Она включила фильм — что-то классическое, с неспешным сюжетом и красивой музыкой, но экран служил лишь источником мягкого, мерцающего света. Леша откинулся на подушки, и она естественным жестом устроилась под его боком. В своем облегающем платье она казалась ему невероятно притягательной. Его рука, ещё тяжелая от усталости, легла ей на плечо, медленно соскальзывая вниз по матовой ткани платья. Он чувствовал под пальцами тепло её кожи и упругость форм, которые платье так выгодно подчеркивало. Мама положила голову на грудь своему сыну, и её светлые волосы рассыпались по его плечу, пахнущие чистотой и домашним уютом. Они продолжали смаковать вино, беззвучно проглатывая рубиновую жидкость, в полумраке зала казавшаяся почти чёрной. Мама откусила конфету, и на губы брызнул ликер, содержавшийся внутри. Она быстро смахнула капельки пальцем и облизнула его. Лёша стал свидетелем этой мимолетной горячей сцены, от которой у него перехватило дыхание. По злой иронии, именно в этот момент в фильме наступил момент, когда вся музыка стихла, уступив место прерывистому дыханию и шелесту снимаемой одежды. Камера крупным планом фиксировала сплетение рук и дрожь кожи, создавая интимность, которая мгновенно заполнила их маленькую гостиную.

Поначалу в воздухе повисла неловкость. Парень почувствовал, как к лицу прилила кровь — это была странная смесь юношеского смущения и острого, взрослого осознания того, кто сидит рядом с ним. Мама чуть напряглась, но не отодвинулась. Напротив, её дыхание стало глубже и синхроннее с тем, что доносилась из колонок. Сын заметил как её грудь стала вздыматься чаще, подчеркивая пышные аппетитные формы. Чтобы скрыть волнение, он потянулся к бокалу, но его пальцы столкнулись с её рукой. На этот раз никто не отстранился. Контакт длился секунду, две, пока их пальцы не переплелись окончательно. Кожа к коже.

Она медленно повернула голову к нему. На её лице больше не было материнского спокойствия — в светлых глазах отражалось мерцание экрана и то самое “винное” томление, вырывавшееся на свободу.

— Фильм стал слишком... откровенным, — прошептала она, и её голос слегка дрогнул, выдавая нарастающее возбуждение.

— Дело не в фильме, ­— ответил сын матери. — Дело в том, что я весь вечер только и думаю о том, как это платье сидит на тебе.

— Милый, что ты говоришь...

Это смелое признание стало сигналом. Смущение испарилось, сгорев в пламени, которое нарастало в них. Его рука, до этого мирно лежавшая на её плече, переместилась к шее, а большой палец нежно очертил линию её нижней губы.

Она прикрыла глаза и издала тихий звук, который был одновременно и вздохом облегчения, и призывом. Её мягкое податливое тело само потянулось к нему. Парень почувствовал, как его ладонь скользит по изгибу её бедра, сминая складки платья, ощущая под ним жар и жизнь. Она неотрывно смотрела ему в глаза, пытаясь понять, блефует ли он. Но сын видел в них лишь негласное приглашение. Теперь между ними не было “просто ужина” или “просто ужина”. Была только нарастающая пульсация, предвкушение и осознание того, что их скромная квартира сейчас превратится в эпицентр самой фантастической ночи в их жизни.

Сын притянул мать к себе, и когда его губы коснулись её, это было медленно, почти тягуче. Поцелуй походил на первое знакомство с дорогим вином — осторожное, изучающее, раскрывающее букет. На губах матери чувствовалась терпкая сладость и тепло.

Она тихо выдохнула, попытавшись чуть отстраниться, её ладони уперлись ему в грудь.

— Подожди...мы не можем...Это неправильно — прошептала она, но её голос сорвался. В этом сопротивлении не было твердости, только последняя попытка сохранить благоразумие.

— Неправильно подавлять любовь. Не спорь с тем, что мы оба чувствуем. Ведь ты сама этого хочешь, мама. — парировал сын.

Его напор был мягким, но неумолимым. Под его уверенными ласками она почувствовала как последние капли льда внутри тают. Её руки, только что удерживающие его, скользнули вверх, зарываясь в его волосы, притягивая его ближе. Поцелуи стали глубже, жарче, превращаясь из дегустации в жадное утоление жажды.

Когда его руки начали более смело изучать линии её тела, женщина прерывисто вздохнула. Это платье, которое он так просил надеть, теперь казалось ей слишком тесным, слишком мешающим. Она чуть отстранилась, её глаза блестели в полумраке, а на щуках играл яркий румянец возбуждения.

— Оно... оно слишком плотное, — прошептала она, и в ее взгляде смешалась зрелая страсть и юная беззащитность. — Помоги мне... сними его.

Он завел руки ей за спину. Тихий звук расходящейся молнии в тишине зала прозвучал как команда “старт”. Парень действовал осторожно, но его пальцы подрагивали от нетерпения. Он медленно стягивал ткань с её плеч, освобождая светлую, сияющую в сумраке коже. Каждая новая открытая деталь её тела — мягкая линия плеча, ложбинка на спине, изгиб её пышного бедра — заставлял его дыхание замирать.

Когда платье окончательно опало к ногам, оставив её в одном лишь белье, поток их общего желания стал неудержимым, не оставляя место словам и сомнениям

Он осторожно повалил её на мягкие подушки дивана, и в этом движении было столько же силы, сколько и благоговения перед её красотой. Всё началось медленно. Поцелуи сына были горячими и влажными, оставляя на коже невидимый след страсти. Сначала сын вернулся к её губам, закрепляя их союз, а затем переместился к чувствительной коже на шее. Дыхание молодого парня обжигало, а легкие укусы заставляли выгибаться и стонать, впиваясь пальцами в сильные плечи.

Спустившись ниже, он задержался в ложбинке между грудей, вдыхая аромат тела, смешанный с тонкими нотками духов. Его пальцы уверенно нащупали застежку бюстгальтера. Короткий щелчок — и последняя преграда пала.

Он накрыл одну грудь всей ладонью, а губами начал дразнить потяжелевший сосок. Мать издала долгий, горловой стон, её голова откинулась назад, а светлые волосы разметались по пледу. Он ласкал её медленно, смакуя каждое движение, словно это и было то самое драгоценное вино, к которому он так долго стремился.

Его поцелуи становились всё более требовательными, когда он начал спускаться ниже. Её животик — мягкий, округлый и невероятно женственный, надолго задержал его внимание, но впереди был самый заветный предел, пересекая который любой мужчина завоевывает свою женщину. Руки сына мягко развели её колени. Она была уже полностью готова, её кожа в этом сокровенном месте была влажной и горячей. Когда он опустил голову к её промежности, женщина судорожно вздохнула, хватаясь за край дивана. Парень действовал уверенно, используя свой юношеский пыл и её ответную зрелую жажду. Его язык и пальцы сплетались в сложном ритме, заставляя её бедра ритмично двигаться ему навстречу.

Сын начал действовать одновременно пальцами и языком. Пока его пальцы медленно, растягивая удовольствие, проникали внутрь, исследуя упругие стенки влагалища, его язык нашел главную цель — напряженный, пульсирующий клитор. От ласк сына мама становилась все более влажной. Естественная смазка, горячая скользкая, делала его движения почти бесшумными и невероятно точными. Его язык скользил по малым половым губам, которые налились кровью и стали темно-розовыми, чувствительными к малейшему дуновению. Её таз непроизвольно приподнимался, пытаясь прижаться к его лицу ещё плотнее. Он добавил интенсивности, чередуя широкие, вылизывающие мазки с быстрыми, точечными прикосновениями, кончиком языка к самому центру её удовольствия. Женщина была на пределе потери рассудка.

— Нет...— прерывисто выдохнула она, и это слово потонуло в её собственном всхлипе. Мама попыталась слабо оттолкнуть сына за плечи, но её пальцы вместо этого судорожно впились в его мускулы, притягивая ещё ближе. — Нет, я. .. я не могу...больше...

Это “нет” было эхом старых запретов. В то же время её бедра начали совершать круговые, жадные движения, а мышцы внутри ритмично сжимались вокруг его пальцев, умоляя не останавливаться. Мама запрокинула голову, впиваясь зубами в подушку, чтобы не закричать слишком громко, пока сын продолжал свою методичную атаку.

Наконец, напряжение, копившееся в ней годами спокойной и размеренной жизни, достигло критической массы. В ту секунду, когда язык сына в последний раз остро и точно коснулся разбухшего клитора, плотина рухнула. Оргазм накрыл её не одной вспышкой, а серией мощных, пульсирующих волн. Первая волна заставила её мышцы судорожно сжаться вокруг его пальцев, вторая — обрушилась теплым током от низа живота к самым кончикам пальцев ног. Она содрогалась в его руках, теряя связь с реальность, пока каждая клетка её зрелого тела вибрировала в такт безумному ритму. На пике этого экстаза природа взяла своё. Женщина не смогла сдержать поток собственного возбуждения; горячая, прозрачная влага — накопленный нектар её желаний — выплеснулась, заливая его лицо и ладони. Это было высшее проявление её честности перед ним, знак того, что она отдала ему всё до последней капли...

Сын не отстранился. Напротив, он жадно слизывал капли её соков, собирая их так трепетно как только мог. Он решил дать ей короткую передышку, но его рука осталась там, меж бёдер, медленно и успокаивающе поглаживая разгоряченную кожу промежности, помогая вернуться ей в этот мир.

Сын наклонился к её уху, его голос стал ещё тише, приобретая опасную, искушающую глубину.

— Ты ведь знаешь, что это было только начало? — прошептал он и его пальцы совершили едва заметное, но очень многозначительное движение. — Мы зашли далеко, но я чувствую, что ты готова пойти со мной ещё глубже. Туда, куда ты никогда не пускала даже свои мысли.

Она открыла глаза, в которых всё ещё плавал туман экстаза.

— О чем ты...— её голос дрожал. — Мы и так... это уже слишком. Ты мой сын! Это всё неправильно. Это табу!

— Именно в этом и есть вкус жизни, мама, — он улыбнулся, и в его взгляде блеснуло что-то тёмное, властное. — Самое сладкое вино — то, что растет на запретном склоне. Я хочу сломать последнюю стену между нами. Хочу, чтобы ты позволила мне то, что считается “грязным” или невозможным, аморальным и извращенным в нашем привычном мире. Хочу полностью подчинить себе твой покой и превратить его в твой крик.

Алексей сам не понимал, откуда у него такие речи. Слова были чужды его натуре, но они вырывались так легко, а их значение носило оттенок его самых сокровенных фантазий. Фантазий, которых он побаивался.

— Но это... это запрещено, — выдохнула она, чувствуя, как от его слов новая, ещё более острая волна возбуждения начинает зарождаться глубоко внутри, несмотря на только что пережитый пик. — Если кто-то узнает, что мы... что я позволяю тебе...

— Никто не узнает, — отрезал он, прижимаясь к ней всем телом. — Это останется в этом бокале. Только ты, я и то, что скрыто за гранью приличий.

Мама молчала, но её бедра, послушные его руке, снова начали медленно двигаться в такт его словам, подтверждая, что она готова разбить любые цепи и оковы табу, чтобы освободить тёмную, запретную энергию.