашку, надела её на мокрое, замерзающее тело. Не стала искать лифчик, штаны. Просто застегнула пуговицы дрожащими пальцами. Ткань прилипла к коже там, где он её... там, где она была грязной.

Виктор подошёл к телу лаборанта, пнул его ботинком. Существо под кожей дёрнулось в ответ. — Его надо сжечь. Вместе с тем, что внутри. Сегодня ночью. Ты сделаешь это.

Она молча кивнула, не поднимая глаз.

— И запомни, — он подошёл вплотную, опустил голову, чтобы его слова легли прямо в ухо. — Теперь ты моя. Твоя плоть это помнит. Твои дочки — мои. Этот подвал, этот труп — наша тайна. Скажешь кому-нибудь — начну с Полины. Не с насилия. Сначала просто отрежу палец. Потом ещё один. Понятно?

— Понятно, — прошептала она. Голос был чужим, плоским.

Он похлопал её по щеке, почти отечески. — Молодец. Теперь можешь идти. Вернись к дочкам. Сыграй роль сильной мамы. У тебя получается.

Он повернулся и пошёл к лестнице, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались в тишине.

Оксана осталась стоять одна в полутьме, рядом с пульсирующим трупом, в запахе секса и разложения. Она медленно опустилась на корточки, обхватила себя руками и начала тихо, бесконтрольно трястись. Ни звука. Только судорожные вздохи и стук зубов о зубы.

Наверху, сквозь перекрытия, снова донёсся смех. И чей-то испуганный, детский плач.

Алиса сидела на коробках с консервами, прислонившись спиной к холодному металлу стеллажа. Руки обхватывали колени, подбородок уткнулся в них. Перед глазами плясали пятна — от яркого, немигающего света ламп дневного света. Она пыталась заставить их сфокусироваться на чём-то реальном. На трещине в плитке пола. На этикетке банки с горошком. На чьих-то грязных кроссовках, проходящих мимо.

Но реальность уплывала. Её заменяло другое. Плотная, серая стена тумана за дверью погрузочной. Холодный металл косяка под её ладонью, когда Сергей толкнул её вперёд. Его дыхание — с запахом перегара и дешёвых чипсов — у неё над ухом.

«Иди, героиня. Проверим, чему тебя в академии научили».

Она пошла. Не потому что испугалась его. Испугалась она взгляда Виктора. Того, как он смотрел на мать. Как будто уже всё решил. И этот взгляд сказал ей больше, чем любой приказ. Невыполнение означало бы слабость. А слабость здесь...

Туман обнял её мгновенно. Он был не просто влажным. Он был живым. Липким. Он цеплялся за кожу, за волосы, лез в лёгкие тяжёлыми, сладковатыми парами. Видимость — ноль. Она вытянула руку перед собой — и не увидела кисти. Паника, острая и слепая, ударила в солнечное сплетение. Она замерла, слушая.

Тишина. Густая, глухая, давящая. Ни ветра, ни звуков с улицы. Только собственное сердце, колотящее в висках. И где-то рядом — частое, поверхностное дыхание Сергея. Он не отходил. Чувствовала его присутствие в полушаге сзади. Чувствовала его страх. Он пах кислым потом.

Потом — шорох. Не сбоку. Сверху. Что-то скользкое, быстрое прошелестело по крыше навеса над погрузочной. Алиса вскинула голову, сжала кулаки, приняла стойку — автоматизм, вбитый сотнями часов тренировок. Бесполезный автоматизм.

Сергей ахнул. Резко, по-бабьи. И схватил её. Не за руку. Схватил сзади, обхватил обеими руками, прижал к себе спиной. Его тело тряслось.

«Пусти», — прошипела она, пытаясь вырваться. Но он впился мёртвой хваткой, его пальцы вдавились ей в рёбра.

«Тихо, дура, тихо...» — его шёпот был истеричным.

Шорох повторился. Ближе. И к нему добавился новый звук. Мокрый, чавкающий. Как будто что-то большое и мягкое переставляло конечности по асфальту. Алиса задрала голову выше, вглядываясь в молочно-серую пелену над собой. На мгновение туман словно поредел. Она увидела очертания. Длинное, сегментированное тело, тёмное и блестящее, как мокрая кора. Множество тонких, суставчатых лапок, цепляющихся за кровлю. И вниз, из клубка этого тельца, свисало нечто. Длинное, гибкое, похожее на хобот или щупальце. Оно медленно раскачивалось, вынюхивая воздух.

Оно свисало прямо над головой Сергея.

У Алисы перехватило дыхание. Она перестала дёргаться. Замолчал и он. Они замерли, слившись в один дрожащий комок страха.

Щупальце опустилось ниже. Коснулось волос Сергея. Он затрясся сильнее, издал сдавленный стон. Сухое, хитиновое касание поползло по его виску, к щеке. Алиса чувствовала каждое движение этой твари через его тело, прижатое к её спине.

Потом щупальце остановилось. Задержалось. И начало двигаться дальше — не к нему. К ней. Оно скользнуло по её плечу, обвило шею. Было холодным и шершавым, как наждачная бумага. Она зажмурилась.

Оно исследовало линию её челюсти, уголок губ. Движения были нежными, почти любопытными. Потом кончик упёрся ей в губы, надавил. Требуя.

«Нет», — мысль была ясной и ледяной. Но её тело, парализованное ужасом, не слушалось. Губы сами разомкнулись под этим холодным, неживым давлением.

Щупальце проникло в рот. Неглубоко. Оно было тонким, гибким. На вкус — как ржавая вода и грибная плесень. Оно провело по её языку, пощупало зубы. Алиса стояла недвижимо, глаза широко открыты, глядя в туман, чувствуя, как по её подбородку стекает слюна. Унижение жгло щёки огнём, но сильнее был страх. Животный, всепоглощающий.

Рядом с ней Сергей дышал, часто и прерывисто. Он видел. Он всё видел. И он не двигался, чтобы помочь. Он просто держал её, используя как щит.

Щупальце выскользнуло из её рта. Повисло в воздухе перед её лицом, качаясь, как змея перед ударом. Потом, резким движением, оно рвануло в сторону — к Сергею. Обвилось вокруг его горла. Не сдавливая. Просто обхватило.

Сергей издал булькающий звук. Его руки разжались. Он отшатнулся от Алисы, захрипел, схватился за шершавую петлю на своей шее. Щупальце потянуло. Медленно, неумолимо. Его оторвали от Алисы, потащили в туман, в сторону от двери.

«Нет... нет, помоги...» — его голос был сиплым, полным детского ужаса.

Алиса стояла на месте. Ноги были ватными. Она смотрела, как его силуэт растворяется в серой мгле. Как он бьётся, хрипит. Как его ноги скользят по асфальту. Помощь. Надо было помочь. Ударить. Что-то сделать. Она — будущий офицер полиции. Её отец...

Отец погиб, пытаясь помочь.

Мысль ударила, как ножом под рёбра. Она парализовала сильнее страха.

И в этот момент из тумана, справа, донёсся другой звук. Не чавканье. А голос. Женский. Странный. Не крик боли, а... стон. Длинный, прерывистый, в котором не было уже ни страха, ни борьбы. Только покорность. И глубокая, животная боль. К этому стону присоединился другой. И ещё. Целый хор.

Алиса обернулась на звук. Туман там колыхался, двигался. Она различила смутные очертания. Несколько крупных, тёмных существ, низко склонившихся над чем-то... над кем-то. Мелькнула чья-то бледная, закинутая рука. Чья-то нога, дёргающаяся в судороге.

Это были те, кто ушёл с отцом Артемием. Женщины.

Её вырвало. Резко, без предупреждения. Она согнулась пополам, её желудок, пустой уже несколько часов, выплюнул жёлтую горькую слизь. Она плевала, давилась, слёзы текли из глаз, смешиваясь со рвотой на асфальте.

Когда спазм прошёл, она выпрямилась, вытерла рот тыльной стороной ладони. Дрожала вся, мелкой, неконтролируемой дрожью. Она посмотрела в ту сторону, куда утащили Сергея. Там теперь была только стена тумана и тишина. Посмотрела в сторону стонов. Они продолжались. Монотонные, ужасающие.

А потом она просто развернулась и пошла обратно. К тусклому прямоугольнику света — открытой двери в погрузочную. Шла медленно, не бежала. Её ноги подкашивались, но она не упала. Переступила порог. Увидела лица. Мать. Полину. Виктора, курящего в стороне. Все смотрели на неё.

«Где Сергей?» — кто-то спросил.

Алиса ничего не ответила. Она прошла мимо всех, села на коробки. Отвернулась. И замолчала. Навсегда, как ей тогда казалось.

Теперь, сидя в относительной безопасности главного зала, это воспоминание вернулось. Оно жило у неё под кожей. Вкус ржавчины и плесени во рту. Ощущение того шершавого щупальца на языке. И тот стон. Этот женский стон.

Она сжала колени так сильно, что кости затрещали. Нужно было думать о чём-то другом. О плане. О выживании. Но мозг, предательский, возвращался к одному. К матери. Куда она ушла с Виктором? Что они делали так долго в подвале?

Алиса украдкой посмотрела на дверь в подсобное помещение, откуда вела лестница вниз. Дверь была закрыта. Мать ещё не вернулась. Прошло много времени. Слишком много.

Рядом ёрзала Полина. Сестра пристроилась на соседней коробке, поджав под себя ноги. Она пыталась что-то говорить, шутить, но шутки получались плоскими и сразу обрывались. Её глаза, обычно такие живые, были большими и испуганными. Она постоянно поглядывала на группу браконьеров, на хулиганов, оставшихся без Сергея — те теперь держались ещё ближе к Виктору, как щенки.

«Алис...» — начала Полина шёпотом.

«Не сейчас», — отрезала Алиса. Голос прозвучал резче, чем она хотела.

Полина смолкла, обиженно поджала губы. Потом её взгляд упал на руки Алисы. «У тебя... у тебя кровь под ногтями».

Алиса разжала пальцы, посмотрела. Да. Под ногтями засохли тёмно-коричневые полоски. Земля? Нет. Это была ржавчина с того косяка двери. И, возможно, что-то ещё. Она резко потерела пальцы о грубую ткань джинсов.

В этот момент дверь в подсобку скрипнула. Открылась.

Вышла Оксана.

Алиса замерла, наблюдая. Мать двигалась странно. Медленно, осторожно, как будто боялась расплескать что-то внутри себя. Её форма, обычно такая безупречная, была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем нужно. Волосы, короткие и чёрные, казались влажными у висков. Лицо было маской. Бледной, неподвижной, вырезанной из мрамора. Но глаза... глаза были пустыми. В них не было ни привычной ярости, ни даже страха. Было ничего.

Она прошла через зал, не глядя ни на кого. Направлялась к ним, к дочерям.

Виктор, сидевший на своём троне из ящиков с водкой, поднял на неё взгляд. Не сказал ни слова. Просто наблюдал. Уголок его рта дрогнул в намёке на что-то, что не было улыбкой.

«Мама!» — Полина сорвалась с места, бросилась к ней.

Оксана остановилась. Позволила младшей дочери обхватить себя за талию, прижаться. Но её руки не поднялись, чтобы ответить на объятие. Они висели вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.

«Где ты была? Что случилось? Ты вся мокрая...» — Полина затараторила, запрокинув голову, вглядываясь в материнское лицо.

«Всё в порядке, Поля», — сказала Оксана. Голос был тихим, ровным. Слишком ровным. В нём не было ни одной привычной резкой ноты. «Просто... проветривалась. В подвале душно».

Алиса медленно поднялась с коробок. Она не подходила ближе. Стояла в трёх шагах, изучая мать. Запах. От неё пахло сыростью. Плесенью. И чем-то ещё. Слабым, едва уловимым, но знакомым. Мужским потом. Табаком. И чем-то металлическим, что она не могла опознать.

«Что он с тобой сделал?» — спросила Алиса прямо. Шёпотом, но так, чтобы слышала только мать.

Оксана встретилась с ней взглядом. На секунду в этих пустых глазах что-то мелькнуло. Что-то тёмное и бездонное, от чего у Алисы похолодело внутри. Потом это исчезло.

«Ничего, Алиса. Дела, которые нужно делать. Чтобы мы выжили», — она аккуратно высвободилась из объятий Полины, положила руку ей на голову. Жест был механическим. «Садитесь. Экономьте силы».

Она сама опустилась на свободную коробку, откинулась на стеллаж. Закрыла глаза. Словно выключилась.

Алиса не отводила от неё взгляда. Каждая клетка её тела кричала, что мать лжёт. Что случилось что-то ужасное. Что-то, что сломало её. Оксану Волкову, которую не могли сломать полгода тоски, всеобщее презрение и смерть мужа, сломало за полчаса в подвале с этим браконьером.

И если сломали её... то что будет с ними?

Внезапно снаружи, из тумана, донёсся новый звук. Не крик, не чавканье. А что-то вроде гула. Низкого, вибрирующего, на грани слышимого. Он шёл со всех сторон сразу. Стеклянные витрины гипермаркета ответили ему лёгким, звенящим дрожанием.

По залу прокатилась волна напряжённой тишины. Даже браконьеры перестали перешёптываться. Все замерли, вглядываясь в затянутые мешковиной и заставленные стеллажами окна, за которыми клубилась вечная серая мгла.

Гул нарастал. Приближался.